2. Гуманистическая философия истории

2. Гуманистическая философия истории

 

Естественно, что такой современный диалектический метод марксизма не может не акцентировать и ряда ранее относительно слабо развитых сторон марксистской философии истории. Прежде всего, это понимание крайней ограниченности сталинской версии формационного подхода («пятичленка», однозначный акцент на том, что развитие производительных сил приводит к смене общественно-экономических формаций, а базис определяет надстройку, грубый классовый подход к анализу любых общественных событий и т.п.), который оказывается сугубо недостаточен для исследования современной социальной динамики.

Впрочем, парадоксом является то, что большинство серьезных исследователей, которые все же (вопреки внеисторической методологии позитивизма и постмодернизма) берутся исследовать качественные изменения в экономической жизни, как правило, так или иначе, используют те или иные из этих упрощенных подходов (наиболее часто - тезис об определяющем влиянии технологических изменений на экономику и институты1).

Между тем, начиная с середины прошлого века и в России, и за рубежом в гуманистической философии истории (имена основных авторов мы упомянули выше) марксизм сделал ряд важных новых акцентов.

Начнем с того, что для постсоветского марксизма характерно переосмысление ортодоксальных представлений о структуре общества (производительные силы, определяющие производственные отношения и базис, определяющий надстройку). Прежде всего, мы унаследовали от творческого марксизма ХХ века признание активной роли национальных, политических, социо-культурных факторов, в основе своей определяемых «базисом», но оказывающих в определенные периоды времени (прежде всего, в периоды радикальных трансформаций, когда базисная детерминация ослаблена - старая система производственных отношений уже разрушена, а новая еще не сложилась) решающее воздействие на общественное развитие. Постсоветский марксизм добавил к этому анализ причин и последствий возрастания роли этих факторов в период «заката» экономической общественной формации (что косвенно отражается в неслучайно возросшей ныне популярности «цивилизационного» подхода), когда в полной мере разворачивается переход «по ту сторону» материального производства, происходящий, однако, в превращенных формах глобальной гегемонии капитала.

Именно этот процесс, как показано в наших исследованиях, создает видимость «столкновения цивилизаций». За ней, однако, скрывается иное содержание, а именно - противоречия субъектов и объектов гегемонии глобального капитала, где первые монополизировали высокие технологии, институты экономического (ТНК, МВФ, ВТО...) и политического (НАТО) господства, информационно-образовательные и масс-культурные каналы манипулирования, обрекая вторых (прежде всего - беднейшие и относительно самостоятельные страны Второго и Третьего миров (от Югославии до Ирака, Ирана и т.п., включая в будущем, возможно, Россию) на поиск альтернатив в реакционно-добуржуазных формах религии и традиций - единственно не монополизированных глобальным капиталом формах общественной жизни. Поскольку же господство первых имеет видимость доминирования западной цивилизации, а обособление вторых - борьбы за сохранение традиционных ценностей восточной, постольку названные противоречия и получают видимостную окраску столкновения цивилизаций, за что и хватаются стремящиеся не различать содержание и формы исследователи-позитивисты.

Соответственно, постсоветский марксизм предполагает критическое восстановление классического положения о диалектическом взаимодействии производительных сил и производственных отношений, когда в рамках одной и той же формации происходит развитие производительных сил (в том числе, и их существенные изменения, например, переход от простой кооперации и мануфактуры к индустрии, от формального к реальному подчинению труда, описанный еще в «Капитале»), вызываемое противоречиями господствующих производственных отношений. Последние способствуют большему или меньшему (в этом, в частности, мера их прогрессивности) стимулированию прогресса производительности труда. Существенно при этом, что каждая исторически конкретная система производительных сил создает свои особые формы прогресса производительных сил (например, капитализм стимулирует, прежде всего, рост вещного богатства и утилитарного потребления), а так же границы и пределы последнего. Но это все лишь подзабытый классический марксизм. Ключевым же вопросом современного марксизма в этом поле становится проблема форм, потенциала и границ прогресса постиндустриальных технологий в условиях глобального капитализма2. И здесь авторы в своей книге (прежде всего, в I части) доказывают, что этот новый тип производительных сил (и глобальные проблемы, с ним связанные) исчерпывает возможности прогресса в рамках не только капитализма, но и всей экономической общественной формации («царства необходимости», предыстории), создавая возможность и необходимость перехода к новому типу общественного развития («царству свободы»).

Базируясь на обновленных представлениях о структуре социума, постсоветский марксизм выдвигает и раскрывает положение о принципиально более сложной, нежели сталинская «пятичленка», периодизации общественного развития с выделением периодов личной и вещной зависимости (по критерию основного производственного отношения - соединения работника со средствами производства, опосредованного отношениями внеэкономического принуждения или капиталистической, «экономической» эксплуатации, предполагающей овещнение человеческих отношений), а так же свободной индивидуальности. Еще более важен для нас акцент на процессе перехода от эпохи господства материального производства и отчужденных экономических отношений («царства необходимости») к новому обществу, лежащему «по ту сторону» (К.Маркс) этих отношений («царству свободы»). Этот переход, внешние формы которого фиксируются теориями постиндустриального (информационного и т.п.) общества3, является ключевым пунктом исследования всех современных процессов, так что мы можем сказать: если классический марксизм вырос на базе исследования противоречий, пределов и объективно возможных путей снятия капитализма, то постсоветский марксизм вырастает на базе исследования противоречий, пределов и объективно возможных путей снятия мира отчуждения в целом («царства необходимости»)4.

Данный подход позволяет раскрыть характерное для «царства необходимости» фундаментальное противоречие исторического процесса. Это противоположность между, с одной стороны, господством в условиях «царства необходимости» системы отношений отчуждения, превращающих человека в марионетку объективных сил (разделения труда, личной зависимости, рынка, капитала и государства...) и, с другой стороны, творчеством (в материальном производстве, культуре, общественной жизни) как родовым свойством человека, способным изменять этот мир по законам Истины, Добра и Красоты, обеспечивая технический, научный и культурный прогресс, совершая революции и реформы, позволяющие преодолеть рабство и крепостничество, колониализм и ужасы дикого капитализма с его 14 часовым рабочим днем и «кровавым законодательством»...

Тем самым постсоветский марксизм не только восстанавливает в полемике с постмодернизмом классический марксистский критерий прогресса - свободное всестороннее развитие личности, - но и показывает, что этот критерий в современную эпоху становится не только абстрактным социально-нравственным императивом, восходящим к Аристотелю и Канту, но и практически актуальным критерием экономико-социально-политических действий. В самом деле, переход к обществу, основанному на превращении творческой деятельности в главный «фактор», «ресурс» (авторы нарочито используют здесь прагматично-экономическую терминологию) развития, аналогичный по своей роли земле в добуржуазных системах и машине в капиталистической, автоматически вызывает необходимость в развитии креативного потенциала человека как «сверхзадаче» общественного развития. Другое дело, что глобальная гегемония капитала загоняет эту тенденцию в узкий коридор «общества потребления» и «общества профессионалов», ведущий в конечном итоге в тупик глобальных проблем.

Реакцией на эту угрожающую человеку тупиковость глобальных проблем становится постмодерниское безразличие к проблеме прогресса, скрывающее пассивное подчинение-признание нынешней глобальной протоимперии, на откуп которой отдается право на навязывание своих критериев «прогресса» («цивилизованности») методами экономической, политической, идеологической и масс-культурной экспансии5.

В отличие от постмодернистской апологии пассивности постсоветский марксизм, развивая классические положения марксистской философии истории, подчеркивает активно-созидательную роль Человека как творца общественных отношений, способного на развертывание своих социально-творческих сил в период прогрессивных социальных реформ и революций (будь то Война за независимость в США или хрущевская оттепель в СССР). Однако современный марксизм, в отличие не только от догматических своих ответвлений, но даже и от классики, на первый план выносит проблему границ активизма созидательно-творческой деятельности Человека.

Опыт ХХ века, практические результаты научно-технического прогресса, равно как и стремлений социальных творцов осчастливить человечество показали всю противоречивость такого «активизма». Но именно противоречивость, а не однозначную неприемлемость. Ныне очень принято указывать на жертвы технического и социального прогресса, и это вполне справедливо, но не будем забывать о второй стороне медали. И дело здесь не только в том, что без НТП мы не могли бы пользоваться массой ныне абсолютно необходимых благ, радикально сократив детскую смертность и увеличив в полтора раза продолжительность жизни. И даже не только в том, что именно благодаря социально-творческим интенциям профсоюзных активистов, экологов и деятелей левых партий мы сегодня знаем, что такое 8 часовой рабочий день, бесплатное среднее образование и социальная защищенность. Дело, прежде всего, в том, что при ослаблении активности позитивного (а объективно-обусловленный критерий прогресса уже был показан) социально-творческого начала силы отчуждения вызывают еще большие жертвы и преступления. Искусственно заторможенные реформы и революции оборачиваются кровью жертв реакции, а культурно-творческие потери периодов «застоя» с их не-музыкальной (А.Блок) жизнью сотен миллионов вообще трудно измерить.

Еще более важно помнить о том, что в социальной жизни всегда присутствует «активизм» не только слишком увлекающихся «прогрессоров», но и сил реакции. Еще двадцать лет назад эти слова выглядели бы как пропагандистское клише, но в начале нынешнего века, с его неоколониализмом и асимметричными войнами, активизм реакции становится вполне конкретным понятием, за которым стоит экономико-политическая и идеолого-культурная гегемония глобального капитала и его Alter Ego - терроризм.

Открыто выступающие ныне идеологи протоимперии почти всегда исповедуют методологию социального «безразличия» (ко всему, кроме собственных доходов и безопасности), но на практике не забывают навязывать всему миру свои однозначные представления о «добре» и «зле». Впрочем, это ситуация, типичная не только для последних лет (вспомним хотя бы Первую и Вторую мировые войны).

Вот почему перед постсоветским марксизмом встает философская проблема границ социально-творческого активизма, которая на предельно абстрактном уровне решается так, что социально-творческое воздействие общественного субъекта на историю возможно и необходимо в той мере, в какой оно содействует снятию отчуждения и прогрессу Человека. Определение же этой меры - задача всякий раз конкретная и решается она мучительно реальными общественно-культурными силами, для которых стратегия невмешательства всегда оказывается злом потакания реакции (будь то мракобесие инквизиции, сталинский террор или отупляющая пропаганда стандартов общества потребления с его масс-культурой и философским безразличием к Человеку).

Такой подход непосредственно корреспондирует с акцентом современного марксизма на нелинейности общественного развития, возможности и типичности не только прогрессивно-поступательных реформ и революций, способствующих развитию человеческих качеств и росту производительности труда, но и реверсивных общественных процессов - контр-революций и контр-реформ. Такое попятное, реверсивное течение исторического времени становится особенно характерно тогда, когда прогрессивный активизм заходит слишком далеко (относительно объективных и субъективных предпосылок) в своих попытках продвижения к новому обществу и обратное колебание маятника исторического процесса вызывает мощные регрессивные изменения (последнее, в частности, характерно для постсоветстких трансформаций).

Более того, как мы уже отметили выше, современный марксизм, особенно отечественный, показал, что в развитии общественных систем наиболее продолжительными и значимыми, а вместе с тем и наиболее сложными для исследования, являются не столько зрелые, развитые состояния, сколько длительные периоды возникновения и отмирания исторически-конкретных систем, связанные с образованием широкого круга переходных отношений, противоречиями революционных и контр-революционных, реформаторских и контр-реформаторских процессов. При этом данные переходы подчиняются некоторым специфическим закономерностям (нелинейной течение социального времени, мозаичность, расколотость социального пространства, более высокая, чем в стабильных системах, роль не-экономических детерминант перехода, господство неформальных институтов и мн. др.).

Особенности таких трансформационных процессов наиболее подробно нами раскрываются на примере социально-экономических трансформаций в постсоветстком пространстве в III части работы6. Здесь именно марксистская методология оказалась наиболее востребована в силу объективных особенностей трансформационных экономик7 и именно здесь отечественным неомарксизмом достигнуто наибольшее продвижение. Неслучайно и то, что наиболее интересные результаты в развитии социально-экономической теории оказались связаны с исследованиями именно позднего капитализма, его специфических черт и противоречий на стадии развития постиндустриальных тенденций и глобализации, где, как мы постарались показать, происходит самоотрицание (но в рамках прежней системы и служа ее укреплению) собственных основ рынка и капитала.

1 Это типично, в частности, для большинства исследователей генезиса постиндустриальной (информационной, знаниеинтенсивной и т.п.) экономики, начиная с Д.Белла, если не раньше...

2 Авторская версия ответа на этот вопрос (как, впрочем, и на ряд других, поднимаемых в этой статье) содержится в нашей книге «Глобальный капитал» (М., 2004).

3 Подробнее анализ этой связи см. в: Бузгалин А.В. Постиндустриальное общество - тупиковая ветвь социального развития? - Вопросы философии, 2003, № 2.

4 Следует отметить, что эта постановка проблемы содержится и в работах самого К.Маркса (особенно его экономико-философских и экономических рукописях), и в работах ряда его последователей в ХХ веке.

5 Отдавая дань политико-экономической специализации авторов, заметим, что, например, методология неоклассической экономической теории, восходя к философии позитивизма (а уж тем более постмодернизм) вообще отрицает прогресс, а реальная экономическая политика, основанная на неоклассических постулатах, в качестве критерия прогресса рассматривает меру приближения экономических систем к идеалу свободно-конкурентного рынка. Особенно явно это проявляется в неоклассических трактовках трансформаций в России, где «переход к рынку» есть самоцель, которая, как показала практика, оправдывает любые средства (в том числе, грандиозный регресс «человеческих качеств») без всяких дальнейших оговорок в точном соответствии с буквой и духом Макиавелли-Сталина.

6 См.так же: Бузгалин А.В., Колганов А.И. Теория социально-экономических трансформаций. М., 2003.

7 Неслучайно даже ортодоксальные либералы, исследуя фундаментальные вопросы трансформаций, оказались вынуждены обращаться к некоторым аспектам марксистской методологии - проблемам исторических и логических границ экономических систем, диалектике производительных сил и производственных отношений, исследованию отношений собственности и т.п. Так, содержащая ряд вполне разумных аргументов теза неолибералов о том, что реальный социализм погиб, т.к. не смог справиться с новой волной технологических изменений, в точности (и даже несколько вульгарно) воспроизводит ортодоксальный марксистский тезис о том, что старая система производственных отношений сменяется качественно новой тогда, когда она становится тормозом развития переросших ее производительных сил.