Ленин и философия

Ленин и философия

Л.К.Науменко

Доклады на международную конференцию «ЛЕНИН on line» (к 140-летию со дня рождения Владимира Ульянова). 22-24 апреля 2010 года, г. Москва. Организаторы Фонд «Альтернативы», Фонд Розы Люксембург

История должна показать

не пепел прошлого, а его огонь.

Жан Жорес. 

В известной работе «Актуальность прекрасного» Г.Г.Гадамер сформулировал такой парадокс: «Пока мы обращаемся к классическому искусству, перед нами произведения, которые при их создании понимались преимущественно не как искусство, а как носители образов из религиозной или светской жизни или же как украшения нашего жизненного мира в его ключевых ситуациях…». Когда же искусство перестает служить каким-либо внешним, т.е. общественным целям, и пытается стать самим собой, (т.е. искусством для искусства – Л.Н.), начинается «великая революция в искусстве». «В наши дни она привела к отказу от обусловленной традицией содержательности образа и художественной выразительности, став вдвойне проблематичной. Искусство ли это? И хочет ли оно вообще быть искусством? Что стоит за этой парадоксальной ситуацией?»1

В этой работе интересен не ответ известного герменевтика, а сам вопрос, природа этого парадокса. Когда искусство, например, античное, служило высоким общественным целям – политическим, воспитательным, патриотическим, - и его произведения оставались носителями образов серьезного общественного содержания, оно создавало шедевры, по сей день сохраняющие значение недосягаемого образца. Когда же оно стало служить самому себе, то тут же возник вопрос: а искусство ли это? Речь идет, конечно, о модернизме.

Полную аналогию этому парадоксу мы находим в истории отечественной философии. Пока философия вдохновлялась общественными идеалами, не только прогрессивными, но и консервативными, она создавала нечто значительное, а когда отказалась от «общественного служения», то впала в ничтожество. Рубежом здесь явились, конечно, «Вехи». Именно авторы «Вех» перенацеливали философскую мысль, обращая ее внутрь самой себя. – «Философия для философии».

Ничего подлинно выдающегося история отечественной философии, ориентированной таким образом, не предъявила миру. Пока античная философия служила интересам свободного греческого полиса и, как и античное искусство, формировала самосознание свободного грека, создавая идеал «прекрасной индивидуальности» (Маркс), она дарила миру шедевры. Когда же она сосредоточилась на самой себе и сделала совершенствование ума, формальной способности мышления самоцелью, она выродилась в софистику и стала служить пресыщенным снобам, потешая их на пирах логическими загадками. Вот почему Сократ, которого еще в древности именовали «мудрейшим из греков», а в Новое время – «воплощением философии», так презирал софистов, торгующих мудростью. Софистика и была продуктом вырождения философии, хотя в уме и изощренности мысли софистам не откажешь. Точно так же самобытные и «технически» сильные умы России, посвятив себя исключительно философии, сумели создать в лучшем случае только «оригинальное» и «интересное», так и не сказав миру новое слово.

Ленин, как и Сократ, презирал саму идею философии для философии и именно поэтому сумел сказать новое слово в самой философии.

 

  1. Философский «запой».

 

И современников В.И.Ленина и его биографов, последователей и критиков не может не озадачивать тот факт, что в самые сложные, критические моменты истории и его собственной жизни революционера, лидера партии, главы государства, он, отодвигая на второй план все другие, практические дела, с головой погружался в философию.

В стране торжествует реакция, откат революционной волны 1905 года сеет растерянность и панику в ряды не только сочувствующих и попутчиков, хуже того – в ряды большевиков. Затмение умов началось в философии. Морок «одной реакционной философии» оказался настолько силен, что ему поддались даже самые близкие, самые верные – Луначарский, Горький, Богданов…Богостроительство, богоискательство, эмпириокритицизм, эмпириомонизм, эмпириосимволизм…- Нашествие! «Момент критический. Революция идет на убыль. Стоит вопрос о какой-то крутой перемене тактики, а в это время, - вспоминал позднее М.Н.Покровский, - Ильич погрузился в Национальную библиотеку, сидит там целыми днями и в результате пишет философскую книгу».2 «Газету («Пролетарий» - Л.Н.) я забрасываю из-за своего философского запоя», 3 чтобы сказать о сути дела «конкретно, обстоятельно, просто, без излишнего запугивания публики философскими тонкостями. И я во что бы то ни стало скажу это по-своему».4 – И Ленин пишет «Материализм и эмпириокритицизм».

1914 год, мировая война. На западе и востоке цивилизованной старушки Европы поля заливаются кровью, ползут смертельные туманы отравляющих газов, вчерашние товарищи по II Интернационалу в шовинистическом угаре разбегаются по национальным квартирам. – Ленин в Швейцарии, в Берне снова «в философском запое» - расшифровывает диалектические ребусы гегелевской «Науки логики», выписывая, переводя на «человеческий язык», комментируя абзацы и страницы пожалуй самого грандиозного и темного сочинения во всей истории философии, набрасывает план большой работы по материалистической диалектике. Рождаются «Философские тетради».

Лето 1917 года. Объявленный по сути дела вне закона, Ленин в Разливе, в шалаше, «на колене» пишет - не статью в газету – книгу! Это книга о материалистическом понимании истории – «Государство и революция».

1922 год. Снова «критический момент». Вчерашние схемы «военного коммунизма» изжиты. На повестке дня непосредственный приступ к строительству социализма, привлечение к этому всенародному делу всех здоровых, демократических интеллектуальных сил. - Ленин публикует программную статью «О значении воинствующего материализма»5 и ставит задачу создания «общества материалистических друзей диалектики Гегеля», налаживания творческого сотрудничества философов-материалистов и естествоиспытателей, естественных союзников философского материализма.

Что все это означает? Как совместить все это с представлением о Ленине исключительно как мастере практически-политической борьбы, жестком прагматике, человеке «длинной воли», не ведающем ни колебаний, ни сомнений в проведении этой воли?

Чем сложнее, чем острее, чем ответственнее переживаемый момент истории, тем глубже, можно сказать, интимнее интерес Ленина к философии. И даже на последнем отрезке жизни рядом с кроватью смертельно больного Ленина лежала книга одного из самых неистовых противников марксизма и большевизма – книга Ивана Ильина «Философия Гегеля как учение о конкретности бога и человека». Что искал в ней Ленин? Что побуждало его заглядывать в чужие, враждебные мысли?

Я не вижу другого объяснения этого парадокса, чем следующее: Ленин сверял желаемое с действительным, свои и чужие мысли с реальностью, субъективное с объективным, как он сверял на протяжении всей своей короткой, не просто драматической, но трагической жизни. Желаемое – социализм, действительное – история. Значит – проверял себя, значит – сомневался, значит – искал основания для уверенности в себе, в своей позиции и находил ее. Можно ли представить себе, чтобы Бланки или Бакунин, Гарибальди или Степан Халтурин, карбонарии или народовольцы – люди большой революционной страсти и непреклонной воли поступали так, как Ленин? Философией интересовались и они, но…на досуге. Ленин – в цейтноте. Может ли быть более высокой оценка значения философии не на словах, а на деле?

Сомневался и сверял…С другой стороны, почему же последователи Декарта, Канта, Гегеля, Маркса – не знающие сомнений и колебаний ученики, превращали слова учителей в догму? Ответ очевиден: они не добывали истину в сомнениях и поиске, они находили ее готовой, вышедшей в полном вооружении из головы Учителя.

Если мыслить – значит познавать, то мыслить и не сомневаться невозможно. Эту простую истину сформулировал еще Декарт, противопоставивший догматизму схоластики «радикальное сомнение». Не ведают сомнений фанатики, догматики, «упертые» доктринеры, поклоняющиеся не объективной истине, а самим себе, жрецы самодовольного субъективного разума, имеющего в своем письменном столе ответы на все вопросы, так что миру остается только глотать «жареных рябчиков абсолютной науки» (Маркс). Не ведает сомнений только глупец. Глупость и есть самодовольство ума.

Разумные сомнения возникают тогда, когда общие посылки, универсальные правила не согласуются с конкретными, особенными обстоятельствами, когда налицо противоречие. Нестойкий и непоследовательный «ум» немедленно начинает биться в истерике и то отвергает общие посылки, поскольку они не согласуются с фактами, то предает анафеме факты, следуя тезису: «тем хуже для фактов». Именно в такой ситуации оказались некоторые философы-марксисты и часть естествоиспытателей в начале ХХ века, столкнувшись с фактом, что обнаруженные физикой парадоксальные свойства электрона никак не укладываются в рамки старого, «онтологического» понятия материи как «субстрата», вещества с неизменной массой. Они и решили, что следует выбрать одно из двух: либо общее правило науки, либо новые данные физики. Выбрали «данные» и пожертвовали «материей» и материализмом. Дефект массы? – Значит материя исчезла! Но вместе с нею исчезла и объективная реальность, следовательно, и наука как познание этой самой реальности. Мах и Авенариус утешали: не все исчезло, остались наши ощущения, а это не только много, это – все. Но ощущения – категория психологии. Следуя этой «железной» логике, физика должна превратиться в прикладную психологию. Есть чем утешиться ученому!

Об этой «логике» мы несколько подробнее еще скажем ниже. Здесь же уместно обратить внимание не на особый случай в истории науки и философии, а на общую проблему взаимоотношения общих правил и особых обстоятельств. С этой проблемой Ленин столкнулся еще раз, когда возник вопрос о применении общих посылок теории Маркса к особенным условиям пореволюционной России. «Общее правило» звучало так: социализм возможен и необходим только при наличии материальных и культурных предпосылок, создаваемых развитым капитализмом. В России таких предпосылок не было. Следовательно, необходимо либо отказаться от общего правила, либо от строительства социализма. Ответ Ленина точен и прост. История есть деятельность преследующего свои цели человека. Если мировая история «созрела» уже настолько, что предоставила уникальную возможность взять власть, то что же мешает использовать эту власть для создания этих самых предпосылок? Требуемое теорией соответствие производственных отношений характеру и уровню производительных сил будет выполнено. Создали «предпосылки»! Мы не будем входить в обсуждение этой конкретной проблемы. Наша задача – присмотреться к логике, т.е. к альтернативе: либо общее правило, либо конкретные обстоятельства. Ситуация та же самая, что и в физике начала века.

Юмористически существо проблемы И.Кант изобразил примерно так: юный балбес лежит на печи и плюет в потолок. Огорченная мать говорит ему: «Пошел бы на улицу, потолкался среди людей, глядишь, и ума бы набрался». Мамаша преподала сыну «общее правило». Тот – на улицу, толкается среди работников, носящих мешки с мукой. Поколотили. Сын со слезами - к матери. – «Дурень ты дурень! Видишь, люди таскают добро, сказал бы им: таскать вам не перетаскать!» Новое общее правило. Сын снова на улицу, за умом. А там похоронная процессия, несут покойника. Сынок им, следуя общему правилу: «Таскать вам не перетаскать!»

В этой простенькой притче больше серьезного, чем смешного. Мышление, по-Канту, есть прежде всего способность суждения, т.е. уместного применения общих правил. А вот универсального правила для применения правил ко всем возможным обстоятельствам нет и быть не может. Отсутствие способности суждения и есть глупость – болезнь, от которой нет лекарства, писал Кант. Поэтому хотя глупость дар божий, как говорил Бисмарк, злоупотреблять этим даром не следует. А это значит, что никакая логика, никакая доктрина не может заменить исследования конкретных фактов, взятых в совокупности и в тенденции.

В «критические моменты» Ленин и обращается со своими сомнениями именно туда, где они и могут быть разрешены – не к догме, не к «учению», не к теории. Теории не источник знания, но средство познания. Он обращается к объективной реальности, следуя единственной «догме» - принципу «объективности рассмотрения». Этот принцип он в «Философских тетрадях» и упоминает первым в числе «элементов диалектики».6 Этот принцип и есть синтез материализма и диалектики.

 

  1. «Объективность рассмотрения».

 

Что такое философский материализм по Ленину? Это не что иное, как просто объяснение природы и истории из них самих, без всяких посторонних прибавлений: «Вещь сама в себе должна быть рассмотрена».7 Единственное свойство материи, с признанием которого связан философский материализм, это ее свойство быть объективной реальностью, отражаемой сознанием и не зависимой от него. Не зависимой от сознания как индивидуального, так и коллективного. «Материя есть объективная реальность, данная нам в ощущениях».8

Это действительно просто и понятно. Но за этой видимой простотой кроется ненарочитая, не придуманная, а объективная сложность. Торопливые поверхностные умы сразу же увидели в ленинском «гносеологическом» определении материи банальность. По их мнению, при таком понимании материи мы вместо философского материализма получаем просто реализм. Ленин, возмущались они, просто приписал Маху то, чего у него нет – отрицание реальности, т.е. отрицание того, что вне нас существуют и познаются нами яблони и груши, горы и моря, другие люди и дредноуты, убивающие людей. В самом деле, редко какой философ-идеалист (за исключением только солипсиста, т.е. философа, признающего реальное существование только одного, своего собственного «Я») отважится выступать против принципа объективности рассмотрения. Все они «тоже реалисты» и выступают «только» против материи, абстракции, за которой, полагали они, ничего реального нет – одно воображение, пустота. Вишни и груши есть, а вот материи, являющейся нам в облике вишен и груш нет. Именно поэтому все они, махисты, эмпириокритики, эмпириомонисты - позитивисты. Т.е. они признают только «положительно данное», «вот это», реальное многообразие и не признают все «отрицательное», все, что выходит за рамки эмпирически «данного» - мыслимое, умозримое, скрытые «сущности», субстанцию, материю, общественные классы и социальные идеалы. «Материя», рассуждают они, есть, конечно же, нечто не позитивное, отрицательное, то, что остается от реальности за вычетом всего позитивного, наблюдаемого, непосредственно данного. В самом деле, по Ленину получается, что материя – это все то, что не есть сознание – нечто безусловно не положительное, нечто отрицательное.

Позитивистский «ум» поразительно плосок, неосмотрителен, недогадлив. Он страдает тем, что в психиатрии называется буквализмом, т.е. способностью видеть и понимать только то, что находится прямо перед глазами. Буквализм – признак слабоумия. Он лишен периферического зрения. Такой субъект не понимает шуток, ему бессмысленно рассказывать анекдот, он не способен понять метафору, ему вообще недоступен смысл. Он хочет знать только факты. Он воспринимает только вещи, ему ненавистны абстракции.

Чтобы подкрепить только что выдвинутое обидное обвинение, зададим такой простой вопрос: можно ли видеть красное (пятно, вишню, «аленький цветочек»), если не видишь одновременно рядом с красным еще и желтое, зеленое, голубое, фиолетовое? Можно ли видеть темное, если не видишь и светлое? Разве ошибался Гегель, утверждая, что в абсолютном свете так же ничего нельзя видеть, как и в абсолютной темноте? «Дано» ли вам красное, если одновременно не дано и его отрицание – не-красное, т.е. желтое, голубое, зеленое, фиолетовое? А ведь по отношению к красному все это «отрицательные определения». Другими словами, если без голубого нет и красного, то голубое – просто другая сторона красного, оно – «свое иное», как любил выражаться диалектик Гегель. Нет положительного без отрицательного, ибо все «положительное» содержит в самом себе свое отрицание. – «Нет худа без добра», «не согрешишь – не покаешься» и т.п. Здравый смысл человечества давно уже постиг эту «негативную» диалектику. Только она оставалась у него, у «здравого смысла», непродуманной.

Примером позитивистского тупоумия может служить оценка социалистического идеала как утопии, как образа того, чего нет и не может быть (идея есть, а «денотата» нет). Но этот идеал есть не столько картина прекрасного будущего, сколько негативный образ омерзительного настоящего, его неразлучный спутник, его тень.

В чем же смысл ленинского «определения материи»? Почему это не просто и не только «реализм»?

За очевидным и простым требованием объективности рассмотрения толпилась и ожидала своего решения целая куча очень не простых проблем. Над их решением билась человеческая мысль, и не только и не главным образом философская, но и естественно-научная, и социальная, и моральная, и художественная, и религиозная. Первоочередной задачей диалектики было выстроить эти проблемы в ряд и рассмотреть их последовательно, логически. Это и попытался сделать Гегель, исходя из безусловно верной посылки: формой существования истины может быть только научная система. Но в том ли порядке их выстроил и рассмотрел Гегель? Маркс и Энгельс еще в ранних своих работах убедительно показали, что этот порядок ложный. Это порядок в мысли, порядок самой мысли, «серия в мысли», но никак не порядок вне мысли. Это тот порядок, при котором абстракция «плода вообще» не только предшествует обращению к разным плодам, но и рождает реальные яблоки и груши: понятие, идея, абстракция материализуется в вещах, подобно тому, как замысел Творца обретает плоть в его творениях. Здесь материя вторична, вся реальность тоже.

Вернемся теперь к ленинскому определению материи, подчеркнув сначала, что оно в такой же мере «ленинское», как и «марксовское», «энгельсовское», «гольбаховское» и даже «гераклитовское» и «демокритовское». Ленин никогда не стремился, «подобно сотням беглецов» от классической философской традиции, от «линии Демокрита», вы страивать свой собственный философский особняк. Без тени сомнения он охарактеризовал знаменитый тезис Гераклита – «Мир единый, никем из богов не создан, а был, есть и будет огнем, мерами возгорающим и мерами угасающим» - как «хорошее изложение начал диалектического материализма»,9 т.е. начал своей собственной философии. Вот этим и отличается хорошая философия от философии «штукарской», кривляющейся, озабоченной только тем, чтобы любой ценой отличиться, а не отождествиться с человеческим разумом, взятым в полном объеме его истории. Ленин не скрывает, а именно подчеркивает тождество своей позиции с позициями своих предшественников материалистов, всех, вместе взятых, начиная от Фалеса.

Но если это так, то справедливо ли будет сказать, что Ленин не внес в эту общую позицию ничего нового?

Нет, не справедливо. Внес и внес не случайно, а сознательно, обдуманно, следуя известной марксистской мысли о том, что с каждым составляющим эпоху открытием в естествознании и обществознании материализм неизбежно меняет свое лицо. Такое открытие принесла с собой революция в естествознании, потребовавшая четкого размежевания философского понятия материи и понятия естественнонаучного, неизбежно исторически ограниченного и неизбежно меняющегося. Этого четкого размежевания мы не находим ни у Маркса, ни у Энгельса, ни у Плеханова и других марксистов. «Гносеологическая сторона» этого нового понимания материи выходит на первый план и поглощает «онтологическую». Это обстоятельство запечатлелось в категорической ленинской формуле о тождестве логики, диалектики и теории познания - это одно и то же.

Много позднее, уже в середине 60-х гг., в этом «гносеологизме» стали упрекать Э.В.Ильенкова и его школу, усматривая здесь ревизионизм. Это и был ревизионизм, но ревизия не марксистского материализма, а того, который сотворяли, отправляясь от «Краткого курса истории ВКП(б)», сталинские орлы-академики. Того самого «диамата», который лег поперек дороги («только через мой труп») и генетики, и кибернетики, и теории относительности. Того самого псевдоматериализма и псевдомарксизма, который был уверен, что все «онтологические» истины уже содержатся в «науке наук», в «сокровищнице марксизма-ленинизма», откуда их необходимо только извлечь. Философия, ведь, - «учение о мире в целом». Извлечь и одарить этими «истинами в последней инстанции» всех естествоиспытателей, оставляя за ними только одну, но почетную задачу – находить подтверждение тому, чему «марксизм-ленинизм учит». Это и была ветхозаветная «онтология», развенчанная и погребенная уже Кантом.10 Последствия этой реанимации «онтологии» для науки сопоставимы лишь с последствиями реанимации капитализма в нашей стране. Рынок без берегов и оказался новой абсолютной «онтологической истиной» (обстоятельнее об этом говорится в этой книге другими авторами).

Рассмотрим теперь те преимущества, которые давало и философии и специальным отраслям научного знания ленинское «гносеологическое» определение материи, подчеркнув, что речь идет не о дефиниции как таковой, т.е. не о словесном «определении понятия», а о содержании и значении самой категории определения, об определенности.

Начнем с того, что материя в ее ленинском понимании есть предельно широкая философская абстракция. Предельно, но не беспредельно. Настолько широкая, что торопливому уму она может показаться пустой. В самом деле, что мы узнали из этого определения о материи? – Только то, что она не есть сознание и что сознание зависит от нее. «’’От чего?’’ - будет стучаться в наши двери дотошный читатель. ’’Если я скажу, что роза не верблюд, что бытие не есть ничто, то много ли я узнал о розе и о бытии? Иное дело, если мне скажут, что материя – это вода, огонь, воздух, атомы, вещество, поле, наконец. А тут одна “негация”. Не значит ли это, что ваша философия есть, словами Бернарда Шоу, ’’ничто, сказанное обо всем?’’». Однако на это можно ответить словами того же Шоу: «а ваше специализированное знание есть “все”, сказанное о “ничто”». Читатель будет прав только при том условии, если он остановится, сделав вместе с нами только первый шаг. Но он хочет получить сразу все определения этой «объективной реальности».

Что представляет собой этот первый шаг? Действительно ли он погружает нас в туман полной неопределенности? – Нет, не погружает. Ленинское определение материи достаточно определенное, чтобы опровергнуть идеализм, и достаточно неопределенное, чтобы не позволить любой науке закостенеть в догматизме, т.е. выдать вчерашнее представление о материи за истинное на все времена.

В чем состоит эта определенность?

«Всякое определение есть отрицание» (Спиноза). По точному смыслу слова « определение» оно означает полагание предела, ограничение. Определенный цвет есть нечто выделенное и отграниченное в едином цветовом спектре. Определенный звук есть выделенное и отличенное в едином спектре звуков. Там, где нет единого и неопределенного, нет и определенного и разнообразного.11 Определенность и есть отношение «нечто» и «иного». «Иное» для материи, для объективного есть сознание, субъективное. Определенность достигается только через отрицание. Это знает не только рассудок, эту истину знает уже наш глаз. Как уже было сказано, мы видим определенный цвет, следуя правилу: красный, вот этот, цвет есть не коричневый, не желтый, не зеленый, не синий, не фиолетовый. Темное заметно только на светлом фоне, светлое – на темном. Именно поэтому определить материю – значит указать на ее противоположность, на сознание. Другого способа просто нет. Так что же, скажут нам, все сводится к этому бесконечному «не»? – Нет, не сводится.

Множество цветов дано? – Дано. Вот этот цвет дан? – Дан. Значит в одном данном дано и его же отрицание. Противоположность материи и сознания – объективная противоположность. Человек живет одновременно в двух мирах – материальном и идеальном. Как материальное существо он совершает свой жизненный цикл в материальном же мире; как мыслящее, разумное существо в ином мире – идеальном, среди образов сознания. Граница между этими двумя мирами не философами материалистами выдумана. С нею каждый имеет дело ежесекундно. Не видит эту границу разве что сумасшедший, не отличающий события во сне от событий наяву. Кто же не понимает такой простой вещи, что образ, представление солнца не то же самое, что само солнце. Гигантское солнце не поместить в голове крошечного человеческого существа. Но идеальный образ его размещается очень просто. Все характеристики (на философском языке – «определения») идеального прямо противоположны определениям материального. Например, все материальные тела протяженны, все образы сознания размера не имеют, как не имеют они ни веса (массы), ни теплоемкости, ни электропроводности и т.д. Понятие круга само не кругло, понятие тяжести не тяжело. Все, что можно сказать о материи, нельзя сказать о сознании и наоборот. Противоположность материи и сознания – самая общая и самая фундаментальная противоположность бытия. Из осознания этой объективной противоположности мы исходим в каждом акте познания и практической деятельности. Философы лишь пытались продумать природу этой противоположности и сделать из этого продумывания логически необходимые выводы. Следовательно, материя это не пустая абстракция, погружающая нас в туман неопределенности. Это именно определенная категория, а потому и совершенно конкретная, т.е. указывающая на совершенно конкретный тип отношений между явлениями. Материализм однозначно и четко ориентирует мысль на различение классов явлений и указывает, по отношению к какому классу утверждения правомерны и по отношению к какому они недопустимы. Так, например, приписывание целей природе недопустимо. Такое приписывание делает естествознание вообще невозможным. В природе результат никогда не предшествует процессу, следствие причине. А вот в области сознательной деятельности все наоборот: цель всегда предшествует процессу, следствие причине, план действию и т.д. Рекомендации материализма совершенно конкретны. В природе нельзя ставить телегу впереди лошади, а в сознательной деятельности нельзя не ставить.

Путаники в философии, к которым Ленин относил и зарубежных и отечественных махистов, как раз и пытались смазать объективную границу между материей и сознанием, превратить конкретное в пустопорожнюю абстракцию наподобие той ночи, в которой все кошки серы. Смазать, чтобы преодолеть «односторонность» как материализма, так и идеализма, найти «третью линию» в философии. Ленин однозначно и совершенно справедливо расценил эти попытки как шарлатанство.

Однако определить материю через отношение к ее противоположности – шаг абсолютно необходимый, но недостаточный. Понятно, что это относительное ее определение. Смысл этого определения состоит в указании на то, от чего не следует ставить материю в зависимость. Если Иван есть отец Петра, то определения «отец» и «сын» - относительные определения. Иван как отец полагает или предполагает Петра как сына. В рамках этого отношения они полагают друг друга. Если не выходить за рамки этого отношения, то суждение «Иван отец Петра» легко перевернуть и доказать, что Петр есть отец Ивана. В самом деле, лишь в Петре Иван становится отцом: не будет отца, не будет и сына, но не будет сына, не будет и Иван отцом. Мы привели этот простой пример не ради красного словца. Этот пример – наглядная иллюстрация излюбленного приема софистики, рядящейся под диалектику, т.е., говоря словами Ленина, пример гибкости понятий, примененной субъективно,12 не в интересах объективной истины. Другой пример той же софистики – «принципиальная координация» Р.Авенариуса, критике которой Ленин посвятил ряд страниц «Материализма и эмпириокритицизма». Суть этого устрашающего словосочетания проста, как медный пятак: если без объекта нет субъекта, то и без субъекта нет объекта. «Рамочное» отношение противоположностей, исключающее выход за его пределы, и есть излюбленный прием софистики, профессионально занимающейся выворачиванием всех понятий наизнанку. Да, только с Петром Иван становится отцом. Как и Петр только с отцом является сыном. Но это вовсе не значит, что Иван сам по себе не существует вне этого отношения «бинарных оппозиций». Иван ведь не обязательно только отец Петра. Вне этого отношения он может быть просто сильным мужчиной, пастухом, ремесленником, воином и т.д., к тому же он еще и сын Сидора. Если сформулировать исходное предложение иначе, то все встанет на свои места: «Иван родил Петра». Иван здесь независимая переменная, Петр зависимая. Иван первичен, Петр вторичен. Иван не зависит от Петра, а Петр зависит от Ивана. Материя не зависит от сознания, а сознание зависит от материи. И что тут делать с «принципиальной координацией»? Тут не координация, а субординация. Вот она-то как раз принципиальна. Первичен все-таки свет, а не темнота; поле, а не пустота.

Смысл принципа объективности рассмотрения такой: он указывает на то, от чего следует ставить определения материи в зависимость – от самой себя и только от самой себя. Вот это и есть второй шаг логики философского материализма. Вот это и есть материя как субстанция. «Под субстанцией я разумею то, что существует само в себе и представляется само через себя, т.е. то, представление чего не нуждается в представлении другой вещи, из которого оно должно было бы образоваться».13 Отсюда ясно, почему Ленин в «Философских тетрадях» говорит о необходимости «углубить» понимание материи до понятия субстанции.14

Однако, что это значит, поставить определения объективной реальности в зависимость от нее самой? В такой постановке вопроса тоже нет ничего необычного и непривычного для здравого человеческого рассудка, ничего специфически философского. Если врач найдет какое-либо отклонение от нормы в нашем организме, т.е. какой-либо патологический процесс, болезнь, то он ведь не будет ставить его в зависимость от расположения звезд на небе, что непременно сделает шарлатан-астролог. Болезнь есть особенное «определение» организма и врач отнесет это определение к самому организму, т.е. рассмотрит болезнь как состояние организма, поставит определения данного организма в зависимость от него самого. Вот это и означает, что «вещь сама в себе должна быть рассмотрена».

Но рассмотреть отношение «вещи» к самой себе, объекта к самому себе - значит «раздвоить единое» и представить его как противоречие. Раздвоение единого и познание противоречивых определений его и есть суть, ядро материалистической диалектики.15

Объяснить природу и историю из них самих – значит найти в них, т.е.различить сущность и явление, необходимое и случайное, форму и содержание, возможное и действительное и т.д.. Вот это и будет «раздвоение единого». Результатом такого раздвоения и явится зависимость объекта не от субъекта, а от самого себя, т.е. одних его «определений» от других – зависимость явления от сущности, следствия от причины и т.д. – зависимость объекта от его собственного основания. И в этих противоположных определениях объект остается единым, ибо они неразрывны.

Применим эту операцию не к отдельному объекту, а к материи как таковой. Поставить объективную реальность в зависимость от нее самой будет означать ее рассмотрение как причины самой себя, как «субъекта» всех происходящих с ней изменений (на языке старой философии этому отвечало понятие «субстанции»), значит вывести все разнообразие явлений природы и истории из одного, единого основания (на языке философии это называется монизмом16), значит понять существование материи («бытие» - на языке философии) как непрерывное ее самодвижение, значит найти источник этого самодвижения, каковым может быть только противоречие. Несколько туманная формула «отношение к себе», «причина себя» (causa sui) проясняется тогда, когда объект рассматривается не просто как единое, а как единое, включающее многое. В этом случае «зависимость объекта от самого себя» расшифровывается как зависимость одного объекта от других объектов. Здесь мы получаем объективное же различие причины и следствия. Иными словами, отношение объекта к самому себе предполагает его отличие от самого себя. Рационально это может быть понято только так, что существует не один объект, а множество, в котором изменение одного объекта вызывает, причиняет изменение другого. Поэтому в античной философии проблема единства качественно разнообразного была конкретизирована с помощью категории количества и переосмыслена как проблема единого и многого. На этой основе уже можно было получить различие причины и следствия. Однако это различие верно лишь локально. Более высокая категория – взаимодействие, где следствие само становится причиной и «дурная бесконечность» цепочки причин и следствий замыкается в круг, конец возвращается к началу, следствие оказывается причиной своей причины, а «субстанция», т.е. «единое», тем самым причиной самой себя. Единое, включающее многое по схеме взаимодействия, есть целостность.

Стало быть, материя и есть самодвижущаяся, саморазвивающаяся объективная реальность, не нуждающаяся ни в каких посторонних, т.е. не материальных факторах ни для своего бытия, ни для своего изменения. Материя и есть то, что содержит в себе все необходимое и достаточное. Тем самым материализм становится тождественным диалектике как теории развития, становится материализмом диалектическим.

Несколько пояснений к сказанному.

Первое. Без этого «превращения» материализм будет не столько сражающимся, сколько сражаемым, писал Ленин.17 Знаменательно, что Ленин предвосхищающим образом ответил на критику диалектического материализма Н.А.Бердяевым в книге «Истоки и смысл русского коммунизма», вышедший в свет в 1937 г.. «Диалектический материализм есть нелепое словосочетание. Материи, состоящей из столкновений атомов, не может быть присуща диалектика. Диалектика предполагает существование Логоса, смысла, раскрывающегося в диалектическом развитии, диалектика может быть присуща лишь мысли и духу, а не материи».18

Но ведь и антидиалектика, т.е. материя, чуждая диалектике, присуща лишь мысли самого Н.А.Бердяева, она есть мертвая абстракция, гипостазированная абстракция, «вымысел», «мнимость», Scheinbider, Schrulle – выверт, выкидыш метафизического ума. Не всякая мысль диалектична, стало быть и метафизика как антидиалектика тоже присуща лишь мысли и духу. А откуда взял Бердяев этакую-то материю? Не из своей ли мысли? Или, что то же самое, - из мысли Аристотеля, Ньютона, Гегеля, наконец. Косная, инертная материя, нуждающаяся в первотолчке, есть выдумка (хотя исторически и оправданная) недиалектической философии. Вот самый короткий контраргумент. «Сущность материи – тяжесть, - писал Гегель, - сущность духа – свобода». Но муха противостоит силе тяжести, она летает. Так что же, она летает силой своего духа?

Абсурдность диалектического материализма Бердяев видит в том, что этот материализм приписывает материи самодвижение, активность, тогда как по Бердяеву она состоит только из столкновения атомов, твердых шариков, передающих друг другу божественный первотолчек. Такой материи и в самом деле не может быть «присуща» диалектика. Атом-шарик не ведает никакой активности, его скорость и координата точно определена внешним «толчком». Никакой неопределенности! Но уже ко времени написания Бердяевым его книги, физики точно знали, что это всего лишь «допущение», «постулат» классической механики. «Соотношение неопределенностей» - фундаментальный закон квантовой механики. Активен электрон, не предопределен первотолчком! Способен к самодвижению! И эта способность настолько впечатляюща, что некоторые физики заговорили даже о «свободе воли» электрона. Так вместо того, чтобы приписывать электрону духовные качества, не проще ли будет приписать субъекту материальные качества – активность, самопричинность, т.е. вывести активность субъекта из активности материи?

Вот, по замыслу Бердяева, сокрушительный аргумент против диалектического материализма: «На материю переносятся свойства духа – свобода, активность, разум, т.е. происходит спиритуализация материи…Материализм незаметно превратился в своеобразный идеализм и спиритуализм».19

Нет, не превратился. Бердяев воображает, что он тем самым сбил диалектический материализм с ног. А Ленин заблаговременно ответил: нет, не страшно, не отделяйте китайской стеной дух от материи и вы увидите, что материи присуще то, что вы приписываете только духу, т.е. активность, спонтанность, самодвижение, самопричинность, саморазвитие. И это на все сто процентов совпадает с тем, что утверждает все современное естествознание – и физика, и биология. Или вы всерьез думаете, что эволюция живой природы нуждается во внешнем воздействии? Более того, материализм современный берется доказать вместе с современным естествознанием, что материя, саморазвиваясь, способна породить свое собственное отрицание, стать мыслящей материей, материей, ставшей духом. А это и значит, что понятие материи надо углубить до понятия субстанции и рассмотреть далее, как субстанция становится субъектом. А вот ваша философия без помощи бога не способна объяснить и сам дух. Скажите вразумительно, что такое дух. И у вас непременно получится тавтология: дух это сущность, которой атрибутивно присуща свобода, а свобода это то, что атрибутивно присуще духу. Таким образом, дух определяется через свободу, а свобода через дух. К этой тавтологии и сводится по сути дела вся бердяевская «философия свободы». Стало быть, кроме удвоения мира мы получили еще и пустую тавтологию. Так как же нобелевский лауреат по философии (!) не сообразил такую простую вещь?!

И пару слов о смысле и о Логосе.

Смысл – это роль, предназначение вещи, действия и т.д. В вещи «самой по себе» нет никакого смысла. Сколько ни рассматривай такую вещь, как часы, не поймешь, что это именно часы. Все существующие часы как вещи имеют мало чего общего: механические, песочные, водяные, солнечные, атомные, наш пульс и звездное небо. Все это часы. Все это – разное, а смысл один: служить инструментом измерения времени. Можно ли вывести смысл из вещи самой по себе? Нет, конечно. Но не потому, что смысл приписывается вещи духом, разумом, а исключительно потому, что «вещь сама по себе» вовсе и не существует, это мертвая абстракция, изобретение недалекого ума. «Смысл» принадлежит вещи лишь постольку, поскольку она сама себе не принадлежит. Вещь, изъятая из «большой системы» - системы универсального взаимодействия, не есть вещь, а «мнимость», «Scheinbilder», фикция. И принадлежит она не материи, не природе, а догматическому уму. Смысл – это функция вещи в составе некоторого целого. А с функциями, с ролями мы имеем дело не только в человеческом мире, но и в природе. Любое живое существо функционально относительно биосферы, где оно есть хотя бы звено пищевой цепочки. Не будет цепочки, не будет и этой «вещи». В человеческом мире эта функциональность есть цель. Под смыслом человеческих действий мы всегда понимаем цели. «Логос» и есть соотнесение частных, случайных, непродуманных целей со вселенским целым. Если универсальные законы этого целого становятся правилами нашего целеполагания, то мы получаем существо разумное. Если – нет, то – существо неразумное. Законы целеполагания, т.е. законы «смысла» и есть универсальные законы целого, логоса, бесконечного универсума, ставшие законами конечного существа. Никакого приписывания свойств духа материи тут не получается. А вот выведение законов духа из законов самодвижущейся материи получается. И тавтологии здесь уже нет места. Духовная самопричинность есть инвертированная природная причинность, т.е. обращение сил природы против нее же самой, но на благо человека. По содержанию законы духа – это те же законы природы, а вот по форме они противоположны, обратно направлены. «Сражаемым» поэтому оказывается не диалектический, а метафизический, механистический материализм.

Второе. Познание есть постижение определенности, есть достижение определенности как в чувственном опыте, так и в мышлении. Определенность есть вектор познания, его цель. Нельзя мыслить вообще, мыслить можно только что-то, что-то определенное. «…Судить значит мыслить определенный предмет».20 Если нет этого определенного предмета, то нет и мышления. Поэтому знаменитое декартово «cogito ergo sum» (мыслю, следовательно существую), которое он рассматривал как исходную самоочевидную истину, аксиому, несостоятельно. Нельзя мыслить вообще, мыслить можно только о чем-то. Нельзя сомневаться вообще, сомневаться можно только в чем-то. Нельзя просто высказываться, высказываться можно только о чем-то. Нельзя просто ощущать, ощущать можно лишь что-то. Мысль, не имеющая дела с предметом или беспредметная мысль, вовсе и не есть мысль. Так что если Декарт говорит: «Я мыслю», то мы вправе его спросить: «о чем?» А если он мыслит ни о чем, то он вовсе и не мыслит. Тогда «я мыслю» имеет не больший вес, чем высказывание «я дышу». Если я вдыхаю, то воздух, если выдыхаю, то опять же воздух. А дышать не вдыхая и не выдыхая – это и значит не дышать.

В этом смысле познание можно представить в языке теории информации как устранение неопределенности, а саму информацию определить как «устраненную неопределенность».21 «Информационное общество» есть поэтому не что иное, как «общество знаний». Его техническая составляющая есть не что иное, как средство, обеспечившее прорыв субъекта к объекту сквозь старые ограничения, представлявшиеся естественными. Это устранение незнания, т.е. неопределенности. Этот прорыв и обеспечил овладение новыми способами накопления, наращивания, хранения, обработки и трансляции знаний. Это суть дела. При всяком ином понимании этой сути информация оказывается чем-то мистическим, подобным «теплороду», «магнетической» или «электрической силе».

Познание есть прежде всего различение. Таково уже простое ощущение. И восприятие. Ощущать какой-либо цвет или запах – значит отличать его от другого цвета или запаха. Только так и достигается определенность, методом исключения. В мышлении мы отличаем одни понятия от других, прежде всего категории: причину от следствия, случайность от необходимости и т.д. Но различать можно только тождественное. Различия имеют смысл лишь внутри некоторого единства. Первым актом философии и явилось нахождение того единого, в котором только и можно постигать различия, особенные, отдельные вещи. Различия будут пониматься в этом случае как особенные модификации этого «единого». В этом случае оно и будет «субстанцией». В античной философии это «вода» Фалеса, «огонь» Гераклита, «воздух» Анаксемена, «апейрон» Анаксимандра, «атомы» Демокрита и т.д. Во всех этих случаях особенные «вещи» и явления оказываются особенными состояниями единой субстанции – материи. По этому же пути пошла и физика два тысячелетия спустя. Вначале все физические явления классифицировались по видам и с каждой группой явлений соотносилась особая «субстанция», своя особая сущность: для теплоты – «теплород», для электричества – «электрическая жидкость», для света – «эфир», для флоры и фауны – «жизненная сила», для сознания – «душа», для морали – «ценность», для истории – «воля» и т.д. Наука неуклонно шла к постижению единства во многообразии и еще дальше – к постижению единства многообразного. Вспомним терзания мысли Эйнштейна в попытке создать единую теорию поля. Шаг за шагом, огромным трудом доставалось сведение многообразного к единству. В этом Эйнштейн и видел эволюцию физики. Усмотрели-таки тождество между механикой и термодинамикой, свели теплоту к «коловратному движению частиц» (Ломоносов), но все время где-то сбоку «торчало что-то несуразное» (Эйнштейн) – магнетизм, электричество, свет, «сила тяготения». «Несуразное» и именно «сбоку» торчит кое-где и по сей день. Это, например, психика, которую то сводят к физиологии, отрывая тем самым от объективной реальности, то напрочь отбрасывают физиологию, трактуя идеальность психики как синоним «субъективной реальности» - понятия абсолютно несуразного (если помимо объективной реальности существует еще и субъективная, то чем же эта реальность отличается от реальной реальности?). «В наших представлениях, - писал В.Гейзенберг, - мир рассматривается как бесконечное многообразие вещей и событий, цветов и звуков. Но чтобы понять его, необходимо установить определенный порядок. Порядок означает выяснение того, что равно. Он означает единство».22 Единство мира состоит не в его бытии, - писал Ф.Энгельс, - а в его материальности.23 «Бытие» - слишком неопределенная категория, ибо и материя есть и сознание тоже есть. Материальность как раз и устраняет неопределенность «бытия», поэтому понятие «материя» информативно, а «бытие» - нет.

Третье. В теории познания, в гносеологии, причем в некоторых случаях и в марксистской, и по сей день тоже торчит сбоку нечто «несуразное». Это – «специфика мышления». Рассуждали так. Диалектика есть наука о наиболее общих законах развития природы, общества и мышления, но в каждой из этих областей эти законы действуют своеобразно, специфически. Поэтому логика и теория познания не могут не отличаться от диалектики, и отличаются они так, как особенное отличается от всеобщего. Биология ведь отличается от физики, следственно, в физике своя диалектика, а в биологии своя. Ту же схему применяли и к познанию: познает-то субъект, значит и диалектика познания есть диалектика субъективная, которая не может не отличаться от диалектики объективной. Так мыслили не только аспиранты и кандидаты, но даже академики. А ведь невдомек им, что тем самым убивается сама идея познания объективной реальности. Ведь если законы познания, мышления специфичны, то эта специфика накладывается на специфику объекта и вместо отражения мы получаем искажение. Это и есть агностическая, в конечном счете идеалистическая теория «среды» или «призмы»: наше мышление есть особая среда, проходя через которую объективная информация неизбежно искажается, своеобразно преломляясь или окрашиваясь в один цвет – цвет светофильтра. Так мыслил Беркли, так мыслил Юм, так же мыслил и Кант, так мыслили сторонники теории символов и иероглифов, так мыслили «физиологические идеалисты», полагавшие, что внешнее воздействие вещей на органы чувств человека рождает не образ этой вещи, но лишь разряд «специфической энергии» органа чувства, глаза, например. Это то самое, с чем воевал Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме». И только один-единственный философ, только что испеченный кандидат философских наук, посмел возражать академикам от официального «диамата» - Эвальд Васильевич Ильенков. Диалектика, утверждал он, и есть теория познания и логика, а не учение о «мире в целом», т.е. обо всем вообще и ни о чем – в частности. И генералы от философии немедленно заклеймили молодого ученого как ревизиониста. Пошел в ход даже новый «изм» - «гносеологизм», которым и клеймили Ильенкова и его учеников и сторонников. А ведь именно Ленин поставил знак тождества между диалектикой, гносеологией и логикой.

 

  1. Диалектика как логика.

 

В «Философских тетрадях» Ленин замечал, что понятие материи необходимо углубить до понятия субстанции в выше разъясненном смысле. Но одного этого недостаточно. Необходимо развить это понятие, доведя его до такого уровня, где субстанция становится субъектом, т.е. до понимания того, как материя начинает познавать, мыслить. Познающий субъект не есть нечто, торчащее рядом с материей. Его следует понять как материю, пришедшую к самопознанию, самоотражению. В этом случае познание, мышление не окажется невесть откуда явившейся случайностью, но необходимым продуктом самодвижения, саморазвития материи, следовательно не только ее продуктом, но и фундаментальным свойством, т.е. атрибутом. Так мыслил и Спиноза, так мыслил и Маркс, так мыслил и Энгельс, так обязаны мыслить все последовательные материалисты. Так мыслил и Ленин: «В самом фундаменте материи следует предположить существование способности, родственной ощущению – способности отражения».24

Это был взгляд далеко вперед. Наука сегодня только-только, осторожно, ощупью подкрадывается (иначе и не скажешь) к этой проблеме – в физике, в теории информации, в кибернетике, в синергетике, прекрасно отдавая себе отчет в том, что самая загадочная из всех загадок науки – загадка познаваемости мира. Если анатомия человека есть ключ к анатомии обезьяны (Маркс), то возможность высшего порядка уже должна содержаться в низшем. Некоторые физики приходят к мысли, что понимание природы физического вакуума требует обращения к «высшему» - человеку. И.Пригожин развернул целую программу исследований, исходя из мысли, что решение проблемы «порядок из хаоса» предполагает пересмотр некоторых фундаментальных положений классической физики, исключавшей из своих уравнений «стрелу времени», указывающую на мир, в котором мы живем – исторический мир, мир человека с его необратимостью, не симметричностью настоящего и прошлого. То же самое обязывает задуматься о понимании закона как повторяющегося, тождественного, инвариантного в явлениях. Законом истории, законом развития является, напротив, неповторяемость.25 Эйнштейн где-то сказал, что самое трудное для постижения мира это то, что он постижим. А Э.Шредингер рассматривал эту загадку загадок как превосходящую возможности человеческого ума.26

В чем общее значение этой проблемы и в чем трудность ее решения?

Какую бы картину мира не строил человек, он строит ее сам. А это значит, что он не может отбросить в сторону свои собственные действия как нечто несущественное, постороннее. В картине мира неизбежно запечатлеваются эти познавательные действия. Ведь эта картина складывается в сознании. В таком случае встает вопрос об отношении законов познавательной деятельности к законам природы и истории, т.е. к диалектике. Причем в двояком плане – «онтологическом» и «гносеологическом». Первый предполагает исследование развития способности отражения в природе и истории. Этим занимается не только философия. Второй – развитие этой же способности в познании. Но именно поэтому нельзя противопоставлять «онтологию» и «гносеологию»: одна указывает на другую. Поразительно, как точно Ленин предвидит возможности ложных ходов мысли. Поэтому и пишет, что противоположность материи и сознания не абсолютная. «Онтология» невозможна без «гносеологии», ибо утратит вектор, «стрелу времени», а гносеология - без онтологии, ибо утратит объективный смысл.

Строя ту или иную картину мира, ученый так или иначе исходит из определенных допущений, выработанных до него абстракций, сплошь и рядом придает этим абстракциям натуральный смысл, гипостазирует их и «встраивает» собственную логику в «логику вещей». Поэтому объективная картина мира оказывается одновременно и картиной его собственного мышления и коллективного мышления его эпохи, «парадигм». При этом он отдает себе отчет, что создаваемая им картина мира возникает в результате его собственных «умственных действий», т.е. всевозможных операций анализа, синтеза, обобщения, индукции, дедукции, идеализации, формализации. И хотя он при этом может гордо заявлять: «гипотез не измышляю», на самом деле он измышляет их на каждом шагу и населяет вселенную мифическими сущностями, такими, например, как всевозможные «силы» в физике, абсолютное пустое пространство Ньютона и т.п.. Знаменитый физик Генрих Герц писал, что физическая теория, объясняющая факты, полагает некоторые силы, которые не могут быть объектом чувственного восприятия, но лишь объектами понимающего рассудка. Эти силы – мнимости, чистые измышления – «мнимые образы» (Scheinbilder).27 Глядя вперед, в мир природы, физик вынужден все время оглядываться назад, вспоминать о своих действиях. Но два взгляда и две картины никак не согласуются между собой. Режиссер все время прячется за актера. Поэтому, когда говорят о вещах, забывают о мышлении, а когда вспоминают о мышлении, забывают о вещах. Все это означает, что к собственным действиям ученый относится некритически. Поэтому его разум заслуживает критики. Это и сделал Кант, выстроив критику разума и прекрасно понимая, что когда Ньютон предостерегает: «физика, бойся метафизики», он тут же возрождает эту «метафизику». Кстати, непознаваемость мира, могли бы мы сказать Шредингеру, тоже метафизика, гипостазированная абстракция: если Вы знаете, что мир непознаваем, то кое-что Вы о нем все же знаете. Откуда?

Ясно, что все это указывает на существование очень не простой и очень важной проблемы. Эту проблему отношения логики мышления к «логике вещей», законов познания к законам материи и ставит Ленин. Одновременно он указывает путь ее решения. Этот путь и есть диалектика, совпадающая с логикой и теорией познания, тождественная с ними: не может и не должно быть двух разных логик.28 Логика должна быть одна. Это диалектика. В противном случае объективное познание вообще невозможно. А поскольку оно не только возможно, но и действительно, о чем свидетельствует практика, то и мышление в каждом конкретном случае надо строить так, чтобы это совпадение логики мышления с логикой вещей было не случайным, а необходимым.

Поэтому тезис о тождестве диалектики, логики и теории познания не есть только констатация некоторой общей истины теории познания, но и методологический императив: надо выстраивать мышление, теорию так, чтобы универсальные диалектические законы развития природы и общества и стали законами развития научной мысли об этом бытии; чтобы «канон» стал «органоном». А чтобы понять, как это практически сделать, надо овладеть логикой «Капитала» Маркса, взять на вооружение этот опыт. Вот почему Ленин особое внимание уделял этому «вопросу», рекомендуя «сугубо учитывать» уроки этого опыта. Вот почему он сделал грустный вывод, что философы-марксисты после Маркса и Энгельса, включая и самого авторитетного среди них – Г.В.Плеханова, не проштудировав «Науку логики» Гегеля, вполне не поняли и «Капитал».29 А это значит, что они и не стояли «вполне и настоящим образом» на позиции современного материализма. Вот почему в лихую годину мировой войны Ленин засел за «штудирование» Гегеля, ибо без этой логики, творчески переосмысленной Марксом и систематически примененной в «Капитале», не понять и логики современного капитала, логики империализма, рождающего войны, т.е. «логики вещей», а, стало быть, и не выработать верной тактики борьбы с войной и империализмом.

В «Философских тетрадях» Ленина мы находим замечательный афоризм: «В “Капитале” применена к одной науке логика, диалектика и теория познания (не надо трех слов: это одно и то же) материализма, взявшего все ценное у Гегеля и двинувшего сие ценное вперед».30

Что стоит за этой несколько загадочной формулой?

Во-первых, четкая и точная прорисовка контура предмета современной философии и ее особой, незаменимой роли в составе культуры новой эпохи. Эта оценка философии представляет собой «итог, вывод, сумму» истории познания человеком мира и истории практического преобразования его, 31 включая историю естествознания и техники и историю самой философии. В этой «формуле» содержится «квинтэссенция» как понимания того, чем должна быть философия современного материализма, так и того, чем она не должна быть. Наиболее актуальной во времена Ленина была задача отстоять философию, причем не только марксистскую, и защитить ее от агрессии позитивизма, отрицающего за философией право на существование вообще и угрожающего растлением и разложением всей классической традиции в мировой культуре. – «Бой абсолютно неизбежен!».32

Несколько слов в этой связи. Наиболее злостное выражение вырождения философии – это утрата ею своего собственного предмета. Только через десятилетия, уже после смерти Ленина, стал понятен исторический смысл этого «боя» против «ликвидаторства» философии. Весьма похожие плоды созрели как на почве советского официального «диамата-истмата», так и на почве вроде бы противостоящей ему «буржуазной философии». В «советской философии» угодливый редукционизм то отводил философии роль богословия, то роль служанки нового богословия, то служанки естествознания, лишь «обобщающей достижения» вчерашнего дня этого естествознания, следуя в обозе «позитивного знания», то сводил ее к символической логике, то к математике, то к лингвистике, то к психологии, то к социологии, то к «логике и методологии науки», то к теологии. Все талантливое и просто здоровое в философии готово было бежать от философского официоза, как от чумы, - куда угодно. И бежало.

Во-вторых, эта короткая формула заключала в себе целую программу исследований в области философии, альтернативную институционализированной чиновнически-генеральской, «верховной» мудрости. Реализация этой программы легла на плечи прежде всего Эвальда Васильевича Ильенкова и круга близких к нему людей. Эта программа, в значительной мере уже реализованная, включала в себя следующее: прежде всего – выявление и «экспликацию» мощного слоя логико-диалектических и методологических идей «Капитала» Маркса, разработку на этой основе новой, противоположной официозной, теории диалектики, понятой не как «сумма примеров», 33 а как логика научного мышления и разумного практического действия, диалектическую логику; «обработку» под этим углом зрения истории естествознания и техники; применение результатов такой обработки в психологии и педагогике, в политической экономии, в эстетике, в культурологи и в том, что ныне называется «политологией». Всего, что написано в этой связи пером, уже не вырубить топором. Это – факт и факт значимый не только в отечественной истории. И все это реализация ленинского «завещания» в «области философии».

В-третьих, с ленинскими работами в области философии и исторически и по существу связано все то, что можно охарактеризовать как реальный, практический, современный гуманизм, как систему ценностей, противостоящую безраздельному господству наживы и рынка, подлинной духовности, альтернативной мещанскому, ритуально-механическому ее пониманию. В центре этой системы – сам человек, не знающее пределов всестороннее развитие его сформированных культурой и историей способностей и дарованных природой задатков. Ленин и понимал «воинствующий материализм» не как «философию свободы»,34 а как философию освобождения.

 

  1. Азбука материализма и «штукарство» махистов.

 

Необходимо теперь внимательно вглядеться в то, что противостояло Ленину в его бою за философию и что противопоставлялось ему разносчиками эмпириокритического «откровения».

В начале 50-х гг. в США вышла книга-воспоминание Н.Д.Валентинова, бывшего марксиста, бывшего большевика, бывшего почитателя и помощника Ленина в разных делах, «своего человека в семье» - «Встречи с Лениным». 35 Его имя упоминается и в «Материализме и эмпириокритицизме». Книга написана живо, искренне, местами жестко критически, кое-где даже раздраженно, но с плохо скрытым ностальгическим чувством. И с полным пониманием огромной исторической значимости Ленина, с уважением к его памяти. Страницы этой книги – живой упрек нынешней ядовитожелтой, помойной исторической публицистике и идеологически ангажированным художествам некоторых литераторов, режиссеров и актеров. (Объяснение этого «феномена» простое: «для лакея нет героя». Хамство – древняя страсть). Оглядываясь вокруг, я вспоминаю страшные слова Герцена о Франции после революции 1848г.: «Осиротевшая передняя нашла наконец своего барина».36

Автор книги отдает себе отчет в том, когда он пишет и откуда смотрит в прошлое. Но сквозь наслоение разочарований и огорчений минувших лет – страшных лет двадцатого века – проступает, как на проявляемой фотографии, лица этого века «необщее выражение», противоречивое выражение. Значительное внимание автор уделил и его философскому лицу. О философии говорится на страницах, озаглавленных как «Стычки с Лениным».

Но сначала хочется привести один любопытный эпизод, упоминаемый только Валентиновым. Эпизод (передам его своими словами) такой.

В 1905 году Н.В.Валентинову, студенту-революционеру, уже отведавшему тюрьму, пришлось бежать от киевской охранки чуть ли не в чем мать родила. После ряда приключений он наконец попадает в Швейцарию, в Женеву, к Ленину, без копейки в кармане. Здесь, не желая быть нахлебником, он нанимается к одному русскому эмигранту, тоже социал-демократу, в качестве грузчика и одновременно лошади для перевозки какого-то очень тяжелого домашнего барахла. Надо сказать, что еще в Киеве молодой человек прославился не только своими революционными подвигами, но и почти голиафовой физической силой. Ленин в Женеве спрашивал его, верно ли говорят, что он может поднять над головой 9 пудов (126 кг. 35-летний Ленин в ту пору сам был очень крепким человеком, любил ходить по горам и намеревался даже брать уроки физической культуры у Валентинова). Нагрузив двухколесную тележку, молодой эмпириокритик (он уже успел стать таковым) впрягся в оглобли и потащил свою поклажу в гору (Швейцария ведь, Альпы). Когда уже начал выдыхаться, увидел, что у дороги под деревом сидит Ленин и с большим интересом наблюдает за работой белокожего кули. Поинтересовался, в смысле откуда и куда, мол, дровишки? Бывший студент рассказал. Ну и сколько заплатил господин-товарищ за рабочую силу? Студент ответил. Ленин быстренько вынул записную книжку, карандаш, подсчитал вес, путь и объявил батраку, что товарищ-господин сильно обсчитал его. А затем поднялся и сказал: «Ну, поехали!» «Куда?» - «Как куда? – По адресу, к работодателю». Затем они оба попрыгали, чтобы ухватить задравшиеся высоко оглобли телеги, с трудом притянули их к земле и потопали сначала парой к господину-товарищу. Одумавшись, Валентинов затем категорически отказался от помощи «старика». Передаю эпизод своими словами потому, что сам рассказчик так и не понял смысла происшествия, но этот смысл сразу «усек» товарищ-господин. (Нет у него и этого последнего словосочетания). Поэтому когда пришел час расплаты и батрак-эмпириокритик намекнул барину, что, де, овес нынче дорог, да и вес вон какой, и когда работодатель узнал, что помог тащить барское барахло Ленин, у Genosse Петрова, вечерявшего с супругой за самоваром, глаза стали круглые, как блюдце. Он вскочил и бросился вниз саморучно разгружать телегу. А дело-то в том, что к этому времени большевики сильно рассорились с меньшевиками. А геноссе Петров как раз и был меньшевиком, которые вслед за своим лидером Плехановым обрели уже кое-какие барские манеры. Ленин предметно и показал, что вчерашний товарищ, сегодня уже господин и зовет себя социал-демократом исключительно потому, что социализм ему дорог просто как память. Какой уж тут социальный демократизм, если товарищ уже научился ездить на товарище и даже обсчитывать его! Вот этого политического смысла философ-махист как раз и не усек, может быть потому, что поверил своему учителю Э.Маху и запряг телегу впереди лошади.

А теперь о философии.

Первая философская «стычка» с Лениным в передаче Валентинова выглядела так.

Валентинов в простоте ума своего поделился с Лениным восторгами по поводу эмпириокритицизма и его революционного потенциала, которые разделяли с ним уже маститые Богданов, Луначарский – большевики - и даже милейший Алексей Максимович Горький, на даче которого, на Капри, уже проводили философские вечери марксисты-махисты-революционеры. Ленин сразу посуровел и уставился в махиста одним из своих самых жестких взглядов. Махист что называется, «дал маху», а Ленин тут же «дал» самому Маху.

Здесь мы находимся у истоков расхожего и по сей день мифа о философской малообразованности Ленина. Валентинов, конечно, не единственный творец этого мифа. А вот как он возник в сознании самого Валентинова. Ленин уступил настойчивым просьбам молодого махиста познакомиться с трудами Маха, Авенариуса и других эмпириокритиков. Валентинов принес ему несколько книг. Через два дня Ильич вернул их. Поверить в то, что Ленин за этот срок смог хотя бы прочесть их, было невозможно, не говоря уже о том, чтобы проникнуться новой мудростью. Валентинов сделал поспешный вывод, что Ленин вообще не интересовался литературой такого рода и обнаружил свою неспособность к такому интересу.

Между тем, дело обстояло далеко не так. Ленин, конечно, прочел кое-что из библиотеки Валентинова, но не стал читать дальше, ибо увидел нечто уже хорошо ему знакомое. Он так и сказал своему «просветителю». Он очень дорожил своим временем и не стал его тратить на изучение философских бредней. Позднее он изменил свое мнение, когда увидел, куда ведет и чем грозит его партии философская чума начала века. Он понял, какой огромный вред революционному движению и марксизму, науке и философии в целом, не только марксистской, уже наносит это увлечение махизмом. Вот тогда он засел всерьез за изучение всей этой литературы, перелопатил гору книг и написал свою 37- «Материализм и эмпириокритицизм». Ленин работал запоем и в Женеве, и в библиотеке Британского музея, и к моменту окончания работы над своей книгой мог уже считаться экспертом по эмпириокритицизму.

Верно ли, что Ленин поверхностно знал и классическую философию? – Нет, неверно, фактически, исторически неверно. Уже в Шушенском он со свойственной ему въедливостью и дотошностью штудировал и Канта, и Гегеля, и Фейербаха, и неокантианцев и многое другое. Следы этого мы находим во многих не только философских работах Ленина. По свидетельству же Крупской Ленин в Шушенском изучал, в частности, «Феноменологию духа» Гегеля.38

Теперь о втором, еще более расхожем мифе – об азбучности того, что писал в «Материализме и эмпириокритицизме» Ленин. Все, кто воображал и воображают себя профессионалами философии, включая и бывших советских марксистов, твердят в один голос: это «азы» материализма, это ничуть не выше Гольбаха и Дидро, это чуть ли не то же самое, что и «Краткий курс», что и Митин с Юдиным, того, что талдычили во всех советских учебниках для дебилов: «материя первична, сознание вторично». Особое раздражение вызывала «теория отражения». Но об этом следует ниже сказать особо. Говорили и говорят свысока, небрежно, ex cathedra, как о чем-то очень хорошо известном и давным давно доказанном. Между прочим этот миф и этот тон внес свою лепту в трагическую гибель Э.В.Ильенкова. Ведь последняя его статья была написана до смерти, а опубликована сразу после нее в «Коммунисте». Эту статью готовил я. Статья называлась так: «Материализм воинствующий – значит диалектический».39 А последняя книга, изданная с моим предисловием и с участием в редактировании (пришлось собирать ее по кускам, черновым наброскам) была тоже издана после его смерти. (Из зарубежных изданий я держал в руках только лондонское). Это «Ленинская диалектика и метафизика позитивизма». Я знаю, знаю не понаслышке, какая удушающая атмосфера морального осуждения возникла вокруг него, бойкота, изоляции, чем были вызваны и какие «мученья он вынести не мог».40 Не могу поверить, что эти люди и в самом деле не отличали Ленина от Сталина и Брежнева, а постановления ЦК КПСС - от книг и статей Эвальда Ильенкова! Тут что-то другое. Не это ли «другое» сегодня правит бал? Вы этого хотели, Жорж Данден? И ведь не прозвучал даже «жалкий лепет оправданья». И не впервые это «на Святой Руси»!..

Наивному Валентинову с его младенческим «опытом» в философии, все, что он прочел у Маха, Авенариуса и Ко представляется и интересным, и новым, и верным. В самом деле, Мах одним махом решил целую кучу проблем и ответил на главные «вечные вопросы». Посмотрим на дело глазами Валентинова.

Есть два ряда явлений. Один – физические, другой – психические. Если смотреть на физическое, т.е. на физические тела (твердые, жидкие, газообразные), на химические элементы, их комбинации и реакции, если, далее, рассматривать нервную ткань и электрохимические процессы в ней, то нам кроме этого физически-химически-физиологического ничего и не нужно. Нам остается только проанализировать это физическое и получить простейшие «кирпичики» материального, т.е. физического мира. Это и будут «элементы мира», т.е. электроны, нейтроны, протоны…- далее все по списку. Остается только посмотреть, как эти элементы, кирпичики соединяются и образуют молекулы, тела, композиции тел, горы, равнины, моря, атмосферу, планеты и звезды, мозги. Все понятно, все логично, все друг другу соответствует.

Однако, вот досада! – На периферии этого физического мира торчит «нечто несуразное» - психическое. И это несуразное – мы с Вами, читатель, наша психика. «То, из чего состоит» наша психика – это ощущения, восприятия, представления, эмоции, понятия, идеи и т.п. Стало быть, тут тоже есть «элементы», а простейший из них – ощущение. Ощущение – простейший «кирпичик» психического мира. Но вот пресквернейший факт, он-то и взволновал впечатлительного Валентинова: когда мы смотрим во внешний мир, то получаем стройную картину, ряд, состоящий из физических элементов. А когда мы смотрим «внутрь» себя, получаем тоже стройную картину, ряд, состоящий из психических элементов. Но вот что возмутительно: элементы одного ряда никак не влезают в другой и обратно! И влезть не могут, в принципе, ибо ни одно свойство первого ряда не имеет ничего общего со свойствами второго. Получается нечто ужасное: самому Валентинову с его революционными эмоциями и благородными идеалами нет места в физическом, т.е. материальном мире! В тюрьме место есть, но это только для тела, а революционной душе, т.е.психическому, идеальному места нет! – «Черт знает что такое!» - сказал бы Гоголь. Два ряда, а не один. И во втором, психическом, идеальном ряду, где как раз и обитает революция, и где, если верить основоположнику, она и зарождается – в сознании философа, нет места для того материального ряда ( с его свинцовыми мерзостями, эгоистическими интересами, прибавочной стоимостью и прибылью, с эксплуатацией и частной собственностью), с которым революционер поклялся вести смертельную борьбу. В нервическое состояние пришел не один Валентинов. И Луначарский, и Богданов, и Горький. Революции никак не обойтись без идеала, а выше того, что придумала религия, лучше Бога идеала и не придумаешь. Вот и занялись богоискательством и богостроительством, ибо в физическом ряду идеалам места нет, они – из другого, психического ряда, а что такое революция без идеала?

Вот и задумались революционные головы, а нельзя ли два противоположных ряда объединить в один? Так, чтобы и кошки были сыты, и мыши были целы. А может быть дело просто в том, что эти Марксы, Энгельсы, Плехановы, Ленины просто выдумали два противоположных ряда, напустили материалистический туман, морок: материя, сознание, основной вопрос философии! Да был ли мальчик-то, может мальчика-то и не было, т.е. противоположности материи и сознания?

Думали, думали, но сами так ничего и не придумали. А вот в Вене, один очень, очень умный человек, не батюшка какой-нибудь, а профессор, и не какой-нибудь профессор, а знаменитый (и по сей день скорость реактивных самолетов измеряют в «махах», как напряжение тока – в «вольтах»), и не элоквенции какой-нибудь, а физики профессор. Он придумал, нашел. «Эврика»! – Вот с этим юный Валентинов и прибежал к «старику» (так звали Ленина революционеры, а старику-то было всего 35 лет): нет двух противоположных рядов – физического и психического, материального и идеального, нет и противоречия. Есть только один ряд – ряд «нейтральных» т.е. не физических и не психических элементов. А каких? – Да никаких! Говорят же вам: ней-траль-ные! Выстрой в своем уме вот так, получится физическое, а вот эдак – психическое, идеальное. Вы хотели монизма? – Вот вам монизм, «эмпириомонизм» (это уже Богданов). Т.е. ни то, ни се, ни богу свечка, ни черту кочерга. Значит, и богу свечка, и черту кочерга. Все! Революция спасена! А вы говорили!.. Так значит можно, чтоб и мышки, и кошки…

Вот с этим открытием и прибежал юный Валентинов к видавшему виды (и не только в философии) «старику» (не за возраст, а за мудрую опытность звали «Ильичем», как в деревне) и напоролся на «взгляд».

А вот теперь разберемся с этими «нейтральными элементами».

Нейтральные, говорите? Значит, не атомы и не ощущения? Тогда почему же у вас вещь и есть «комплекс ощущений»? Разве книга физика Э.Маха не называлась «Анализ ощущений».41 Не атомов и других элементов, а именно ощущений. А это что такое? Разве не психическое? Где же ваши два ряда? Вы оставили только один. Так именно это и говорил Беркли: «esse est percipici» - быть, значит ощущаться, т.е. быть в ощущении. Не припомните, когда было сделано это открытие? – Да, да, двести лет назад. Так с чем же вы, молодой человек, ко мне прибежали? Так, примерно, мог бы говорить Ленин с Валентиновым, ибо именно это он и говорит в своей книге.

Теперь порассуждаем немного самостоятельно. Попробуем понять Эрнста Маха (других эмпириокритиков оставим в стороне, чтобы не загромождать суть деталями).

Что же, собственно говоря, сказал Мах? Не полный же абсурд! – Нет, не полный. Он спросил: что такое свет, теплота, плотность для меня? – Конечно ощущения. Любой учебник физики (разумный, конечно) с этого и начинается. Ближайшее ко мне, «позитивное» - это, разумеется, мои ощущения. Не было бы их, не существовала бы для меня теплота, свет и т.д. Разумно? – Разумно. Это и Гольбах еще говорил, и Локк, и Бэкон и Дидро… Вот это первое. Второе: ощущения мои? – Ваши, т.е. мои тоже. Значит для меня теплота и все остальное есть комплекс моих ощущений? – Конечно ваших, то есть, пардон!, и моих, вообще – «наших». (Оставим для простоты этот щекотливый вопрос насчет чужих ощущений, Маху этот вопрос не по силам: чужие ощущения ощущать нельзя). Значит вещь и есть комплекс ощущений? – Опять прав профессор! Да, для меня вещь и есть комплекс моих ощущений. А не для меня? Ну, хотя бы для Вас, профессор? Вы-то – комплекс моих ощущений или ваших? – Все! Мат! Гроссмейстер должен повалить своего короля и пожать победителю руку.

Что же, собственно, Мах сказал? А он сказал только то, что его ощущения суть его ощущения. Иными словами, если я знаю что-либо об объекте, любом, то без меня, без моих ощущений это мое знание невозможно. Это даже не трюизм, а что-то совершенно неприличное. Это ведь значит, что вне меня нет моих ощущений. Вне меня нет меня? Фу! Чушь какая-то!

Но вот вопрос посерьезнее. Моих ощущений без меня не бывает. Без ощущений для меня нет объекта. Это ясно. Это и «ешаку» понятно. Ну а без объекта мои ощущения возможны? – Нехороший вопрос, невежливый! А в нем-то как раз вся соль.

Мои ощущения во мне? – Разумеется. А я их ощущаю? – Нет! Я смотрю на горящую свечу и ощущаю не то, что во мне, т.е. не раздражение сетчатки моего глаза, а свет, и не в глазу, а вне него. Почему? Вы говорили, что нет объекта без субъекта. А субъект без объекта, ощущение без ощущаемого возможны? То есть психическое без физического? В вас, самих, психическое без физического возможно? Ленин и спрашивает, а мыслит ли человек при помощи мозга или он мыслит без него? – Хороший вопрос! Т.е. без хрусталика, сетчатки, палочек и колбочек, без нервных путей и нервных центров, без центральной нервной системы, без электрохимических процессов в нервной ткани, в нейронах, аксонах, дендритах, без медиаторов, мембран, электролитов в щелях между нейронами и тому подобного. Скажите-ка это физиологу. Какими глазами он на вас посмотрит? Стало быть, если психическое во мне и одновременно без физического вне меня – то это что такое? – Тоже физическое! А вне ваших ощущений что вы видите? Свечу? А это что такое? – Тоже физическое. А свет, соединяющий ваш глаз и свечу – что такое? – Опять физическое. Так где же ваше психическое, весь психический ряд? Абсурдность утверждений Маха в том, что он берется представить психическое как нечто не психическое. Скажите это психологу. Какими он глазами на вас посмотрит? Подытоживая, зададим простой вопрос: «Ощущение чего?» Ведь не самого же ощущения. Вот вам и вторичность ощущения. А если оно не вторично, т.е. не отнесено к чему-то вне меня, то оно вовсе и не ощущение. Если Петр – сын, то не уйти от вопроса: чей сын? Если и это непонятно, то надо вспомнить Герцена: «Детство человеческого мозга таково, что он не берет простой истины: для сбитых с толку, рассеянных, смутных умов только то и понятно, чего понять нельзя, что невозможно или нелепо».42

В том-то и дело, что не только для философа-материалиста, но и для любого нормального человека утверждения Маха абсурдны, они вне не только диалектической, но и элементарной логики. Он утверждает, что непсихическое есть психическое, а не- физическое есть физическое. Это примерно то же самое, как если бы кто-то сказал: «Я – это не я, а он; а он – это не он, а я» Вот и судите сами, читатель, прав ли был Ленин, говоря о «желтых домиках». Все это к вопросу об «азах».

 

  1. Отражение или сотворение?

 

Главная атака на материализм идет и по сей день на этом поле, против теории отражения. А тут все не так очевидно, как выше. Тут сложнее.

Попробуем сначала понять Маха и всех, кто до него и кто после него. Имя им – легион. И не забудем, что идеализм философский есть «только чепуха с точки зрения материализма грубого, простого, метафизического».43

Прежде всего признаем, что Мах вовсе не утверждает, что вне меня нет никаких объектов, т.е. вишен, яблок, груш, самолетов и атомных бомб. Все это есть. Мах – реалист. Но он не материалист. Это значит, что все это есть, существует, и именно вне меня, но сотворено мною. Сначала сотворено, а уж потом осознано как объект. Не согласны? А что говорил ваш Маркс о практике? Разве не то, что человек живет в мире, который сам и сотворил? Более того, что задача-то как раз и состоит в том, чтобы изменить мир, т.е. пересотворить его. На этом и построил свой «ревизионизм» югославский «марксист» Петрович и на этом неколебимо стоял многие годы журнал «Праксис», Роже Гароди и др. Все, кому «теория отражения» - просто касторка.

Все было продумано. «Ортодоксальный марксист» скажет, что Маркс имел в виду сотворение нового человеческого мира не сознанием, а трудом человека, имеющего сознание. На что немедленно следовал ответ: а в труде что впереди? – Не мысль ли, не цель ли, не план ли? Кто это сказал, что самый плохой архитектор отличается от самой хорошей пчелы тем, что прежде чем построить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове?44 Не автор ли «Капитала»? Так что телега-то все-таки впереди лошади! Мысль впереди труда.

А вот и Ленин: «Сознание не только отражает объективный мир, но и творит его».45 «Ага!» - обрадовались противники «отражения», - как ни барахталась, а все-таки умерла теория-то отражения! «Не только отражает, но и творит…» А не лучше ли прямо и сказать: «не отражает, а творит». А то ведь получается, как у той девицы, что «чуть-чуть беременна».

Тут Мах тоже не сказал абсолютно ничего нового. Все это и точнее, и осторожнее, осмотрительнее, и просто умнее сказал Кант. Вникнем в эту логику. Тут не «желтые домики», тут в тысячу раз серьезнее.

Посмотрим на дело здраво. Внешние воздействия атакуют нас с разных сторон. Посмотрел вверх – атакуют фотоны, посмотрел вниз, на землю – фотоны присмирели, черное не излучает их, посмотрел направо – зеленое, посмотрел налево – синее, а в уши лезет «шум и звон». Повернулся – справа желтое, а слева зеленое. Немного прошел – а там уже красное и фиолетовое. «Улица, улица, ты, брат, пьяна, правая, левая где сторона?» Вот Кант и говорит: все эти ощущения врываются в нас как метеоры из внешнего мира, и порядка в них нет никакого. – Хаос! Можно ли жить человеку в таком мире? Пьяному можно, да он и не совсем человек, а трезвому никак нельзя. Поэтому человек начинает упорядочивать свои ощущения. Красное+мягкое+сладкое+круглое+гладкое=вишня. Порядок. Синтез ощущений. Получили вещь. Но вещи опять все разбегаются, большое и малое, важное и не важное, активное и пассивное и т.д.. Синтезируем и их, наведем порядок: вишня – маленькое, дерево – большое, вишня вверху дерева, корни – внизу, вишня слева, груша справа - получили сад. Упорядочили в пространстве. Дерево полили и удобрили – зацвело. Опять синтез, опять порядок. Но другой. Это уже не пространство. Тут логика, не простая – трансцендентальная. Пугаться не надо! Трансцендентальная – значит просто познавательная, т.е. логика не вещей, а самого познания. Там, вне меня – хаос, тут, в моем уме – порядок. Это причинность: свет, вода и удобрения – причина, цветение и плодоношение – следствие, категории. Теперь простой вопрос: вещи я воспринимаю? – Воспринимаю. Где? – В пространстве. А пространство я воспринимаю, без вещей, пустое, ньютоново пространство, в котором ничего нет? – Разумеется – нет. Тогда откуда порядок? – Ясно, из моего сознания, моего ума, из его упорядочивающего устройства. А вне меня – только хаос, он и есть источник ощущений, он и есть «вещь в себе». А мы знаем только явления ее нам, из трансцендентного, потустороннего мира, мира вне нас, мира – самого по себе, а не для нас. Как «явление Христа народу» в известном полотне – «оттуда». Логично?- Еще как!

Есть еще одна «тонкость», тоже очень важная. Почему все мы всегда видим все только в пространстве. Причем заранее, до всякого опыта уверены, что любой объект будет непременно протяженным, большим или малым, имеющим длину, ширину и высоту. Любой! И всегда! И везде! И для всех нас! А сколько таких объектов мы за свою жизнь видели, даже все люди, вместе взятые? Много, но не все же? Опыт-то наш ограничен. А говорим «за всю Одессу». Вот, например, все лебеди, которых мы видели в Европе, были белые. Вправе ли мы сказать, что все лебеди белы? И действительно, побывали в Австралии – увидели черных лебедей. Вот Кант и делает вывод: есть знания опытные, «апостериорные», но есть и доопытные и вообще не зависящие от опыта – это знания априорные. Откуда они? А ведь именно на таких знаниях и стоит вся математика и все естествознание. Ньютону свалилось на голову одно яблоко, а он сделал вывод о законе всемирного тяготения. Вот загадка, вот проблема!

Кант объяснил дело просто. Все дело вовсе не в «обобщении». Сколько ни обобщай «опытные данные», все равно весь мир не обобщишь. Так откуда же «выводить» всеобщее и необходимое знание? Только из устройства самой нашей познавательной способности, из устройства нашей чувственности, рассудка и разума. А если просто, совсем просто, то оденьте зеленые очки, и весь мир сразу станет зеленым, не потому, что зелен, а потому, что очки. – «Все стало вокруг голубым и зеленым».

Все логично, все верно. Только вот что непонятно: а зачем огород-то городить? Зачем очки? Есть «я», ну и ладно. А зачем ему еще «не-я», т.е. «вещь в себе»? Познавай себя в свое удовольствие. Еще Сократ призывал. Ученик И.Канта Фихте И.Г., очень темпераментный и решительный человек (одни его «Речи к немецкой нации» чего стоят!: «Я хотел бы изрекать не слова – мечи и молнии!») Так и сделал: выбросил «вещи в себе». В самом деле, «без этого понятия не войдешь в философию Канта, но с ним в ней нельзя оставаться», - ядовито сказал Якоби. Выбросил Фихте «вещь в себе», но «не-я» оставил. Почему? А потому, что в нас сидит творческая потребность преодолевать препятствия. Без этого какой же я субъект? Вот я и творю «не-я», преодолеваю препятствия. Самоутверждаюсь. Так что и тут, в ХХ веке, наследники Маха не сказали ничего нового. Можно перечислять этих «наследников» всех подряд. У всех одно и то же – «познаю то, что сам и создаю». – Творчество! Но при таком подходе познания-то и нет, а есть только самопознание. Чувствуется разница?

Итак, схемы деятельности ума в отношении «материала опыта» даны, даны в самом «уме». Но как и откуда они появились в самом уме? Декартову идею «врожденности идей» отбросили очень давно. Может быть следует отбросить и схемы? Но тогда не будет и созидания, а разрушение и хаос только увеличится. Можно ли построить Форосский маяк, Эйфелеву башню, изваять Давида, написать симфонию? Чему-то объективному надо следовать? Лекала-то какие-то нужны? Кант предложил такой ответ: разум каждого отдельного индивида, «эмпирического субъекта», реального человека содержит внутри себя самого еще и чистый разум, сверх-индивидуальный, сверх-эмпирический. Внутри нас, «эмпирических субъектов» сидит еще и «трансцендентальный» субъект. Он-то и подает нам лекала, которым мы и следуем в своей творческой деятельности, диктует нам логику творчества. Мы ведь не идем на поводу случайных ассоциаций, впечатлений, творим не то, что в голову придет, хоть во сне, хоть наяву. Все-таки мы творим по каким-то правилам (знать бы Канту, что произойдет в художественном творчестве в конце ХХ века!), хотя бы логики или красоты. Иначе – тот же хаос.

Несомненно, тут что-то резонное есть. Нельзя же совсем без лекал. Если эти «лекала» вне тебя, скажем, в природе, то ты только копиист. Ничего нового и не сотворишь. А если они в тебе, то как отличить творца от сумасшедшего? Неудовлетворительность кантовской схемы почувствовали сразу. А к концу ХIX века его последователи окончательно утвердили и ответ: схемы мышления – это не схемы природы, но и не схемы субъективной, психологической фантазии. Они не в субъекте, но и не в объекте. Они – в культуре! Они и объективны для индивида и одновременно субъективны, ибо это схемы не вещей, а мыслей, только коллективных.

По-русски размашисто и категорично эту идею выразил Богданов: это схемы не индивидуального, а коллективного сознания, «схемы социально организованного опыта». Хотите изменить мышление, а через него и бытие – измените это коллективное сознание. На то мы и «социалисты», ставим на первый план социальное.

Ленин тут же зажал в угол короля своего многолетнего партнера по шахматам: а вот это и будет солипсизм, только коллективный! Если оторвать культуру от природы, общественное от естественного, то от марксизма останется только фраза.

Итак, культура – это схемы «социально организованного опыта». Что же получается? А вот что. Культуры – разные. Каждый народ имеет свои схемы, ибо живет не в природе, а в культуре. У каждого народа свои схемы, т.е. своя колея, своя келья, свое «яйцо», в котором нет ни окон, ни дверей. Культура не распахивает двери наружу, в реальность, в природу, которая одна для всех, а запирает их намертво. Умные люди, О.Шпенглер, например, так и говорят, что китаец никогда не поймет…Канта (это просто умный немец). А немец никогда не поймет Конфуция (а это просто умный китаец). Вот это и есть культура, т.е. колея, рельсы, проложенные до тебя и не тобою, но для тебя. Садись на эти рельсы и катись. Так что «моя твоя не понимай» - это и есть философия, «философия культуры», а другая просто невозможна. Верно ли это?

А откуда эти схемы попали в коллективное сознание? – Тоже нехороший вопрос, грубый, брутальный. Однако ответили. Простоватый епископ Дж. Беркли так прямо и сказал: от Бога. Бог не обманывает. Через двести лет ответили иначе: из подсознания, из бессознательного, из подкорки, из древнего мозга. Тут и «либидо» Фрейда, и «архетипы» Юнга, и многое другое. Различие только в деталях. Искали сознание, разум, даже Бога, а нашли половые железы. – Сублимация!

Да, сознание не только отражает мир, но и творит его. И творит потому, что отражает, а отражает потому, что творит. Отражение и творчество – две стороны, два «момента» одного и того же, две абстракции, неотделимые друг от друга, истинные вместе и ложные порознь. Это «одно и то же», «третье» - материально-практическая деятельность, прежде всего труд. Отражение и творчество – функции этого «единого». Ведущая сторона принадлежит отражению. Человек только потому и способен творить, что его сознание верно отражает объективные свойства вещей самих по себе. Именно в трудовой, производственной деятельности человек сталкивается (иначе и не скажешь) с вещью не для меня, а для самой себя, с ее жестким «характером», «норовом», неподатливой структурой, с ее объективной сущностью, не зависящей ни от нашего «созерцания», ни от наших потребностей и желаний.

Кант был прав, различая «вещи в себе», т.е. «сами по себе», и «вещи для нас», по отношению к нам. Вот простой пример. Большой предмет на большом расстоянии оценивается нами как маленький. На очень большом мы перестаем его видеть, он превращается в «нуль». Чем ближе к нам, тем он быстрее растет, а вплотную к глазу, закрывая все поле зрения, он уже бесконечен. Вопрос: какой из этих образов истинный? «Заострим» проблему: на сетчатке глаза объемная, трехмерная вещь оказывается плоской, т.е. двумерной. Два глаза дают лишь две плоские картинки. А мы видим объемы. Вопрос: откуда берется третье измерение? Какова же вещь вне глаза, сама по себе – двумерная или трехмерная?

Ответ найден уже давно: учит глаз рука, действующая в пространстве, реальном, а не воображаемом, в трехмерном! Субъект есть активное существо, субъектность (не путать с субъективностью) и есть эта самопричинная активность. Наталкиваясь на преграду, эта активность и сталкивается с чем-то, что не есть она сама, что противостоит ей, что есть ее отрицание, «не-я». Если активность не погашена, не пресечена (т.е. если ребенку не спеленали руки), то активная рука ощупывает препятствие, «не-я», огибает его, движется по контуру этой вещи и превращает эти контуры в формы, схемы своей активности, упорядочивает свою активность. Порядок вещей и становится порядком действий, а тем самым и мыслей. «Порядок и связь идей те же, что порядок и связь вещей», - так говорил Б.Спиноза.46 В силу этого человек творит по законам самой природы. А они открываются человеку не в созерцании, а в материально-практической деятельности, в труде, т.е. там, где «веществу природы он сам, человек, противостоит как сила природы».47 И Гегель писал о том же самом: дорогу к храму мысли и культуры в целом прокладывает не господское, а рабское, работающее сознание. Ленин и пишет в «Философских тетрадях», что «практика должна войти в полное определение предмета».48 Если бы человек творил, не отражая, то ничего, кроме хаоса он и не сотворил бы. Храм Артемиды создал человек разумный, практически знающий и силу тяготения, и свойства пространства, и сопротивление материалов… А разрушил его идиот - Герострат.

Выстроим вкратце логику теории отражения, включающей в себя теорию творчества.

  1. Объективной реальности в труде противостоит не сознание, не мышление, не воображение, не идеальное, а сам человек как материальное существо, живой индивид, противостоит природе как сила самой природы.

  2. Человек обращает против природы не силы своего воображения и ума, но ее собственные силы, освоенные человеком в его практической производственной деятельности, присвоенные им и превращенные в собственные производительные силы. Присваивают силы природы люди только сообща, коллективно, вследствие чего производительные силы человека есть его общественные силы, составляющие в совокупности «неорганическое тело» человека, общественное, «тело» материальной культуры, отделимой от «органического тела» индивида и предметной, т.е. объективной для него самого. Прежде всего это орудия труда. Наращивание этого общественного неорганического тела человека и составляет содержание истории. Это и есть развитие производительных сил человека. Одновременно это есть и производство общественных отношений, прежде всего производственных.

  3. Изменяя природу, «пересотворяя» ее, человек действует не по своим собственным «лекалам», «меркам», законам, а по законам самой природы, по меркам других видов, по меркам всех вещей, следовательно, действует как универсальное существо. «Лекала» животного – это биологические лекала его вида, запечатленные, кристаллизованные, закодированные в его анатомии и физиологии, в структуре его инстинктов, это видовые биологические алгоритмы, действующие принудительно. Животное действует под властью непосредственной физической потребности, человек же только тогда и творит, когда он свободен от нее.49 «Лекала» человеческой жизнедеятельности непрерывно обновляются и универсализируются. Эти «лекала» и есть знания, они и образуют «анатомию» культуры. Отнесенные к самому человеку, это – ценности.

  4. Психика животного есть функция его адаптивной, приспособительной жизнедеятельности. Сознание – функция преобразующей, творческой жизнедеятельности. Животное настоящий, последовательный позитивист, ибо исходит из того, что есть, что дано, существует в среде. Его психика и обслуживает приспособление к этой среде. Человек же исходит из того, чего нет и что сам должен сотворить, чтобы не погибнуть. Сознание и есть функция этой производительной, производственной, креативной деятельности.

  5. В природе причина всегда предшествует следствию, процесс – результату. В человеческой жизнедеятельности наоборот: следствие предшествует причине, результат процессу. Поэтому человеческая жизнедеятельность есть целе-сообразная жизнедеятельность. Цель и есть закон этой жизнедеятельности.50 «В труде человек меняет только форму того, что дано природой».51

  6. И, главное, – законы человеческой творческой деятельности ничего не прибавляют к законам природы. По содержанию они те же законы природы. Но по форме, по способу действия они обратны законам природы. В этой инверсии или, как писал Маркс в «Математических рукописях», в «оборачивании метода», заключено все существо дела. В этом и состоит функция знаний. Знания человечества, обретенные им в истории и представляющие собой «итог, сумму, вывод» познания и преобразования мира человеком (истории техники, естествознания, истории общества), на каждом этапе оказываются одновременно и предпосылкой деятельности. (В органической системе, писал Маркс, «каждое полагаемое есть одновременно и предпосылка».)52 Эта инверсия и есть то, что Маркс называл «становлением природы человеком».53

  7. Человек есть субъект, а это означает, что он сам начинает новую цепочку процессов, что он есть самопричинное существо, причина самого себя. Его действия уже не «причинены», т.е. не принуждены, а мотивированы. Причина, ставшая «источником самодвижения» человека, уже не причина, не «внешнее», а цель. Он есть целеполагающее существо, вследствие чего история и оказывается историей преследующего свои цели человека.54 Но разные цели индивидов и целых общественных групп, конфликтующие друг с другом, порождают анархию результатов, стихийность истории. Здесь уже индивид не субъект, а объект, материал истории. Совокупные общественные результаты господствуют над частными целесообразными действиями, порождая конфликт субъективного и объективного, желаемого и ожидаемого с действительным. И так неизбежно будет продолжаться до тех пор, пока люди не контролируют свои совокупные силы, до тех пор, пока они не превратят эти общественные силы в свои собственные силы и пока они не станут субъектами не только своей частной, но и исторической деятельности. Это и будет «скачек из царства необходимости в царство свободы». Тем самым материализм диалектический естественно превращается в материалистическое понимание истории. А это значит, что естественно-исторический процесс инвертирует с помощью знания, сознания, разума и превращается в целесообразный процесс, которого только и достойна сущность и «звание» человека (homo sapiens).

Все это уже содержится, как «в почке», в «азах» материализма, отстаиваемых Лениным в «Материализме и эмпириокритицизме». И все это показывает высокую «стоимость» этих «азов». Из сказанного следует, что теория подражания, мимезиса уже и беднее ленинской теории отражения. В полемике с субъективным идеализмом Ленин был вынужден подчеркивать момент вторичности образов сознания по отношению к реальному миру, используя метафору копирования, зависимости наших представлений от реальности вне нас, происхождение ощущений, представлений, понятий, теорий. По содержанию все эти образы суть копии реальности. Но это не означает, что и по форме познание лишь рабски подражает ей. Теория мимезиса в целом не есть теория отражения Ленина и марксизма. Форма обратна природному процессу. Целесообразность есть «инвертированная причинность», причинность, «пересаженная» в человеческую голову и преобразованная в ней».55 Целесообразную деятельность Гегель и понимал как «хитрость разума»,56 заставляющего природный процесс «работать» на человека, природный, а не духовный, субъективный, «ментальный». Что же касается способностей самого человека, то это опять-таки не сверхприродные, не сверхъестественные, но естественные задатки, возможности, созданные эволюцией природы – материи, пришедшей к самосознанию, самоотражению в человеке. В истории люди коллективно развивают эти способности, присваивая творческий потенциал материи, который бесконечен. Столь же беспредельно и совершенствование этих способностей. В человеке встречаются две бесконечности – экстенсивная бесконечность материи-природы и интенсивная бесконечность, бесконечность Вселенной, отраженной в капле воды, бесконечное, представленное в конечном, идеальная бесконечность. Человек поэтому есть «родовое существо» не только в том смысле, ч то он есть общественное существо, персонифицированный человеческий род, но и в том смысле, что он есть персонифицированный «род вещей», отраженный в его знаниях. «Пространство человека» поэтому и есть бесконечное пространство познания, разворачивающегося во времени, бесконечность творческого освоения природы, - бесконечность развития творческих способностей человека, и отражающего природу, и творящего «вторую природу».

 

6. Материализм, критицизм, постмодернизм.

 

Ленину была неведома современная «неклассическая философия», и самый последний ее продукт - постмодернизм. Но он совершенно точно указал на тот источник, корень, из которого развились все современные «измы». Этот корень – критицизм Канта. Мы поэтому и обратимся к Канту, чтобы завершить наше исследование исторического спора материализма с идеализмом. Ленин прекрасно видел, что от Канта можно двигаться и вперед и назад. Вперед – к Гегелю и Марксу, назад – к Беркли и Юму. «Вещь в себе» светила и назад, и вперед.

Кант – предтеча всей «неклассической философии», постмодернизма – в частности и в особенности, хотя последний – отнюдь не линейное следствие философии Канта.

В цепочке событий от Канта до Делеза включительно есть некая завершенность: «конец – всему делу венец». Кант – начало. Постмодернизм – конец традиции «критицизма». «В царской водке» постмодернистского абсолютного релятивизма растворилось все определенное, все инвариантное, уравнялись в правах все системы отсчета, и, главное, исчезло то, что Кант положил в основу «коперниканского переворота в философии» - сам субъект. Эту категорию постигла та же судьба, что и категорию «объект». «Конец» завернулся к «началу». Поэтому с полным основанием можно сказать, что постмодернизм обнажает « истинный исток и тайну» кантовского «критицизма».

В чем существо «коперниканского переворота в философии», если оценить его существо в терминах-понятиях постмодернизма?

Кант предложил новую систему отсчета, новое «начало координат». Все трудности гносеологии рационализма и эмпиризма он увязал с главной посылкой всей классической философии – с тезисом о том, что наши представления должны сообразоваться с реальностью вне нас, субъект с объектом, с «субстанцией». Критика разума исходит из противоположной посылки: мы можем знать только тот порядок явлений (а тем самым и сами явления), который положен самим разумом. Это не субстанциональный, а «познавательный» порядок. Порядок в объекте не первичен, а производен от порядка познавательных действий. Кант, таким образом, предложил новое понимание принципа упорядочения явлений, новый способ «центрации», если использовать терминологию Делеза. Новой точкой отсчета, новым центром, «Солнцем» системы стал субъект. Постмодернист же опровергает сам принцип «центрации», как объективный, так и субъективный, «конструктивно-креативный» и утверждает принцип «децентрации» и связанную с ним «деконструкцию». Если для Канта в потоке становления инвариантным оказывается трансцендентальный субъект, вокруг которого вращаются феномены как природной, так и индивидуальной психической жизни («эмпирического» субъекта), то в постмодернизме само «Солнце», сам субъект оказывается лишенным идентичности и тоже тонет в потоке «становления». «Центр» упразднен, «центр» отсутствует.

Казалось бы, что эти две позиции диаметрально противоположны и исключают какую-либо преемственную связь, единую логику эволюции. Однако такая связь есть. Нам представляется, что постмодернизм и есть логичное завершение всей субъективистски-критицистской традиции. Начав с деструкции объекта, кончили деструкцией субъекта.

Здесь подтверждается старая истина: в относительно завершенных системах анатомия и физиология «высшего» есть ключ к анатомии и физиологии низшего, подобно тому как анатомия человека есть ключ к анатомии обезьяны. Для субъективно-критицистской традиции постмодернизм, конечно, - высшее.

Есть логика восхождения – прогресса, эволюции, развития. Об этом много писали и думали. Но есть и другая логика – логика нисхождения, упадка, вырождения, деградации. А о ней писали совсем мало. ХХ век заявил о себе декадентством. Здесь был прописан эмпириокритицизм, здесь же прописался и постмодернизм. И если «акция» есть действие, направленное вперед и вверх, то ре-акция – назад и вниз. «Декаданс» - не обидная кличка. Это самоназвание.

В философии эта логика выглядит так: от агностицизма и релятивизма к крайнему индивидуализму и иррационализму. Постмодернизм – последнее слово этой философии. В конце этого века и в начале нового эта философия родила еще одного, но на сей раз последнего мутанта. Ниже пасть уже невозможно. Критицизм трансцендентальный, эмпирический, логический, лингвистический упразднил самого себя еще словами предтечи постмодернизма Фридриха Ницше: «Жить так, чтобы не было в жизни смысла, - вот что становится теперь смыслом жизни». Ницше как в воду глядел. Последним словом постмодернизма, «Логики смысла» Жиля Делеза, оказалась бессмыслица, «нонсенс», хаос, абсурд и чушь. Логика деградации, декаданса, вырождения такова: сначала умер объект, затем до вселенских размеров раздулся пузырь субъективности, потом он лопнул, умер и субъект. Смерть субъекта и засвидетельствовал постмодернизм.

Первый крупный шаг в этом направлении был сделан Кантом. Критика догматической метафизики с ее онтологическими абсолютами была справедливой: без гносеологии и содержательной познавательной логики «онтология» несостоятельна. Ведь то, что рассматривалось ранее как формы бытия самого по себе, оказалось одновременно и гипостазированными абстракциями. Однако этот шаг был оплачен тем, что на место метафизики «бытия», объекта встала новая метафизика – метафизика субъекта. Место объективного абсолюта занял абсолют субъективный. Абсолютом стал субъект. В этом, а не в чем-либо ином исторический смысл кантова «коперниканского переворота в философии».

Верная и глубокая мысль об активности познающего субъекта была сращена с главным тезисом субъективизма – с утверждением, что в фундаменте познания лежит не согласование наших представлений с объективной реальностью, но сотворение творческим воображением этой реальности. Если речь идет о мысленной реальности, то это верно: реальность мыслить за нас не будет. Но если речь идет о сотворении реальности как таковой, тот это гроб для разума. Эта новая «гносеология» оказалась новым гносеологическим креацинизмом и новой гносеологической теологией. Место Бога-творца занял субъект-творец. Новая гносеология оказалась и новой метафизикой, потому что на место реального, живого, эмпирического субъекта встал сверхприродный, надъиндивидуальный, тоже мистический трансцендентальный субъект, вскоре превратившийся в новый абсолют у Фихте, в «Я» – тоже гипостазированная абстракция. Знание у Канта и сотворяется этим субъектом из аморфного материала ощущений и по собственным, априорным законам «чистого разума».

В философии субъективизма, отталкивающейся от Канта, прочно утвердился и приобрел видимость аксиомы-самоочевидности тезис о том, что разум познает только то, что он сам и сотворил и именно в меру того, как он способен творить. Казалось бы разумно и прозрачно: «Я тебя (мир) сотворил, я тебя и пойму». Но за это тоже пришлось заплатить очень дорогую цену: познание мира превратилось в самопознание разума, субъекта, духа и т.д. Реальность, независимая от сознания и воли субъекта, была отброшена как нечто лишнее. С этого рубежа и стартовала философия самопознания: разум сам себя сотворяет, сам с собой сочетается и сам через себя кувыркается, сам для себя и муж и жена, и отец и сын. И получает удовольствие самообладания. Сказанное Э.Ильенковым об идеализме Гегеля, справедливо и для всякого идеализма: «…под грандиозно глубокомысленной конструкцией гегелевской философии скрывается на самом деле пустая тавтология: «Мы мыслим окружающий мир так и таким, как и каким мы его мыслим». Вследствие этого «бытие», «объект», природа и история «изображаются» как нечто само по себе бесформенное, пассивное, глинообразное».57 Что вымыслили, то и познали. За пределы вымысла так и не вышли.

Трансцендентальный субъект, вносящий порядок в хаос ощущений, в пеструю и аморфную «материю» опыта, глину, творящий мир в своем воображении, подчиняется только самому себе, тому порядку, который дан в структуре чистого разума. Разум творит мир представлений, мир и есть представление, и порождает этот мир представлений сверхпредставление, упорядочивающее «Я». У Канта это «Я» еще нуждается в материале для работы, как горшечник в глине, а у Фихте уже нет. «Я» творит «не-Я» вместе с «вещью в себе», стало быть и глину. Еще шаг вперед и мир как представление предстает уже как воля, абсолютная воля. Это Шопенгауэр. Чистый разум становится чистой волей, чистая воля – чистым произволом, «волей к власти» Ницше, чистый произвол – властью хаоса. А это уже постмодернизм. Делез и пишет в своей «Логике смысла» о власти, «воцарении созидающего хаоса»: «Это власть, власть утверждать дивергенцию и децентрацию».58 Все! Финита ля комедия! Дальше ехать некуда.

Старая философия, ориентированная «онтологически», имела в своем фундаменте логику «центрации», говоря языком Делеза, т.е. монистического построения «принципиальной схемы» объективной реальности, в центре которой, например у Платона, находились вечные и неизменные сущности – идеи, «инварианты» вечно меняющегося, текучего мира, выстраивающиеся в пирамиду, на вершине которой ослепительно сверкал Идеал.

«Коперниканский переворот» Канта заложил фундамент того, что в ХХ веке Делез назовет «децентрацией» и «деконструкцией». И у Канта, и у Фихте, и у Гегеля еще есть уверенность в том, что эту разрушенную, превращенную в глину, в прах объективность можно собрать вокруг нового центра – деятельного, творческого, у Гегеля – общественно -исторически возникшего субъекта. Именно поэтому их философия классика. В «неклассической философии» этого уже нет.

Трещина во всем этом построении стала катастрофически разрастаться, когда Ницше объявил, что «Бог умер», с ним вместе умер и «абсолютный субъект» и остался только голый индивид на сыпучем песке или на скользкой глине («скольжение» у Делеза – категория). Теперь на первый план и в философии, и в искусстве на смену всеобщему и необходимому, законам порядка и красоты приходит особенное, индивидуальное, уникальное, наконец – «элитарное», а со всем этим хаос, безобразие и произвол. На месте «бытия» оказывается только «бывание», на месте всеобщности – сингулярность. И в этом кратиловом потоке барахтается и лишенное идентичности человеческое «Я», которое есть тоже не имеющий ни меры, ни внутреннего образа «поток переживаний» - фикция. Вне меня фикция и сам я фикция. Вне меня поток и сам я потек. И если у Кратила в одну и ту же реку нельзя войти и единожды, то у постмодернизма и в самого себя войти невозможно: внутри – то же самое, что и вовне. Все течет, теку и я – из ниоткуда в никуда. Однако течение-то есть только там, где есть и неподвижные берега. А если потекут и берега, исчезнет и течение. Это же аксиома релятивизма. Постмодернизм вместе с диалектикой сломал и тот сучок, на котором сам и висел, вернее – повесился.

Последнее не наше ругательство-преувеличение. Постмодернисты сами заявили о себе как о «клиницистах культуры». Психоаналитик в комфортной, располагающей обстановке внимательно и сочувственно выслушивает исповедь бредящего клиента. Выслушивает и ставит диагноз, опираясь на «понимание». Постмодернист прав: какое же это понимание, если ты не можешь войти в этот мир бреда? Что ты можешь понять, если сам не сошел с ума? Сойди с ума и ты поймешь мои терзанья. Постмодернист не шутит. Он сходит с ума. Он не ставит диагноз, сидя на диванчике под зеленым абажуром и умненько наблюдая клиента. Он судит о состоянии, находясь в этом состоянии, и предъявляет свой диагноз наглядно, с высшей степенью достоверности, ибо он знает, что такое хаос. Он сам есть этот хаос. Он поставил эксперимент на самом себе и получил неоспоримое доказательство. Но, поставив диагноз, он уже не может лечить. Он сам уже есть болезнь.

Безудержный критицизм, для которого все, что признается нормальным человеческим сознанием объективно существующим и который это признание объявляет нелегитимным, незаконным, вырождается в самый тупой, упертый догматизм: «Истины нет – вот истина!» Скажем так: если отрицание какой-либо истины влечет за собой ее же утверждение, то она по одному только формальному основанию по меньшей мере не ложна. А если утверждение какой-либо истины влечет за собой ее же отрицание, то она категорически ложна. Делез отрицает истину и это отрицание и подает как новую истину. Но если истины нет, то нет и его, делезовой истины. Лучшее опровержение Делеза – сам Делез. Постмодернизм поэтому опровергает не только себя самого, но и всю релятивистскую, субъективистскую традицию.

М.А.Лифшиц верно когда-то сказал, что модернизм (а с ним, добавим, и постмодернизм) – это вовсе не искусство, а философия.59 Вот главные этапы его инволюции. Первый шаг – своеобразие, оригинальность, уникальность видения (я вижу так, как не умеет видеть никто другой). Второй шаг – уникальность художника. Его неповторимость и есть тайна художественного порядка. Не мгновение запечатлевается на полотне в художественном порядке, а художественный порядок вторгается в жизнь и конструирует новую реальность. Этот порядок не вне, а в самом художнике. Дело не в том, что он изобразил, а в том, что есть он сам. Он узнаваем. Не порядок жизни узнаваем, нет. Узнаваем художник, узнаваем Пикассо. Это он, его уникальность и есть производящая причина порядка. Он законодатель. Отсюда уже «рукой подать» до того художника, который сказал: Я плюнул, и это и есть факт искусства. А это уже последний, третий шаг. Плевок не обязательно должен быть художественным. Если плюнешь ты - это будет просто плевок, а если плюну я – произведение искусства, которое стоит больших денег. И вы, любители больших редкостей, купите этот плевок, как покупаете у моего собрата по ремеслу его экскременты в пробирочке с ценником. А что? Вы боготворили абсолютную оригинальность – покупайте уникальность. Вы этого хотели? – Получите! Этот бесспорный, восхитительный, уникальнейший и омерзительнейший беспорядок. Вы мир вне вас расценивали как дерьмо? – Вот и получите мое абсолютно уникальное дерьмо. Заплатите и успокойтесь: вы получили именно то, что хотели, что искали. «Кто ищет, тот всегда найдет!»

Устраните из сознания объективную реальность как нечто лишнее и человек тут же превратится в тихопомешанного Нарцисса, любующегося собственным отражением или «произведением». Устраните это «не-Я», отождествите бытие вне мысли с бытием только в мысли, поставьте на место материи-реальности свои образы и галлюцинации – тут же окажетесь в дурдоме.

Противоречивое «тождество и не тождество» отражаемого и отраженного, равенство и одновременно неравенство образа и объекта и есть «вечный двигатель» культуры – и философии, и науки, и искусства, и морали, вечный двигатель творчества. Отождествите намертво выражаемое и выражение, примите всерьез, что выражаемое – лишнее, и вы убьете творчество.

Как уст румяных без улыбки

Без грамматической ошибки

Я русской речи не люблю (Пушкин).

Почему же? Да потому, что «грамматическая ошибка» - э то намек на то самое вне меня сущее, бесконечное, неисчерпаемое, хаотическое, лишенное образа, порядка и меры, что просится в образ и ускользает от него. Лишенное не потому, что вообще не имеет в себе ни порядка, ни меры, а только потому, что этот порядок еще скрыт от нас. Работа мысли и воображения и философа, и ученого, и художника, и поэта как раз и состоит в том, чтобы выразить невыраженное, найти меру в безмерном, устойчивое в текучем, закономерное в случайном, порядок в хаосе. Найти, открыть, а не сотворить. А найдя, разочароваться. Неудовлетворенность мыслителя, ученого, художника своим творчеством - общее место биографий всех великих. И снова искать, и снова находить. Полное, мертвое равенство высказываемого и высказывания – смерть для творчества. Именно это имел в виду Ф.Тютчев: «Мысль высказанная есть ложь». Должно непременно остаться невысказанное, недосказанное. Оно и есть свидетельство неустранимого присутствия объективного в субъективном, бытия в сознании. «Грамматическая ошибка» - это ровно то же самое, что и легкая неправильность («губка») черт Лизы Болконской у Толстого или чуть удлиненная шейка Нефертити – это та легкая неправильность, которая подчеркивает прелесть. Вглядитесь в «совершенную», мраморно-холодную, безупречную красоту Элен Безуховой и вы увидите, убеждает нас Толстой, что о ней не скажешь «прелесть», как и о той силиконово-фарфоровой, кукольной красоте, которая сегодня кривляется с экрана.

Логика инволюции философии такова. Сначала бытие без остатка перешло в мысль, стало только бытием в мысли, где и у Канта, и у Гегеля еще широко и просторно («Даже преступная мысль злодея величественнее и возвышеннее всех чудес неба» - Кант). Затем бытие в мысли съеживается, сморщивается и превращается в «бытие в языке» («Язык есть родной дом бытия» - Хайдеггер), сокращается до «бытия в слове», «бытия в тексте». Словесное бытие заслонило мир. Философия в одной своей ветви вырождается в лингвистику (позитивизм), в «лингвистическую философию», а в другой ветви – в филологию (герменевтика, постструктурализм, постмодернизм). Но поскольку реальное бытие, то, что вне текста, запихать в текст затруднительно, оно выражает свой протест в том, что из «текста» в разные стороны лезут самые разнообразные смыслы, разрушая строгую и однозначную конструкцию «текста». Поэтому получается, что понять текст – значит его разрушить, выпустить «смыслы» на волю. Отсюда – «деструкция» и т.п. Но единственным «предметом» все же остается при этом «текст», а не то, что вне текста. Текст поэтому дополняется «антитекстами», текст сам с собой спорит, конфликтует, сам себя то разрушает, то собирает, чтобы снова разрушить. Все это означает только одно: «бунтуют» в тексте не «смыслы», а реальность, не желающая укладываться в прокрустово ложе «текста». Но «неклассическая» философия знает только «тексты», что и заводит ее в болотный туман неопределенности.

Биологи говорят, что термиты не нуждаются в воде, ибо добывают воду, расщепляя молекулы сухой целлюлозы. То же самое и постмодернизм, добывающий воду из сухой целлюлозы бумаги. Но это не живая, а мертвая вода.

В заключение следует сказать, что мы видели свою задачу вовсе не в том, чтобы заклеймить постмодернизм с помощью классической философии. Постмодернизм не так слаб и вовсе не безоружен. И главное его оружие – ускользание: говорить и писать надо так, чтобы не сказать ничего и, не сказав ничего, все-таки важное сказать, а именно то, что говорить бессмысленно. Говорят, что молчание иногда красноречивее слов, но болтовня бывает красноречивее молчания. Постмодернист не против того, чтобы и посмеяться над собой и даже самого себя «заклеймить». Он – Протей, меняющийся тотчас, как только приобрел некоторое состояние. Сказав нечто определенное, он тут же укажет, что всякое определение есть отрицание, вследствие этого утверждение в самом себе содержит свое же отрицание. Если вы ткнете пальцем в профиль, он тут же ткнет в фон: профиль окажется половинкой вазы.

Смысл любого утверждения утекает от нас в то, что это утверждение оставило за собственной границей. Поэтому если credo классической традиции есть определение, т.е. полагание предела, ограничение, то credo постмодернизма есть обратная сторона утверждения – та самая, что лежит за границей определенности. Поэтому его «символ веры» и есть неопределенность, принципиальная неопределенность. Таков же и стиль постмодернизма – уклончивость, извилистость, скользкость смысла и речи. Если вы утверждаете «центрацию», то вам тут же укажут, что, утверждая центрацию, вы тем самым утверждаете децентрацию, ту самую, которую вы ограничили, определили, которой положили предел. «Вам дорога определенность, вы поклоняетесь пределу? Но ведь полагая предел, вы тем самым полагаете и беспредел, который и ограничиваете». Так, примерно, может сказать постмодернист. Фокус совсем не новый. Его можно показать, не прибегая даже к помощи Гегеля: выверните левую перчатку наизнанку – получите правую. Но все это не более чем «логика обратных мест» (Мих. Лифшиц).

В этом универсальном выворотничестве и состоит «логика смысла». Решение этого мнимого парадокса простое: Иван существует и независимо от того смысла, который он обретает в Петре, он не только отец. Поэтому с рождением Петра рождается и рефлексивный смысл определения Ивана как отца. Но сам-то Иван родился независимо от Петра и тогда, когда того еще и не было на свете. А это означает тоже нечто очень простое: без реальности, объекта вне нашего смысла этот самый смысл становится бессмыслицей, а бессмыслица оборачивается смыслом. В рамках рефлексивных бинарных отношений такое оборотничество неизбежно. Диалектические противоположности всегда предполагают нечто третье, что и сообщает смысл самому отношению смыслов. Это третье – объект, реальность, которая отнюдь не редуцируется к нашим взаимополагающим «смыслам». Более того, оба взаимоисключающих «смысла» соотнесены не с бессмыслицей, а с реальностью, которая бесконечна и не исчерпывается «до дна» нашими смыслами. Она же – тот самый источник, из которого черпает свои нескончаемые смыслы выворотническая логика. Децентрация, полицентрация? А откуда вы взяли это «поли»? Ведь не из «центрации» же? Почему утекает в бесконечность «логика смысла», откуда взялось «становление»? Строго говоря, «логика смысла», заключенная в рамку «бинарной оппозиции», должна была бы до скончания веков топтаться вокруг превращающихся смыслов: «Иван – отец Петра», «Петр отец Ивана» - до самоисступления.

Кстати о рамке. Скандально знаменитый «Черный квадрат» имеет единственный смысл: выделиться на белой стене, быть ограниченным рамкой. Удалите стену – фон, удалите рамку, что останется? Останется та же самая стена, только не белая, а черная. Ну а если и она не имеет фона, то утверждать, что она белая или, напротив, черная, вы уже не сможете: белое есть только там, где рядом черное. Так что все дело в этой рамке. Что хотел сказать автор «Черного квадрата»? – Да только то, что в рамке – искусство, а за рамкой – действительность, не искусство. Искусство и существует только в рамках этой оппозиции. Внутри самой рамки ничего нет, вне нее – тоже. Но граница есть. Смысл в том, чтобы отграничить одно от другого, а потом посмеяться над публикой: мы отграничили пустое от порожнего, а вы, лопухи, аплодируете нам. Вот и хотят доказать, ч то безобразное – это изнанка прекрасного. Те, кто своим интеллектом могут осилить только младенческую задачку отождествления и различения, могут до бесконечности радоваться феномену и пускать в колыбельке пузыри. Точно так же тому, кого занимает только мысль о противоположности искусства и реальности, легко подсунуть самую что ни на есть брутальную реальность, только в рамке, и дитя опять будет радоваться и пускать пузыри: как интересно! Были просто дырявые загаженные джинсы, а заключили их в рамку – произведение искусства. Выставьте городскую свалку в музее – дитяти станут туда валом валить. Интересно же: Чик! – и уже искусство, шлеп – и барахло уже может потягаться с Рафаэлем. Дорого то, что ни таланта, ни труда, ни ума не надо.

И все же, главное, что мы хотели сказать «под занавес» о постмодернизме, так это следующее. Постмодернизм – явление не шуточное, явление серьезное, очень серьезное. И он серьезен не столько содержанием своих речей, на которые можно ответить удачными или неудачными речами. Он серьезен прежде всего самим фактом своего существования. Выше уже было сказано, что он не безоружен, следовательно, за ним тоже есть истина. Он прав в критике всего старого рационализма, начиная с дихотомии Платона, разделившего все сущее пополам – на бытие и становление, прав в критике диктатуры разума, все утрамбовывающего в матрицу своих категорий, прав, признавая творческую роль хаоса и случайности, третировавшихся рационалистами прошлого как что-то несущественное, неистинное, как эмблему заблуждения. Ни биологическая эволюция, ни общественное развитие невозможны без созидательной роли случая и хаоса. Без мутаций у эволюции не было бы широкого спектра выбора, без выбора не было бы и отбора, без отбора – выживания. То же самое касается и проблемы вариантности исторических путей. Неверно говорят, что история не знает сослагательного наклонения. Знает! Если бы не было этого «наклонения», возможности выбора разных путей, она, как и эволюция, сошлась бы в одну точку. Свет не в одном окошке. Хаос и случай – банк природы и истории, тот материал, из которого выстраиваются разные порядки, испытываются, гибнут, начинаются сызнова, совершенствуются. Верно сказал выдающийся физик Э.Шредингер: организм питается не белками, жирами, углеводами – их количество в нем всегда более или менее постоянно. Он питается информацией. А информация – это устраненная неопределенность. Не будет неопределенности, спектра возможностей – не будет и информации, не станет ветвиться крона дерева, угаснет жизнь. Пусть постмодернизм не первый высказал эти истины. Пусть он неверно определил их удельный вес, но он высказал их. И в свете диалектики даже разрушительная его работа не бесплодна.

Постмодернизм – симптомокомплекс болезни современной «цивилизации», идущей к самоуничтожению. Значительно и то, что его речи звучат из самого средостения нынешней культуры, вчера еще «западной», а сегодня уже и «нашей». Он и есть выражение самосознания этой культуры, ее философия. И от этого уже никуда не денешься. Это есть. Но есть и не только «это». Есть и нечто другое. Есть альтернатива. Вот об этом и следует напоминать.

Если постмодернизм «играет» на оппозиции смыслов, то он сам – лишь один полюс этой оппозиции. Поэтому следует выслушать и другую сторону. Если классическая философия для самого постмодернизма – фон, то для фона он сам – фон. Но если истина постмодернизма – это разрушение, деградация, падение, то падать-то можно только с высоты. Разрушишь «высоту», останешься и без работы, и без своей истины. Поэтому созидание и разрушение, порядок и хаос не симметричны. Классическая культура – первична, постмодернизм вторичен. Классика и философии, и искусства – это тот самый дуб, на котором желуди растут. Так не будь, человек, свиньей под дубом вековым!

 

7. Истина и полуистины.

 

Ленин не был философом-профессионалом. Но и Сократ тоже. Профессионализм есть продукт глубокого разделения труда и деятельности, такого разделения, которое в предельном своем выражении рождает «профессиональный кретинизм» (Маркс). О Сократе вернее сказать, что он был общественным деятелем – обличителем и воспитателем афинян. Ленин был революционером, т.е. тоже обличителем и воспитателем. Но одного этого мало.

Главный недостаток всей предшествующей философии Маркс видел в том, что философы лишь различным образом объясняли мир, тогда как дело заключается в том, чтобы изменить его. Лен ин был первым и остается пока единственным мыслителем, сделавшим теоретический разум философии практическим разумом революции и социалистического переустройства мира.

У истины нет врага более коварного, чем полуистина.

История «реального социализма» и постсоветского «капитализма» предметно показывает, во что превращается полуистина казарменного социализма и формальной демократии. Там «элита» и тут «элита». Там бюрократия и тут бюрократия. Там она – чума, и тут она – чума. Там идеократия собирала навар с идеи социализма, и тут плутократия собирает навар с идеи демократии. Там партийные бонзы были «священными коровами» социализма и тут «жирные коты» (говоря языком Барака Обамы) – «священные коровы» либерализма. Там усеченный социализм и тут усеченная демократия. Можно ли назвать социализмом общество, вытравившее единственный жизнеспособный плод революции – возможность для трудового народа быть хозяином своей судьбы – и в экономике, и в политике, и в культуре? Можно ли назвать демократическим общество, вытравившее единственный жизнеспособный плод многовековой истории демократии – демократию экономическую и демократию социальную? Там полуистина социализма и тут полуистина демократии.

Есть теоремы прямые, а есть и теоремы обратные.

Противники социалистической идеи видят в истории «реального социализма» прямое доказательство банкротства этой идеи. Однако исторические факты упрямо вы страиваются в обратную теорему. Они наглядно показывают, к чему приводит отход от полноты социалистической идеи. Точно также исторические факты уже показали, к чему приводит отказ от полноты идеи демократии. Поклонники полуистины видят одну сторону реальности и в упор не видят другую ее сторону. Сегодняшние, повернувшись лицом к прошлому, тычут пальцем в темное, не замечая светлого, а повернувшись лицом к настоящему, видят только светлое, не замечая темного. И в обоих случаях они попадают не туда, куда целились. Целились в коммунизм, а попали в Россию. Точно так же, как в 30-х годах прошлого века, целились во врагов, а стреляли по своим.

Что сейчас видят в истории «реального социализма»? Социализм – это насилие, социализм – это казарма, социализм – это Гулаг, социализм – это «человек-винтик», социализм – это принудительное единомыслие, социализм – это «режим», социализм – это сталинизм. Вот господствующая «парадигма». И все это факты для доказательства прямой теоремы.

А вот и другие факты, а с ними и теорема обратная. Социализм – это Советы, органы народовластия, социализм – это самодеятельность и самоуправление, социализм – это коллективизм, энтузиазм, это доминирование «нашего», а не «моего», это днепрогэсы и магнитострои, это новый патриотизм, это великое многонациональное государство и новая, альтернативная цивилизация. Социализм – это Победа. Социализм – это бесплатное образование и медицина, это поголовная грамотность, это лучшая в мире система образования, это авангардная наука и техника, это первый «мирный атом», первый спутник и первый космонавт. Социализм – это Курчатов и Королев, Гагарин и Жуков, Шолохов и Булгаков, Маяковский и Твардовский, Шостакович и Дунаевский, Мухина и Уланова, Калатозов и Бондарчук, Архипова и Рихтер…Социализм – это уверенность в завтрашнем дне и безопасность в сегодняшнем.

Отсюда следует, что социализм – это борьба двух противоположных тенденций. У истоков одной – Ленин и революция. У истоков другой – Сталин и Термидор.

Сопоставив, что потеряли и что приобрели в результате «криминальной революции», получим доказательство от противного.

Олигархический капитализм и рынок без берегов – это невиданное разрушение производительных сил, отбросившее страну на десятилетия назад, это наглая «прихватизация», «ваучеризация» и «пирамиды», это все расширяющаяся пропасть между чудовищным богатством единиц и нищетой миллионов, это агония всех систем жизнеобеспечения, это доступное только для денежного мешка образование и медицина, это «утечка мозгов», это доктора и кандидаты наук, ставшие «челноками», это коррупция и бандитизм, наркомания и проституция, это иноземный контроль над национальным богатством, это рынок, где все можно купить – хоть главу местной администрации, хоть милиционера, и все можно продать, хоть собственную почку, хоть собственную дочку. Это межэтнические конфликты и религиозные войны, это «попса» и «порнуха» в культуре – культ античеловека. В экономике это кровавые «разборки», в политике – война «элит». Это война властей и «гражданского общества», это война приватизированной фармакологии и медицины, платной медицины и больного, учителя и ученика, производителя и потребителя, торговца и покупателя – «война всех против всех», ползучая и перманентная, то тихая, то громкая гражданская война: это и детская мораль («ребята, будем жить дружно!»), и новая утопия о «социальной ответственности» рыцарей наживы, и наивная педагогика доверия, и ветхая идеология, и примитивная психология («своя рубашка ближе к телу»). И все э то в обмен на удовольствие видеть, как «жирные коты» все жиреют, не ведая стыда, и наблюдать, как они «красиво разлагаются». Ведь только за последний, все еще кризисный год (когда экономические мудрецы все гадали: достигли дна или еще нет?), число и состояние «наших» миллиардеров удвоилось! Все мы уже на дне, а «они» все еще плавают наверху. Кому на Руси жить хорошо? Дожевывается и доворовывается треклятое советское. И продолжают подрывать дуб, на котором желуди растут. А адвокаты «революции криминальной» все проклинают революцию народную. – Вот что получается! С чем вступать в третье тысячелетие? С каким идейным, теоретическим, нравственно-политическим багажом?

Мир сильно, во многом радикально, изменился.

Не у Ленина следует искать ответы на горячие вопросы нынешнего дня. Он сам искал их не в «сокровищнице марксизма», а, советуясь с Марксом, в объективной реальности, пристально вглядываясь в нее, анализируя и оценивая противоречивые тенденции. Ответы на вызовы XXI века не получить, не советуясь в свою очередь с Лениным – и в философии, и в политической экономии, и в социологии, и в политологии, и в культурологии, не забывая при этом, что «ложность состоит лишь в недостатке знаний» (Спиноза). Но в социальной области недостаток знаний часто обусловлен не тем, что человек знать не может, а тем, что он знать не хочет.

 

 

1 Гадамер Г.Г. Актуальность прекрасного. М., Искусство, 1991, с. 284.

2 Журнал «Под знаменем марксизма», 1924, № 2, с. 69.

3 Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 47, с. 148.

4 Там же, с. 151.

5 Там же, т. 45.

6 Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 202.

7 Там же.

8 Там же, т. 18,с. 131, 275-276.

9 Там же, т. 29, с. 311.

10 Подробнее см. об этом в моей работе «Эвальд Ильенков: портрет в интерьере времени» на сайте журнала «Альтернативы» (alternativy@tochka.ru), а также в книге «Эвальд Васильевич Ильенков», главы: В контексте мировой философии, Расширяющаяся вселенная души – Experimentum crucis. М., РОССПЭН, 2008.

11 Это понимали и древние. У Анаксимандра «первоначало» – это не вода, не воздух, не огонь. Это «апейрон», неопределенное, безграничное. Из него и возникает «все» посредством «определения», ограничения, раздвоения и «выделения» противоположностей – горячего и холодного, мокрого и сухого и т.д.

12 Ленин В.И. Полн. собр. соч., т.29, с. 99.

13 Спиноза Б. Избр. произв., т.1, М., 1957, с. 361.

14 Ленин В.И.. Там же, т. 29, с. 142-143.

15Ленин В.И. Там же, т. 21, с.216.

16 В общей и систематической форме содержание и значение этого принципа рассматривалось в нашей работе «Монизм как принцип диалектической логики» (Алма-Ата, «Наука», 1968г.) Так же см. эту же работу на сайте журнала «Альтернативы». В применении к материалистическому пониманию истории тот же принцип рассматривался Г.В.Плехановым в работе «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю».

17 Ленин В.И. Там же, т.45, с. 31.

18 Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., Наука, 1990, с. 122.

19 Там же.

20 Гегель. Соч., т. 1, М.-Л., 1929, с. 87.

21 См., напр., книгу биофизика и биохимика Хазена А.М.: «Разум природы и разум человека». М., 2000.

22 Гейзенберг В. Физика и философия. М., 1963г., с. 41.

23 Маркс К., Энгельс Ф., соч., т. 20, с.43.

24 Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 18, с.40.

25 Пригожин И., Стенгерс И.. Время, хаос, квант. К решению парадокса времени., М., Прогресс, 1994.

26 Шредингер Э. «Что такое жизнь? С точки зрения физика». М., 1972,с. 18.

27 Hertz H. Die Principien der Mechanik. Leipzig., 1894, s. 3.

28 «Порядок и связь идей те же, что порядок и связь вещей» (Спиноза Б. Избр. произв., т.1, М., 1957, с. 407). Не два разных порядка, а один и тот же.

29 Ленин В.И. Полн. собр. соч. т. 29, с. 162.

30Там же, с. 301.

31 Там же, с. 84..

32 Там же, т .47, с. 151.

33 Там же, с. 316.

34 Бердяев Н.А. «Философия свободы».

35 С этой книгой в русском переводе можно познакомиться в интернете.

36 Герцен А.И. Былое и думы. М., 1983, ч. 4-5, с. 487.

37 Подробно о фактических обстоятельствах работы Ленина над «Материализмом и эмпириокритицизмом» можно познакомиться по книге А.И.Володина «Бой абсолютно неизбежен». М., Политиздат, 1985 г..

38 См.: Переписка семьи Ульяновых. 1883-1917, М., 1969; Крупская Н.К. О Ленине. М., 1979, т.2, с. 63-64; Луначарский А.В. Неизданные материалы.- Литературное наследство. М., 1970, т. 82; Архив А.М.Горького, М., 1976, т.14; Воспоминания о В. И. Ленине. М., 1979, т.2; См. так же: Библиотека В.И.Ленина в Кремле. М., 1961.

39 Журнал «Коммунист», 1979, №6, апрель.

40 Подробнее см. мою работу «Эвальд Ильенков: портрет в интерьере времени» на сайте журнала «Альтернативы».

41 Мах Э. Анализ ощущений и отношение физического к психическому. М., 1908.

42 Герцен А.И. Былое и думы. Ч. 4 -5. М., 1983, с. 410.

43 Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 322.

44 Маркс К., Энгельс Ф. соч. т. 23, с. 188-189.

45 Ленин В.И.Полн.собр.соч., т. 29, с. 194.

46 Спиноза Б. Избр.произв., т.1, М., 1957, с.407

47 Маркс К., Энгельс Ф., соч., т. 23,.с. 188-189.

48 Ленин В.И. соч., т. 29, с. 202.

49 Маркс К., Энгельс Ф., соч., т. 42, с. 120-121.

50 Маркс К., Энгельс Ф., соч., т. 23, с.189.

51 Там же.

52 Marx K. Grundrisse der Kritik der politische Okonomie. Berlin, 1953, s. 189.

53 Маркс К., Ф. Энгельс. Соч., т. 42, с. 124.

54 Там же, т. 2, с. 102.

55 См. подробнее в нашей работе: «Разум, целесообразность, субъект» на сайте журнала «Альтернативы».

56 Гегель. Соч.,т. VII, М., 1934, с. 27.

57Ильенков Э.В. Диалектическая логика. Очерки истории и теории. Изд. второе, дополн.. М. Изд. Политлитературы, 1984, с. 140.

58 Делез Ж. Логика смысла. М., «Раритет». Екатеринбург, «Деловая книга», 1998, с. 345-346.

59 Лифшиц Мих. Искусство и современный мир. М., 1978, с. 19.

Настройки просмотра комментариев

Выберите нужный метод показа комментариев и нажмите "Сохранить установки".
Аватар пользователя chiara54

ЛЕНИН и ФИЛОСОФИЯ.

Как всегда можно зачитываться статьями Льва Константиновича. Удовольствие от слога, аргументации получаешь колоссальное. Но есть у Льва Константиновича, как и у других философов с большой буквы одна общая черта. Вначале шашка выхватывается лихо и атака предвещает триумф, а в итоге вопросов возникает еще больше, чем было до начала чтения. И ответы на поставленные проблемы не всегда находятся в итоговой части статей. Возможно это и правильно, скорее всего правильно, что уж привыкать к жаренным рябчикам. В оценке роли Ленина в философии нельзя не согласиться. Более того, на фоне того безобразного охаивания Ленина, статья Науменко Л.К. просто бальзам на душу (и на мозги тоже). Но в силу моего ограниченного понимания многих фундаментальных философских понятий вряд ли удасться конструктивно вступить в дискуссию по поводу написанного. Попытаюсь лишь высказаться по нескольким утверждениям в статье, которые у меня вызвали некоторое сомнение. Начну с конца. История, по мнению Льва Константиновича, всеже знает сослагательное наклонение. Но время одномерно и его изменение происходит от прошлого через настояще к будущему. Следовательно, задача ученого, и историка в первую очередь, не оперировать сослагательными "бы", "если бы, то тогда бы" и т.д., а объяснить, почему произошло так  и не могло произойти иначе. Да, вектор закономерного развития облеплен массой случайных обстоятельств, фактов и событий, но они лишь придают ему определенную особенность, не меняя его основной направленности. Историческая личность потому и становится исторической, что она "вычисляет", "угадывает" (в худшем случае) направление главного вектора. Субъектом истории, движущей силой ее является народ. Он выходит на баррикады, он молчаливо дает карт-бланш тем или иным политическим силам и историческим событиям. За него ни одна историческая личность не будет бегать по просторам того или иного государства и делать то, что происходит именно с участием движущих сил исторического момента. Тоже самое и в природе, которая следует собственным законам развития, если для этих законов есть объективные условия. Какими бы витиеватыми путями не развивалась природа, приведшая к возникновению человека, он должен был возникнуть именно в том виде, в каком мы его сегодня застали, т.е. с централизованной нервной системой, передними конечностями, благодаря которым разумное существо способно осуществлять предметно-преобразующую деятельность и т.д. И еще одна личная точка зрения на одно высказывание. "Врач будет у больного исследовать самого больного". Возможно узкопрофилдированный врач и будет исследовать больного, но думающий врач будет исследовать те условия, те психические отклонения, которые привели к заболеванию. А это уже не совсем сам больной, а те условия, внутри которых он сознательно или бессознательно помещен, внутри которых и произошел перекос в психике, породивший заболевание. Поэтому современные (прогрессивные) представители медицины говорят о любви к болезни, которая и указывает на действительную причину своего возникновения, а она лежит в психологии, в отклонении в ней, догадаться о причинах которой не так просто. Почему мне пришлось обратить на это внимание? Да только потому, что в этой переориентации начинает счезать "профессиональный критинизм", отпадает необходимость профилилировать людей, штамповать их.  Здесь происходит иллюстрация объективной направленности вектора по универсализации человека, отпадение неизбежной востребованности узкого специалиста, а значит понимания действительных причин уродования человека и его здоровья в самих отчужденных отношениях. Врач перестает быть врачом, он становится уже и политиком, психлогом, социологом и т.п. А вообще я всегда с большой признательностью читаю нучные статьти Льва Константиновича. Он один из немногих, кто умеет учить учиться, учить думать. Огромное спасибо ему за это и остается только пожелать долгих лет жизни, наполненных творческой деятельностью.    

Рекомендую: Человеческая ФДМ

Из живого материала рекомендую посмотреть статью "Человеческая форма движения материи"  http://www.alternativy.ru/ru/node/997.

Шаг  in.

Интересная

Интересная статья но оформление... Разве так трудно было нарисовать таблицы?

Аренда Яхты Лаврион

Аватар пользователя Сергей Корягин

Философия

Дорогой Лев! Уважаемый Лев Константинович Науменко! Длиннющую статью ты написал о Ленине. Все восхвалял его, как истово верующие восхваляют Бога. Ну, а врагов его, конечно, здорово критивовал. Досадно только вот что: за пятьдесят с лишним лет ты от буквы марксизма не отошел. Копал все ту же яму, не сдвинулся ни вправо, ни влево. А вообще-то философия способна к развитию? Я понимаю, есть философские школы, есть ученики. Но наша-то марксистская школа создавалась с помощью политического кнута! Ты помнишь, как нас на комсомольском собрании заставляли каяться за увлечение Гегелем? (Дело было где-то в 1953-54 году.) Почему-то тебя это не оскорбило. Ты исправился и остался правоверным марксистом-ленинцем.

Нет, нет, от Сталина ты не открещивайся. Термидор в российском освободительном движении совершил не Сталин, а марксисты-ленинцы в октябре 1917 года. Да, социализм оказался тем, чем он является по своей природе - казармой, ГУЛАГом, а точнее - рабством в ГУЛАГе, полурабством в колхозе и в Большой зоне. Никакими успехами социализма этих фактов не прикроешь. Можно ли прикрыть умышленное убийство человека последующими благодеяниями убийцы? - Нет, конечно, и ты с этим согласишься. Сегодня вскрываются факты жуткой расправы большевиков с народом - с крестьянством, казаками, священниками, интеллектуалами и художниками, военными и т.д. Да и сама по себе экономическая система, насильственно введенная у нас по инструкции Маркса, является преступлением.

Олигархический капитализм. Да мы начинаем с несовершенного, чтобы идти к совершенному. Ты ведь диалектик и знаешь, с чего начинается процесс развития. Берем болванку и обрабатываем ее, обрабатываем. Берем полено  стругаем его, стругаем. Есть образцы. к ним мы и пойдем. А ты хотел бы ввести ленинский НЭП, как в Китае? И снова установить диктатуру людей наглых и ограниченных? Однако я, простой учитель (теперь уже на пенсии), не  хочу этого. И нас много, и мы хотим жить в условиях свободы. Марксизм-ленинизм для меня зло, потому что он принес много зла моей стране. И мне лично. Удачи тебе в поисках истины! Сергей Корягин.

О соц-ме 21 века - Корягину, у которого нет логики и есть эмоции

Borisov Eduard

"

"Можно ли прикрыть умышленное убийство человека последующими благодеяниями убийцы"? Каков правильный ответ на этот вопрос?! Можно ли, основываясь на нем, правильно судить об общественных процессах?

Если речь идет о человеке или группе людей - это одно. А если, например, об общественном строе или, например, войне, то ситуация, очевидно, другая. Армия массово убивает солдат противника и тем не менее заслуживает навеки благодарность потомков. Выходит, «чужих» убивать можно?

Капитализм в любой стране пришел через миллионы трупов. В Англии - это были трупы крестьян, изгоняемых со своих земель и затем повешенных за бродяжничество. В  18-19 веке -это были погибшие от непосильного труда и бедности рабочие и их дети. И вы не протестуете!? Выходит, бедных, слабых, нищих массово убивать можно?

Там было все так свободно, все по рыночным законам и договору найма, скажете вы, не так ли? Но разве это делает смерть от маленькой зарплаты, как в 18 веке или нередко сейчас в Росси справделивой?

А Гамлет, убивающий Клавдия, может заслужить прощение у вас?

Или он должен был ждать, пока Клавдий покается или ...эволюционирует в "светлое будущее по рыночным законам?".

А если вы задумаетесь о сути дела, то поймете, что приход нового строя вместо прежнего дикого капитализма (приход социализма) не мог  быть в мире начала 20 века мягким, без эпизодов гражданской войны, так как власть имущие - богатые - не хотели и даже не могли так просто делиться властью и богатством в массовом масштабе, в том числе и правом голосовать, работать 8 часов, а не 10-12... Лишь   социализм провозгласил и после 1917 года постепенно обеспечил это во всем мире.

Да, первая попытка социализма была тяжелой, сопряжена на первых этапах с большими жертвами продолжающейся гражданской войны (а не убийства).

Да, Сталин - преступник, потому что в условиях гражданского мира, а не гражданской войны уничтожал людей фактически без суда и закона. Но то - Сталин, то первая фаза социализма. Уже с 50х годов социализм  нес процветание и благосостояние подавляющему большинству населения СССР и мог бы развиваться дальше, если бы не догматизм, насажденный, в том числе и им, но не без участия в свое время Ленина. Отрицание частной собственности было справедливым лишь на той, начальной стадии социализма, но уже послевоенное время создало на Западе его вторую стадию - в виде социального государства, которое частную собственность не отрицало напрямую, но регулировало. Это и есть  вторая стадия социализма, но она была бы невозможна без первой. Это социализм в той степени, в которой социальное государство обеспечивает относительно равномерный рост благосостояния всех классов и слоев, обеспечивает господство интересов общества, а не капитала.   

Волна глобализации и неолиберализма   с 80-х годов вновь уменьшает власть общества и усиливает      позиции капитала в странах и мире в целом, но пока социализм в силе, социальное государство существует. Однако итог борьбы за него зависит от силы его поддержки трудящимися, в том числе, и средним классом.

Переход ко второй, более развитой стадии социализма происходит и в Китае, но непросто. Однако он идет, без отказа от идеи и институтов социализма, без горбачевщины.  Но время требует уже следующую стадию социализма, когда преимущества госрегулирования в интересах всех реализуются в виде международного регулирования.

Наднациональная юстиция, совместная деятельность в интересах бескризисного развития 8-ки и 20-ки - это уже первые шаги социализма третьей стадии - мирового социализма, пока противоречивые (в России это регулирование ведут во многом в интересах капитала, но в ЕС и многих других развитых странах - значительно более взвешенно). Для победы третьей стадии нужна борьба трудящихся (и даже мелкого и среднего капитала) развитых и развивающихся стран. И она будет развиваться, шаг за шагом, хотя, возможно, и с попятными движениями.

Почему будет и победит? Да потому, что единство мира (Земли) обеспечивает нарастающий общественный характер жизнедеятельности, протворечащий частно-капиталистическому регулированию. Этому общественному характеру во все большей степени отвечает общественное регулирование, вполне демократическое, которому подчиняются вполне добровольно народы и страны. Да и ограниченность ресурсов диктует общественное регулирование, причем, именно справедливое, так как только такое не будет вызывать жесткой борьбы.

И когда это поймут социалисты различных течений, в том числе и христианские, то они найдут способы убедить большинство народов в необходимости третьей стадии социализма, и он станет вполне явью.   

И начал на деле, а не в теории этот великий процесс  Ленин.

Ну, а наша задача – переучивать догматиков от социализма, так и не понявших, что в 21 веке общественная собственность - это не только государственная, но и частная, однако жестко регулируемая в своем движении интересами общества, и потому перестающая быть частной.

Успехов!

 

Эд. Борисов  

 

 

Аватар пользователя Сергей Корягин

Спасибо Борисову Эдуарду за аргументированный отклик

Социализм. Спасибо Борисову Эдуарду за аргументированный отклик. 

Вы подняли интересный вопрос – о моральной оценке общественно-политического строя, политических режимов, политических лидеров. Оценивать можно и религиозную веру, даже философские учения. Нас интересуют капитализм и социализм, а также режимы, которые возникают на  их «теле».

 

Пока нет такого учения – как построить капитализм. Есть лишь экономические концепции о преимуществах и недостатках рыночной экономики. Следует сказать, что капитализм никто и не строил, он строился сам, складывался стихийно в недрах феодализма.  Он рос и развивался естественным способом, как растет и развивается биологический организм. Ученые экономисты, конечно, в этот процесс вмешивались, давали советы политикам,  но это была пошаговая инженерия, а не рекомендация – скакнуть сразу в бесконфликтное и светлое будущее.  Капитализм – экономический принцип. А над ним – вся неэкономическая сфера, включая политику, семью, науку, веру, искусство. Над ним – вся политическая и духовная жизнь, в значительной степени – автономная, прочерчивающая свою линию в истории.

 

Я считаю, что качество общественной жизни не определяется способом производства материальных благ. Качество это определяется тем, какова духовная культура народа. В эпоху господства капиталистического принципа было совершено немало злых и добрых дел, но их причина лежит в сфере над экономикой, главным образом – в политике. Поэтому миллионы трупов, которые Борисов Эдуард приписывает капитализму, не имеют к нему прямого отношения. Были войны – их вели политики,  случались революции – их осуществляли политики. А капиталисты дрожали за свое богатство и ждали, когда все это кончится. Политика – продолжение экономики? Скорее, экономика – продолжение политики.

 

Совсем другое дело – социализм марксистского образца. Он придуман теоретиками – людьми обиженными, обозленными на весь свет, неудачниками. Такими, как Маркс, Ленин, Сталин. У каждого из них – своя обида. Марксу – сыну «гонимого народа» – нужна была формула устройства, по которой нет в мире «ни эллина, ни иудея».  И он нашел ее. У российских лидеров был свой счет с  царизмом. Маркс придумал жестокий вариант, его ученики его ужесточили. Марксов социализм – придумка умного, образованного и талантливого человека, она представляет собой теорию о строительстве тоталитарного государства на планете Земля. Свою личную цель, цель обозленного на весь свет человека, Маркс скрыл с помощью хитроумных рассуждений об изобилии, скачке из царства необходимости в царство свободы, о справедливом распределении общественных благ. И на это дело не пожалел бумаги. Его русские ученики, в основном обозленные неудачники, хорошо поняли замыслы учителя. И постарались… Капитализм никому не навязывался, а Марксов социализм был навязан России и ряду других государств силой. И политики, внедрявшие его, несут прямую ответственность за многочисленные преступления.

 

Маркс духовную сферу жестко привязал к экономике.  И царствовать «приказал» экономической необходимости, построив на этой необходимости свою теорию. Автономия духовной сферы была не просто принижена, она была уничтожена. Души – нет, осталось «брюхо», огромное общественное «брюхо». Государство диктатуры пролетариата вырастает из экономической необходимости: собственность обобществлена – ее надо охранять, защищать, ею надо управлять. И это – неизбежно тоталитарное государство со всеми его органами, лагерями, запретами. Капитализм сам по себе – ни зло, ни добро, все зависит от того, как его используют люди, а Марксов социализм – является злом уже в зародыше.

 

Одна из основных ошибок марксистов  заключается в том, что они воспринимают социализм как более высокую ступень общественного развития. В сравнении с капитализмом. В действительности, нет такой ступени. Вообще ступени есть, но Марксова  социализма нет. Дело в том, что реальная жизнь, реальная историческая необходимость не снимает частную собственность в пользу собственности общественной,  но усовершенствует их сочетание, взаимодействие. И новым этапом должен быть новый вариант этого сочетания, при котором сохраняется  предпринимательский азарт и справедливая оплата труда наемного работника,  свободная конкуренция и разумное регулирование ее со стороны государства. Как его назвать – этот этап? Пока не придумано слово, а слово «социализм» для этого слишком дискредитировано. Впрочем, сойдет и оно, но только без марксистского содержания. Здесь есть опять же нюанс: этот новый вариант общественного устройства не надо строить рывком, скачком, с помощью революций и переворотов, он станет  следствием пошаговой инженерии бизнеса и политики. Понадобится здесь когда-нибудь революция? Для открытого демократического общества эта революция бессмысленна, потому что в нем всякий прогресс решается путем реформ. Это доказано опытом современных цивилизованных государств.

 

Стоит внимания мысль Борисова Эдуарда о нарастании степени обобществления труда (жизнедеятельности)  которое-де  противоречит капиталистическому регулированию и требует общественного регулирования, то есть социализма. Можно согласиться с тем, что степень обобществления труда действительно  нарастает (возрастает). Однако степень индивидуализации труда также нарастает. У станка стоит один рабочий: станок усовершенствовался – индивидуальная ответственность рабочего возросла. За рулем автомобиля сидит один человек, и ответственность его возрастает по мере усложнения механизма. У компьютера я сижу один, – никто не должен мне мешать. Президент в стране один, – он отвечает один за всех. И накал ответственности здесь чрезвычайно высок. Никсон, американский президент, попался на незаконных действиях, – и его, умного и талантливого лидера, не пощадили.  Возрастание степени обобществления труда идет параллельно и в связи с возрастанием степени ответственности труда индивидуального. 

 

Сегодня у нас немало охотников, которые жаждут оправдать преступления советского режима. И чего они только ни придумывают!  Человек жесток по природе.  Все в мире суета и тлен; умрем сегодня, умрем завтра – какая разница? И в других странах революции сопровождались великими жертвами – историю призывают на помощь. Впервые в мире сделано такое великое дело – освобожден трудящийся человек. Последний вариант (Александра Дугина) – наиболее популярный. Оправдывает большевиков и Борисов Эдуард, хотя у него есть свои нюансы.

 

Всем плакальщикам по социализму, всем его адвокатам я ответил бы так: господа, масштаб не тот, во-первых, а во-вторых, все жертвы были напрасными, потому что мы сегодня восстанавливаем дом, который большевики сожгли, восстанавливаем по старым чертежам.  Сегодня генерал Деникин (уже в гробу) вернулся домой, а его идеи  о свободной России воплощаются в жизнь. Нигде, никогда в истории ни одна власть не уничтожала столько своих граждан, чтобы утвердиться и закрепиться. Чтобы спрятать концы. Ссылались и уничтожались целые слои, классы, народы. Уничтожались разным способом. Здесь количество перешло в качество, здесь речь идет о «живодерне» небывалых масштабов.

 

 «Да, Сталин – преступник, потому что в условиях гражданского мира, а не гражданской войны  уничтожал людей физически без суда и закона», – прочитал я у Борисова Эдуарда.  Трезвое суждение, можно сказать. А что написано дальше? «Но то – Сталин, то первая фаза социализма». Вот так: убивать людей без суда и закона в «первую фазу», оказывается, можно, разрешено, прощается. Но «первую фазу» можно продолжить, если ортодоксам (не приведи Бог!) удастся еще раз захватить власть. Потому что сегодня в России очень много противников марксистского варианта «счастья». Современные ортодоксальные марксисты в отношении жестокости потеряли всякое чувства меры: им не жалко ни одного человека, ни десятка, ни сотни… ни миллиона, ни десятков миллионов; они стали сверхчеловеками в самом худшем смысле этого слова. 4 июля 2010 г.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Several Tricks To Help Get

Several Tricks To Help Get Your Money Situation Under Control Whether you value material things or you simply like knowing your bills are paid, money matters. It is therefore important to learn to manage your finances. Otherwise, your life can get out of control quickly. After reading this article, you should hopefully understand how to manage your personal finances better. To develop your budget plan, you need to include your net income and expenses. Your income should include all sources of income, but only after you take out taxes from the equation. Each month, it is vital that you don't spend more money than you bring in. Make a comprehensive list of all household expenses. Track every penny that you or your partner spend. Make sure you include things like insurance costs and vehicle maintenance. Also, it is important that you add the money you spend on food, including when you dine out. Add what you have spent on entertainment, babysitters, storage fees and any other incidental expense, and find an average amount for occasional expenses. This list needs to be complete with everything that you spend or may spend. You can develop your budget once you have identified your total monthly income and expenses. The first thing you need to do is determine which of your costs can be minimized or eliminated. Many people spend a lot of money at coffee shops; instead of falling into this trap, make your coffee at home. There are usually a few areas where cuts can be made. If you have an older home that hasn't had any updates made to it in a while, you may discover that your utility bills are extraordinarily high. When you upgrade your home it can save you money, try getting new windows, new plumbing, and new appliances. Appliances that are energy-smart can save you a ton of money in the long run. You should unplug appliances that have indicator lights or displays that are always on. Unplug them when they're not in use. Small changes like this can add up over time and benefit the environment. Roofing and insulation improvement projects are great ways to keep heat and cool air inside the home. While there is a cost involved to replace these, your utility bills will also lessen as a result of the investment. Following these procedures will help lower your expenses so you can avoid spending more than your income. These new funds can be spent on just about anything. This both boosts your current living standards and helps solidify your financial future. Why Not Try These Out

Настройки просмотра комментариев

Выберите нужный метод показа комментариев и нажмите "Сохранить установки".