Исторический опыт модернизации в России и наше время

Исторический опыт модернизации в России и наше время

 

Колганов А.И.,

д.э.н., в.н.с, МГУ им. М.В. Ломоносова

 

Достаточно очевидно, что экономический и социальный прогресс не является чем-то таким, что автоматически гарантировано всем странам и народам в любой период их истории и при любых обстоятельствах. История постоянно демонстрирует нам и застой в развитии, и регресс. Даже самые передовые и динамично развивающие страны время от времени сталкиваются с проблемой невозможности обеспечить дальнейшее развитие на основе прежних экономических, социальных и политических механизмов. И тогда возникает необходимость в модернизации.

В строгом смысле слова под модернизацией понимают процесс совершенствования экономических, политических и иных социальных механизмов развития общества с точки зрения критериев западной (буржуазной) цивилизации. Лидирующее положение, которое страны западной цивилизации заняли во всемирной истории, предопределило и ту роль ориентиров развития, которую играют наиболее развитые из них.

Однако модернизацию (в широком смысле слова) можно понимать и вообще как способность общества к ускоренному самоусовершенствованию, безотносительно того, строится ли это совершенствование по критериям западной цивилизации или же нет. Такая постановка вопроса из области абстрактных гипотез вполне может перейти в область реальности, постольку, поскольку в видимой перспективе становится возможным исчерпание прогрессивных возможностей буржуазной цивилизации.

Модернизация, как политика, требующая экстраординарных мер, и предпринимается, как правило, тогда, когда страна попадает в экстраординарные обстоятельства, когда разрыв в уровне развития относительно более передовых стран становится очевидным и нетерпимым. Непосредственными поводами для модернизации нередко выступают военные поражения и нарастание геополитических угроз, как это было, например, с Россией после поражения в Крымской войне 1853-1856 гг. и после военных неудач и перенапряжения экономики в ходе Первой мировой войны.

Что же позволяет той или иной стране избавиться от регресса или застоя, преодолеть инерционный характер развития и совершить модернизационный рывок?

Со сменой способа производства или без таковой, но, во всяком случае, все известные примеры модернизации свидетельствуют о необходимости предпринять более или менее глубокие изменения в сложившейся экономической системе. Вероятно, этот фактор не следует недооценивать. Но если мы обратимся к опыту России, то придется признать, что этот фактор является далеко не достаточным, а может быть, и не главным.

Пример России и других стран, добивавшихся успеха в догоняющей модернизации, демонстрирует нам эти условия. Модернизация должна стать общенациональной стратегией – только в этом случае будет обеспечена мобилизация и концентрация всех ресурсов страны для решения задач модернизации. Поэтому в стране должны сложиться следующие социальные предпосылки:

наличие модернизационного проекта (стратегии), обеспечивающего не только мобилизацию ресурсов для ускоренного развития, но и материальную заинтересованность значительной части (а желательно – большинства) общества в осуществлении этого проекта;

согласие активной части общества, готовой сознательно и в течение длительного времени осуществлять стратегию модернизации;

стратегически мыслящая элита;

способность элиты быть не только стратегически мыслящей, но и социально ответственной, чтобы не дискредитировать свои цели перед лицом большинства граждан.

Для реализации указанных четырех условий должны сложиться соответствующие им механизмы экономической, социальной, политической, идеологической и культурной мобилизации – как для широких слоев населения, так и для элиты.

Цикл модернизации России, начавшийся с крестьянской реформы 1861 года, был связана с глубоким (революционным) переворотом в экономической системе России. И в этой модернизации уже проглядывают черты общенационального проекта.

В самом деле, отмена крепостного права открыла простор развитию самостоятельного крестьянского производства, и на этой основе – частного предпринимательства вообще. Но помещичье землевладение, как и политическая монополия дворянства, не были ликвидированы, что создавало серьезный тормоз для капиталистического развития России.

Эта реформа получила значительно более широкий социальный отклик, нежели петровские реформы. Однако и в ней были черты узкого элитного проекта.

Чтобы обеспечить успех реформы, была проведена серьезная перегруппировка внутри правящей элиты. Слою помещиков-землевладельцев пришлось несколько потесниться у кормила власти, а преобладающие (хотя и не главенствующие) позиции в государственном аппарате заняло чиновничество, в большинстве своем незнатное. Карьерные интересы этого слоя чиновников были тесно связаны с осуществлением крестьянской, земской, судебной, военной реформы, и с функционированием новых звеньев государственного аппарата, созданных в ходе этих реформ.

О каких-либо механизмах социальной ответственности элиты, кроме преданности державе и государю, как и в петровскую эпоху, речь не шла. Пожалуй, можно упомянуть лишь о возросшем значении общественного мнения в связи с некоторым фактическим расширением свободы печати.

Экономическая модернизация – освобождение крестьян от крепостной зависимости, ослабление административной регламентации частного предпринимательства, активное участие государства в промышленном перевороте (железнодорожное строительство, развитие казенной военной промышленности), – была подкреплена политическими и административными реформами. Был создан принципиально новый элемент политической системы России – механизм земского самоуправления, проведена судебная реформа (введение суда присяжных), переход к постоянной армии на основе всеобщей воинской повинности, а не рекрутского набора. Однако основы политической власти в России сохранялись незыблемыми – она по-прежнему осталась неограниченной монархией.

Крестьянская реформа получила и серьезное идеологическое подкрепление. Довольно высокая степень фактической свободы слова обеспечивала активное обсуждение крестьянской и других, связанных с ней, реформ среди образованной части общества. Однако в тоже время власти демонстрировали стремление ввести общественную активность населения в весьма узкие рамки, что подталкивало критические настроения части политически активных граждан и способствовало формированию политической оппозиции.

В реформе были материально заинтересованы весьма широкие слои населения. Крестьянство, получив определенную свободу хозяйствования, поддерживало власти, и вплоть до начала XX века было невосприимчиво к оппозиционной политической пропаганде. Создание благоприятных условий для роста промышленности и торговли обеспечило поддержку реформ со стороны предпринимательских кругов. Этот же фактор создавал заинтересованность в реформе со стороны наемных работников. Несмотря на низкий уровень доходов и тяжелые условия труда, положение наемного рабочего чаще всего было предпочтительнее положения беднейшего крестьянина, что и обеспечивало приток рабочих рук из деревни в город. Для образованной части недворянского населения («разночинцев») открылись возможности вертикальной социальной мобильности через участие в предпринимательстве, работу в государственном аппарате и в системе земского самоуправления. Земские врачи, статистики, телеграфисты, железнодорожные служащие и т.п., наряду с мелкими и средними предпринимателями – это был новый социальный слой, прообраз «среднего класса».

Тем не менее, существовали и противодействующие факторы, определявшиеся неполнотой реализации условий модернизации, перечисленных в начале статьи.

Для крестьян остался нерешенным до конца земельный вопрос, что снижало эффективность развития сельскохозяйственного производства, вело к постепенному накоплению недовольства, а в начале ХХ века прорвалось в череде крестьянских выступлений, направленных против помещичьего землевладения («аграрных беспорядков»). Социальное положение наемных рабочих оставалось крайне неравноправным, а материальные условия их жизни – весьма убогими, что быстро привело к обострению рабочего вопроса, оказавшегося ведущим дестабилизирующим фактором для тогдашней России. Предпринимательские круги тяготились засильем дворянско-бюрократической верхушки в государственном аппарате, паразитировавшей на развитии торговли и промышленности. В тоже время рост частнопредпринимательской экономики был ограниченным, значительная часть промышленного роста обеспечивалась прямым государственным протекционизмом, а в современных отраслях промышленности высока была степень контроля иностранного капитала. Разночинная интеллигенция была недовольна почти полным отсутствием возможности легально участвовать в разрешении экономических, социальных, политических и культурных проблем, стоявших перед страной.

Несмотря на значительный рост величины и статуса образованных социальных слоев, и связанного с этим развития культуры, это развитие все же носило во многом верхушечный характер. Россия в течение полувека после освобождения крестьян так и осталась страной преобладающей неграмотности.

Поражение в русско-японской войне и революция 1905-1907 годов были первыми громкими сигналами нарастающего неблагополучия. В этот же период резко возросла финансово-экономическая и политическая зависимость России от союзных европейских держав. Бывшее следствием этой зависимости вовлечение России в Первую мировую войну не только обнажило военную, экономическую и политическую слабость сложившейся общественной системы, но и привело эту систему к полному краху.

Попробуем сопоставить итоги участия России в двух тяжелейших испытаниях – в Первой и во Второй мировых войнах.

В Первую мировую войну Россия вошла преднамеренно, имея примерно одинаковое с противником время на мобилизацию и развертывание вооруженных сил, и, по крайней мере, на первых порах, инициативу в развитии боевых действий. Ее противник с самого начала был вынужден сражаться на два фронта (причем на Западном фронте сосредоточивались основные его силы). Россия обладала промышленностью, организованной на началах рынка и частного предпринимательства, и сельским хозяйством, опиравшимся на товарное хозяйство помещиков и самостоятельных зажиточных крестьян. В России был офицерский корпус, костяк которого составляло дворянство, была потомственная интеллигенция, поставлявшая кадры для государственного аппарата, науки, культуры, системы здравоохранения и просвещения. Масса российского населения была привержена православной церкви, опиравшейся на поддержку государства.

Итогами этого военного испытания стали все более и более серьезные поражения армии, потеря значительной части территории, процессы нарастающего разложения вооруженных сил, грозящие полной утратой боеспособности, все ускоряющийся упадок экономики, и, в конечном счете, массовые антиправительственные выступления на всей территории Российской империи.

Во Вторую мировую войну Советский Союз вступил довольно внезапно, сразу и надолго утратив стратегическую инициативу в боевых действиях, и понеся на первых порах страшные поражения. Советский Союз имел экономику, построенную, как командная система. Частные предприниматели – и крупные, и мелкие, и в городе, и на селе, – были ликвидированы как социальный слой. Крестьянство испытало множество лишений, связанных с коллективизацией. Офицерский корпус, в котором почти уже не было кадровых офицеров старой российской армии, понес к тому же чувствительные потери от репрессий 30-х годов. Дворянству – старой социальной элите – было отказано в возможности занимать сколько-нибудь социально значимое положение. Старая потомственная интеллигенция, а в значительной степени и слой образованных специалистов, сформировавшийся при Советской власти, также стали объектом репрессий. Государство насаждало атеистическое мировоззрение, которое широко распространилось в народе.

В итоге экономика СССР выдержала потерю примерно 40% своего довоенного потенциала и сумела не только восстановить, но и резко увеличить военное производство, быстро обогнав экономически более мощного противника. Армия не только не разложилась, но и выиграла войну после, казалось бы, катастрофических поражений, хотя большую часть времени война велась в отсутствие второго фронта союзников. Массовых антиправительственных выступлений не наблюдалось.

Подобные же парадоксы можно увидеть и в областях, отнюдь не относящихся к армии или к военной экономике.

Царская Россия, встав на путь капиталистической эволюции, на протяжении более чем 50 лет пыталась решить проблему массовой неграмотности населения. Несмотря на значительный рост ассигнований на народное образование и расширение сети школ, Россия не смогла даже близко подойти к решению этой проблемы. Советской России на это понадобилось менее 20 лет, из которых 8 пришлось на период гражданской войны и послевоенного восстановления хозяйства. Царская Россия не смогла обеспечить сколько-нибудь значимое производство автомобилей, собственное производство тракторов и зерноуборочных комбайнов. Довольно заметные успехи были достигнуты в области авиационной промышленности, однако они ограничивались организованной в годы Первой мировой войны сборкой самолетов, опиравшейся на импорт двигателей и оборудования из-за рубежа. Практически отсутствовало собственное станкостроение (перед 1-й мировой войной около 80% станков импортировалось, а сама Россия произвела в 1913 году всего 1754 станка).

Советская Россия начала выпуск тракторов в 1923 г., развернув массовое их производство с 1930 г. С этого же времени начался массовый выпуск станков, развернуто производство зерноуборочных комбайнов1, создана полноценная авиационная промышленность. Между 1926 г., когда был восстановлен довоенный уровень промышленного производства (уровень 1913 г.), и созданием этих (и ряда других) современных отраслей промышленности не прошло и пяти лет.

Названные факты общеизвестны. Однако остается так и не проясненным до конца вопрос, почему СССР, начав со значительно более низкого стартового уровня, чем был достигнут царской Россией (поскольку уровень промышленного производства сократился с 1913 по 1920 г. примерно в 5 раз в результате более чем шести лет военных действий), сумел совершить такой рывок в области модернизации экономики и общества? И почему подобный рывок оказался не под силу царской России, несмотря на впечатляющие успехи по отдельным направлениям (например, в области железнодорожного строительства)? Этот вопрос отнюдь не становится более ясным, если сосредоточить внимание только на том, чтобы перечислять грехи и недостатки большевистского режима – начиная с атеизма и заканчивая уклонением с естественного пути рыночной экономики. Этот перечень мало поможет и уяснению вопроса о причинах кризиса и коллапса советской системы.

Очевидно, что советская экономическая модель в конечном счете не стала более эффективной, чем экономическая система наиболее развитых капиталистических государств. Но в данном случае речь идет не об эффективности экономической системы “вообще”, а о ее способности эффективно решать задачу мобилизации ресурсов для модернизации. На определенном историческом отрезке времени, – а именно, при решении задач догоняющей индустриализации и развития экономики от раннеиндустриальной до начала позднеиндустриальной стадии, – плановая система продемонстрировала более высокие мобилизационные возможности, чем рыночная.

Факты свидетельствуют, что все страны, успешно осуществлявшие догоняющую модернизацию на индустриальной стадии развития, применяли достаточно глубокий государственный интервенционизм и весьма далеко отходили от стандартов либеральной рыночной экономики. Однако государственный интервенционизм или советская плановая система (что далеко не одно и то же) сами по себе вовсе не гарантируют успеха догоняющей модернизации. Для успеха нужен еще целый ряд условий, о которых говорилось выше.

В самом деле, новая советская элита, сформировавшаяся после революции 1917 г., имела четкие стратегические установки на завершение индустриализации страны и на подтягивание СССР к уровню экономического развития наиболее передовых капиталистических государств. Советская элита (которую достаточно правомерно характеризовать как бюрократическую) не только имела эти стратегические цели, но по своему положению в обществе была заинтересована в их реализации. Для всех представителей этой элиты – начиная от “красных директоров” и кончая руководителями правительства – каждый успешный шаг по пути модернизации страны означал укрепление и повышение их собственного статуса. Это в равной мере относилось и к хозяйственной, и к военной, и к партийной, и к административной элите.

Советская элита демонстрировала и некоторую степень весьма специфической по формам и методам социальной ответственности (патерналистски-бюрократической, сочетавшейся с внеэкономическим принуждением, и сопровождающейся массовыми репрессиями по отношению к любой оппозиции). Хотя эти механизмы начали размываться уже с конца 20-х гг. (фактическая, а затем и формальная отмена партмаксимума), они все же оставались значимыми довольно длительное время. Кроме того, советский проект предполагал использование и другого принципиально важного фактора модернизации – социальной консолидации активной части населения как массового субъекта модернизации и механизмов социальной мобилизации большинства населения на реализацию целей модернизации.

Здесь нельзя не подчеркнуть репрессивную сущность сталинского режима, проводившего свою экономическую политику насильственными методами. Роль насилия и репрессий в экономической жизни СССР, начиная с 1929 г., была весьма велика2.

Но вряд ли правомерно считать, что эти насильственные меры были единственным инструментом, который обеспечил форсированное осуществление модернизационного проекта. Более того, вопреки распространенному мнению, я склонен настаивать на том, что репрессивные черты сталинского режима препятствовали более эффективному развертыванию модернизации и приводили к сдерживанию, а не ускорению темпов экономического развития СССР.3

Поэтому необходимо обратить внимание на наличие иных механизмов социальной мобилизации, без которых репрессии и авантюристические насильственные меры в экономической политике дали бы лишь временный и скоропреходящий эффект.

Стратегия форсированной модернизации была самым тесным образом связана в советской системе с идеологией и политикой эгалитаризма и развитием социального творчества. Последнее хотелось бы прокомментировать особо. Феномен социального творчества - созидания новых форм организации экономической и общественной жизни если не непосредственно трудящимися, то при их прямом участии - этот феномен пока слабо изучен и описан.

Что касается эгалитаризма, то провозглашалось, - и в значительной мере осуществлялось на практике, - что участие в борьбе за модернизацию СССР дает каждому гражданину равные возможности проявить и реализовать свои способности. Одновременно происходило выдвижение на передний план таких ценностей, как солидарность, коллективизм, взаимопомощь как необходимых условий успешного сложения индивидуальных усилий.

Эти ценности были не только элементом пропаганды; они воплощались в функционировании различных общественных объединений и иных социальных институтов советского общества. Принцип свободной коллективности, к сожалению, не стал в них главенствующим - бюрократический диктат постепенно занял доминирующее положение и к середине 30-х гг. свободное добровольное сотрудничество людей превратилось в декорацию, за которой правила бал бюрократическая опека.4

Догоняющая индустриализация обеспечивала в СССР очень высокую степень социальной мобильности населения, в том числе и широкие возможности вхождения в новую социальную элиту. Помимо массового превращения крестьян в индустриальных рабочих, развития процессов урбанизации страны, происходило и массовое рекрутирование кадров специалистов с высшим образованием из числа рабочих и крестьян. Получение высшего образования, наряду с возможностями политического выдвижения, было одним из главных каналов вертикальной социальной мобильности.

Помимо достаточно банальной проповеди о ценности и почетности добросовестного труда на благо Отечества, самую высокую социальную оценку получало достижение новых технических и социальных результатов, любые творческие успехи, будь то на производстве, в науке или в искусстве, в здравоохранении или в воспитании подрастающего поколения. Огромное внимание уделялось созданию новых возможностей использования свободного времени именно для реализации и расширения самых разнообразных творческих способностей человека. Престиж и темпы развития высшего образования были весьма велики.

Рост уровня потребления также не был целиком забыт, хотя ему и не уделяли первостепенного внимания. Социалистическая эгалитарная идеология определяла весьма высокую роль в обеспечении потребностей населения системе индивидуальных и коллективных социальных гарантий. В этом направлении созданная в СССР в 20-е годы система по ряду параметров опережала достижения развитых государств Запада. Прежде всего речь идет об общеизвестных фактах создания системы всеобщего медицинского страхования, страхования по безработице, бесплатного высшего образования и т.п.

Другим элементом эгалитаризма было самоограничение доходов советской элиты. Несмотря на наличие все возрастающих бюрократических привилегий, длительное время не было явного существенного разрыва в уровне потребления между основной массой населения и низшим и средним слоями бюрократии. Кроме того, интенсивная вертикальная социальная мобильность означала в СССР не только возможность подняться вверх по социальной лестнице, но и возможность спуститься вниз. Превращение бюрократии в потомственную замкнутую касту произошло лишь на позднем этапе советской истории.

В дальнейшем, однако, эти механизмы модернизации оказались недостаточны для перехода к постиндустриальной экономике. Долгосрочная стратегия формирования новых направлений и ценностей развития, характерных не столько для индустриального, сколько для постиндустриального общества, не была сформирована в СССР, хотя некоторые ростки такого рода тенденций существовали. Стратегия развития по постиндустриальной траектории (она проводилась в жизнь под лозунгами строительства материально-технической базы коммунизма и соединения достижений НТР с преимуществами социализма) играла немалую роль и в 50-е, и в 60-е годы. Тем не менее, эрозия соответствующих ценностей оказалась, по ряду причин, неизбежной5.

Весьма сложно навязать населению, занятому в основном трудом раннеиндустриального типа, гораздо более высокую систему ценностей. Это тем более сложно, что СССР отставал от наиболее развитых стран по уровню потребления населения, и темпы преодоления этого отставания были не столь впечатляющие, как сокращение разрыва в других областях. Поэтому «вещизм» и «потребительство» были тем сильнее, чем больше был дефицит высококачественных потребительских благ. Малая эффективность советской системы в насыщении потребностей населения, формируемых индустриальным обществом, сделала желание удовлетворить именно эти потребности одним из главных социальных интересов, не дав альтернативной системе ценностей занять доминирующее положение.

Более того, сама задача, поставленная в 20-е годы и особенно в сталинский период, – построить рядом с капиталистическим обществом иное, которое достигло бы уровня индустриального развития передовых капиталистических государств и при этом избежало формирования присущих такому индустриальному обществу социальных противоречий, норм и ценностей, – была не реалистичной. Хотя доля творческого, научного и вообще квалифицированного труда была довольно высока, наряду с этим существовал большой слой лиц (до половины всех работающих) занятых неквалифицированным ручным трудом.

Кроме того, бюрократическая система все более окостеневала и становилась враждебной к любым проявлениям духа свободного творчества – как на рабочем месте, так и вне его. Воспитывавшаяся в советских людях потребность в самореализации наталкивалась на бюрократические препоны.

Исчерпание действенности сложившихся экономических и социальных механизмов стало заметным к середине 60-х гг. Модернизационный рывок превращался в инерционное затухающее развитие, а вместе с этим снижалась и заинтересованность элиты в достижении тех результатов, которые были связаны с форсированной модернизацией. Поскольку нет крупных и быстрых успехов на пути продолжения модернизации, то связывать с этим расчеты на укрепление и повышение своего статуса нерационально.

Поскольку социальная ответственность элиты не подкреплялась социально-политическими механизмами «контроля снизу», а была основана на ее заинтересованности в модернизации, то с исчерпанием собственно модернизационного проекта бюрократическая элита начинает постепенно искать иные пути для реализации своих интересов. На поверхности общества это нашло выражение в развитии коррупции и «теневой экономики».

Основной «порок» советской экономической системы с точки зрения ее модернизационного потенциала заключался в том, что советская система, исчерпав возможности сложившегося экономического и социального механизма модернизации, не обладала способностью создать условия для формирования нового механизма, необходимого для осуществления (или продолжения) модернизации применительно к новым историческим условиям. Именно в этом отношении СССР проиграл развитым капиталистическим государствам, которые сумели совершить в 70-е – 80-е гг. пусть и не слишком впечатляющий по темпам роста, но все же довольно существенный рывок в изменении технологий и структуры экономики.

Можно проследить, что все отмеченные выше необходимые компоненты модернизационной политики превратились в России 90-х годов в свою противоположность. Обладая не самой лучшей, обремененной серьезными проблемами, но в тоже время далеко не самой плохой экономико-технической и ресурсной базой для проведения назревшей модернизации, российское общество покинуло путь инерционного затухающего развития и вступило в полосу экономического регресса.

Почему так случилось?

Резкий поворот 1991 г. был результатом не борьбы за новый модернизационный проект, а непосредственной реакцией на исчерпание возможностей советского проекта, выразившееся с определенного момента в неспособности плановой системы успешно соревноваться с развитыми странами в области технического прогресса и жизненного стандарта населения.

Этот факт можно легко проследить на материалах идеологической борьбы второй половины 80-х годов. Многочисленные указания на более высокую эффективность капиталистической экономики не сочетались с выдвижением развернутых проектов проведения модернизации на основе перехода к рыночной системе. Предполагалось, что рынок обеспечит необходимый уровень экономического прогресса и модернизацию “сам собой”. Вопреки очевидным урокам истории дело представлялось таким образом, что ускорение развития есть простое следствие избранного экономического строя (и что эффективный экономический строй можно просто “выбрать”)6, а не результат сознательно, настойчиво и целенаправленно реализуемой стратегии, включающей далеко не только экономические компоненты.

К сожалению, “демократическая оппозиция” в СССР была в значительной мере продуктом разложения интеллектуального слоя бюрократической элиты и постольку была обременена большинством ее недостатков. Свою негативную роль сыграла и идеологическая ориентация этой оппозиции, и характер ее претензий на новую социальную роль в обществе.

Отказ от стратегического подхода к развитию страны был объявлен прямо-таки добродетелью. Прямо и недвусмысленно провозглашалось, что надо прекратить работать ради “светлого будущего”, поскольку “мы” хотим жить хорошо уже сейчас, а не в будущем. Советская элита решила сбросить с себя прежнюю социалистической идеологию, чтобы освободиться от последних остатков социальной ответственности. Нравственной объявлялась мораль индивидуального обогащения “здесь и сейчас”. Ясно, что все сразу не могут немедленно увеличить свое благосостояние. Негласно (а иногда и открыто) подразумевалось, что выиграют в схватке за обогащение только немногие, а проигравшие сами виновны в своем неуспехе.

При таком подходе складывающаяся экономическая система не содержала в себе никаких компонентов, которые обеспечивали бы мобилизацию ресурсов для модернизации. Напротив, новая система оказалась построена на пренебрежительном отношении к ресурсам. Ценность имело только то, что немедленно могло принять высоколиквидную форму.

Природные ресурсы превратились из источника инвестиционной подпитки экономики в средство быстрого обогащения элиты и средство компенсации нарастающей социальной напряженности (импорт продовольствия и ширпотреба за счет экспорта нефти и газа). Отказ от стратегического подхода проявлялся даже здесь – доходы от экспорта нефти и газа не только направлялись в основном на текущее потребление, но были резко сокращены затраты на модернизацию технологий добычи топлива и на геологоразведку.

Проблема продовольственной безопасности страны игнорировалась. Быстрое вытеснение отечественного производства продовольствия импортом и резкое сокращение субсидирования сельского хозяйства шли рука об руку.

Ресурсы действительно стратегического характера просто-напросто разбазаривались. Конверсия высокотехнологичного военного производства проводилась путем политики финансового удушения предприятий оборонного комплекса, что поставило последние на грань невозможности производить как военную, так и гражданскую продукцию. Финансирование науки и высшего образования было значительно сокращено, что привело к уходу наиболее талантливых и молодых специалистов из науки и к широкомасштабной “утечке мозгов” за рубеж.

Государственный бюджет более не используется для концентрации ресурсов с целью финансирования модернизации экономики. Провозглашаемые в правительственных программах приоритеты развития практически ничем не подкрепляются экономически и “структурная реформа” успешно развивается в направлении примитивизации российской экономики7.

Все необходимые элементы механизма социальной мобилизации населения на осуществление модернизационной стратегии были разрушены.

Эгалитарная социалистическая идеология была отвергнута и осуждена, а какая-либо другая система взглядов, которая могла бы сыграть социально мобилизующую роль, отсутствовала и отсутствует. Современная российская элита не только не имеет такой системы взглядов, но даже и не пытается ее предложить (несмотря на былой заказ Ельцина на выработку “общенациональной идеологии”, который так и остался гласом вопиющего в пустыне).

Легко было предсказать, что в обозримом будущем наступит неизбежная реакция на антимодернизационное поведение современной российской элиты. Теперь модернизация России снова поставлена в повестку дня и России предлагается начать догоняющую модернизацию. Первые признаки такого развития событий уже появились. Правящая элита вот уже несколько лет ведет разговоры об инновационном пути развитии экономики и о необходимости слезть с «сырьевой иглы», а последнее время президент Д.Медведев открыто провозглашает лозунг модернизации экономики.

Существующий инновационный потенциал экономики России является достаточно заметным и определяется следующими обстоятельствами:

Наличие развитой системы школьного и высшего образования;

Наличие по некоторым направлениям исследований серьезных научных школ мирового уровня;

Значительная масса квалифицированных кадров, занятых в национальном хозяйстве;

Настоятельная и все возрастающая потребность в технологическом обновлении производства.

Однако указанные выше факторы, характеризующие потенциал инновационного развития, не реализуются автоматически. На пути их превращения в источники инновационного роста предстоит решить целый ряд проблем.

Распад плановой системы привел к немедленному нарушению работы национальной инновационной системы, как целостного воспроизводственного контура, и к последующей деградации ее отдельных звеньев, в особенности тех, на которых наиболее сказалось сжатие совокупного и инвестиционного спроса в 90-е гг. ХХ века. Воссоздание национального инновационного контура требует существенного реформирования как отдельных его звеньев, с целью формирования механизмов экономически рационального поведения, так и народнохозяйственного управления этим контуром, для придания ему целостного характера.

За годы реформ в России сложились и до сих пор не устранены весьма высокие институциональные риски в сфере экономической деятельности вообще, и в сфере инновационной активности – в особенности. К ним можно отнести несовершенство и неустойчивость налогового и таможенного законодательства, свертывание экономического стимулирования инновационной активности фирм, не гарантированность прав собственности, слабость системы юридической защиты прав в сфере экономической деятельности. Значительный отпечаток на стратегию поведения бизнеса оказали также особенности социальной среды формирования современного бизнес-сообщества: высокий удельный вес криминальных элементов и коррумпированной номенклатуры.

Все эти факторы в совокупности определили ориентацию бизнеса на краткосрочные цели. Ход российских рыночных реформ, связанный с широкомасштабным перераспределением прав собственности и доходов, при крайне низком уровне контроля над законностью таких операций, придал перераспределительным процессам первенствующее место в ряду средств достижения делового успеха. Таким образом, бизнес оказался нацелен на резкий рост доходов за короткие сроки в результате не столько производственной деятельности, сколько за счет перераспределения прав собственности и доходов, либо за счет финансово-посреднической деятельности.

Незначительный спрос на инновации со стороны частного бизнеса объясняется, кроме того, сложившейся моделью восстановительного экономического роста, опирающегося на использование недогруженных производственных мощностей, созданных в советский период, на применение недооцененных трудовых ресурсов, и на присвоение природной ренты. В тоже время, хотя присвоение природной ренты служит источником высокой рентабельности природоэксплуатирующих отраслей, их высокие доходы далеко не в полной степени служат источником инвестиционных ресурсов для остального народного хозяйства.

Активизация инновационного спроса невозможна без изменений сложившейся в настоящее время модели экономического роста. Каждая из трех важнейших опор нынешнего экономического роста – ставка на доходы от экспорта природных ресурсов, недооценка рабочей силы, экономия на инвестициях в глубокую технологическую модернизацию производства – должна быть подвергнута коррекции.

Разумеется, российская экономика еще очень длительное время будет существенным образом зависеть от доходов от эксплуатации природных ресурсов. Проблема заключается в том, чтобы в самой этой сфере происходило эффективное возобновление разведанных запасов полезных ископаемых, совершенствовалась технология их извлечения и переработки, был поставлен заслон для экономически необоснованного присвоения природной ренты. Первым шагом к решению этих проблем является прекращение политики отказа от налаживания обычного (принятого в мировой практике) рыночного механизма распределения природной ренты, основанного на оценке продуктивности природных ресурсов, проводимой под предлогом сложности такой оценки8.

Среди назревших мер по сокращению недооценки рабочей силы можно назвать включение в действие механизма минимальной оплаты труда и использование стандартов оплаты в бюджетной сфере в качестве средства стимулирования общего роста цен на рынке рабочей силы (в первую очередь затрагивающего работников тех профессий, которые связаны с использованием инновационных источников развития). Минимальная оплата труда во всех странах со сколько-нибудь развитой рыночной экономикой выступает как рыночный стандарт низшего порога нормальных условий воспроизводства рабочей силы. При задании такого стандарта на нереалистично низком уровне (как это происходит до сих пор в России) подвергаются искажению в сторону занижения все ценовые параметры рынка труда.

Наконец, должен быть обеспечен целый комплекс мер по стимулированию ускоренного технического обновления основного капитала. Здесь также следует ввести либо восстановить известные по мировой практике стандартные меры рыночного стимулирования. Должна быть исправлена допущенная ранее грубая ошибка в экономической политике и восстановлено льготное налогообложение прибыли, реинвестируемой в технологическую модернизацию основного капитала. Необходимо также разрешить практику ускоренной амортизации. Государству необходимо перейти к активному использованию различного рода технических стандартов (экологических, санитарных, стандартов безопасности, нормативов потребительских свойств продукции и т.д.) в качестве средства, ограничивающего возможности применения в производстве устаревших и неэффективных технологических решений.

Наряду с мерами общеэкономического характера, следует предпринять также ряд шагов, непосредственно направленных на активизацию инновационного спроса со стороны частного бизнеса.

Что касается государственного спроса на инновации, то, за исключением исследований в сфере обороны, государство может и не выступать прямым заказчиком инноваций. Однако только при активном участии государства можно обеспечить достаточный уровень инвестиций в развитие инфраструктуры высшего образования и НИОКР.

Преодоление рассмотренных выше ограничений инновационного развития России потребует значительного времени и продуманных мер в области экономической политики. Должны произойти изменения в модели экономического роста. Это может быть обеспечено, во-первых, мерами по сокращению недооценки рабочей силы (путем включения в действие механизма минимальной оплаты труда как рыночного стандарта низшего порога нормальных условий воспроизводства рабочей силы). Во-вторых, необходимо налаживание обычного рыночного механизма распределения природной ренты, основанного на оценке продуктивности природных ресурсов. В-третьих, должен обеспечен целый комплекс мер по стимулированию ускоренного технического обновления основного капитала (ускоренная амортизация, освобождение от налогообложения прибыли, реинвестируемой в технологическую модернизацию основного капитала и т.д.).

В последние несколько лет перед кризисом, под влиянием благоприятной конъюнктуры нефтегазового рынка и вызванными этим фактором ростом бюджетной обеспеченности государства и ростом рентабельности нефтегазодобывающей отрасли, в структуре экономики России произошли некоторые позитивные сдвиги.

Во-первых, нефтегазовый комплекс послужил источником повышенной инвестиционной активности в целом ряде сопряженных отраслей, и, в конечном счете, общего повышения инвестиционного спроса. Это обеспечило довольно устойчивый экономический рост в 1999-2006 годах и, скорее всего, на несколько последующих лет.

Во-вторых, это позволило несколько сгладить (хотя и не устранить) диспропорции, связанные с заниженной оплатой труда и низким уровнем социальных трансфертов.

В-третьих, государство создало механизмы мобилизации в бюджете некоторой части природной ренты.

Однако макроэкономические проблемы Российской экономики остаются по-прежнему весьма серьезными, поскольку качественного изменения модели воспроизводства пока не произошло.

Для конкретных условий воспроизводства, сложившихся в настоящий момент в России промежуточная цель формулируется достаточно очевидно – изменение сложившейся модели воспроизводства, так, чтобы переориентировать ее преимущественно на инновационные источники экономического роста. Для этого должны быть решены следующие задачи:

снижение уровня экономических, институциональных и административно-политических рисков, что должно позволить расширить инвестиционную активность бизнеса и его заинтересованность в осуществлении долгосрочных инновационных проектов;

выстраивание целостной институциональной и экономической структуры национальной инновационной системы, отвечающей реальным условиям функционирования рыночной экономики в России;

обеспечение нормального рыночного механизма формирования и распределения природной ренты с целью предотвратить ее несбалансированное распределение и паразитическое потребление;

увеличение доли заработной платы и социальных услуг в ВВП в среднесрочной перспективе не менее чем в 1,5 раза, с тем, чтобы создать экономические стимулы к технологической модернизации производства и обеспечить ее с кадровой стороны;

принятие комплекса мер по экономическому стимулированию реинвестирования прибыли и нормативному регулированию (вплоть до блокирования) применения устаревших технологий.

Возможности инновационного развития упираются в деформированную отраслевую структуру российской экономики. Те отрасли, от которых во многом зависит инновационный потенциал страны – обрабатывающая промышленность, образование, здравоохранение – развиваются темпами от 2 до 4% в год, в то время как финансовая деятельность, гостинично-ресторанный бизнес, оптовая и розничная торговля – от 9 до 11% в год9. Инвестиции в машиностроение находятся на уровне 2,2-2,3% от общего объема инвестиций в основной капитал, или в 6-7 раз меньше, чем инвестиции в добывающий сектор, и в 3-4 меньше, чем в сырьевые производства10. Производство транспортных средств и оборудования, электрооборудования, электронно-оптического оборудования, производство в машиностроении в целом в среднем нерентабельно11. При существующей, вдобавок, высокой налоговой нагрузке это делает такие производства совершенно непривлекательными, в том числе в инвестиционном отношении, и ведет к дальнейшему сокращению их удельного веса. При крайне высоком уровне удельного энергопотребления (энергоемкость ВВП России в 2003 г. была в 13 раз выше, чем в Японии, в семь раз выше, чем в Финляндии, в шесть раз выше, чем в Республике Коря и вдвое выше, чем в Китае)12 наша экономика до сих пор идет по в большей мере пути экстенсивного расширения потребления энергии, нежели не энергосбережения, что порождает дефицит электроэнергии. «Запросы на получение условий по подключению к энергосетям, по данным Минпромэнерго России, удовлетворяются только на 17%»13.

Ясно, что без преодоления этих препятствий невозможно говорить об инновационной экономике в России. Перечисленные проблемы требует как активного приложения инноваций для широкомасштабной модернизации указанных сегментов экономики, так и развития и совершенствования их материальной базы на основе уже имеющихся в мире технологических решений.

Однако современные тенденции в развитии экономики и общества дают основания попытаться поставить проблему и принципиально иным образом.

Следует ли вообще мыслить исторические перспективы прогресса в терминах модернизации? Следует ли повторять в ускоренном темпе путь, пройденный развитыми странами, да еще и пытаться обогнать их на этом пути?

Постиндустриальное развитие и наступление эпохи, нередко именуемой эпохой постмодерна14, ставят развитые страны перед проблемами, с которыми неизбежно столкнется любое общество, совершившее модернизационный рывок на этот уровень развития15.

А существует ли возможность начать антикризисную стратегию России с поиска путей решения этих (пока еще не слишком актуальных для России) проблем, стремясь выйти на такие рубежи, где существующие проблемы позднекапиталистического постиндустриального общества уже определенным образом разрешены?

Такой подход предполагает, что методы экономической и социальной мобилизации ресурсов российского общества будут подчинены в первую очередь не задаче наращивания объемов производства, ускоренного экономического и технологического роста, а стремлению создать условия для самоосуществления человека. 16

Экономическая и общественная система должны быть ориентированы на то, чтобы творческий потенциал каждого человека встречал наибольшие возможности для своего свободного развития – будь то в производстве, науке, системе просвещения или в создании благоприятных экологических условий. Экономический рост и улучшение жизненного стандарта станут в такой системе своего рода побочным продуктом свободного развертывания творческих усилий людей.

Имеет ли Россия потенциал для осуществления такого, кажущегося полуфантастическим, проекта? Да, имеет, но очень ограниченный. Экономическая и технологическая база для такого проекта явно недостаточна, а социальные и культурно-идеологические предпосылки пока трудно оценить – они будут зависеть от способности общества изменить сложившуюся неблагоприятную направленность развития.

В любом случае предложенный “постмодернизационный” проект не может развиваться с нуля, без предпосылок, и неизбежно потребует параллельного решения задач постиндустриальной модернизации России.

 

1 Хавин А.Ф. Краткий очерк индустриализации СССР. – М.: Госполитиздат, 1962, с. 164-166; Касьяненко В.И. Завоевание экономической независимости СССР. – М.: ИПЛ, 1972, с. 102-104.

2 См.: Колганов А.И. Путь к социализму: трагедия и подвиг. М.: Экономика, 1990, с. 108-126.

3 Колганов А.И. Путь к социализму: трагедия и подвиг. М.: Экономика, 1990, с. 80-89, 97-99.

4 Там же, с. 90-97.

5 В данном случае я не намереваюсь давать целостный анализ причин кризиса советского модернизационного проекта. На эту тему написано уже немало (См., например: Бузгалин А.В. Переходная экономика. М.: Таурус, с. 5-16; Alexander Busgalun, Andrej Kolganov. Rusland - die neue Gefahr auf dem Osten? Berlin: Aufbau-Verlag? 1996, s. 5-21; Клепач А. Кризис индустриальной модели советского типа // Альтернативы, 1995, №1). Здесь же я постарался обратить внимание лишь не некоторые аспекты этой проблемы, обычно остающиеся в тени.

6 Рассуждения такого рода можно встретить, например, в книге: Гайдар Е.Т. Государство и эволюция. М.: Евразия, 1995, с. 165-174.

7 См.: Белая книга. Экономические реформы в России. 1991-2001. М.: Алгоритм, 2002, с.177-191, 209, 216-219, 223 и др.

8 Ситуация с изъятием природной ренты и предложения по налаживанию нормального рыночного механизма ее использования анализируются в статьях: Шарипова Е., Черкашин И. Что дает рента федеральному бюджету? // Вопросы экономики, 2004, №7, с. 51-69; Кривощекова Е., Окунева Е. Система регулирования нефтяного комплекса Росии // Вопросы экономики, 2004, №7, с. 70-85.

9 Итоги 2006 года и будущее экономики России: потенциал несырьевого сектора. // Вопросы экономики, 2007, №9, с. 30, Рис. 3.

10 Итоги 2006 года и будущее экономики России.., с. 31, Рис. 4.

11 Итоги 2006 года и будущее экономики России.., с. 33, Рис. 5.

12 Итоги 2006 года и будущее экономики России.., с. 36-37, Рис. 7.

13 Итоги 2006 года и будущее экономики России.., с. 30.

14 Колганов А.И. Проблема социально-экономической определенности эпохи модернити как предпосылка оценки постмодернизма // Альманах Центра общественных наук и экономического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова «Философия хозяйства». 2004, № 2(32).

15 См.: Шансы российской экономики. Вып. 3, Раздел VI; Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. N.Y.: Basic Books, 1973; Heilbroner R.l. Behind the Veil of Economics: Essays in the Wordly Philosophy. N.Y. - London: Norton, 1988; Kumar K. From Post-Industrial to Post-Modern Society. New Theories of the Contemporary World. Cambridge: Blackwell Publishers, 1995; Sakaya T. The Knowledge-Value Revolution or a History of the Future. N.Y. - Tokyo - London: Kodansha International, 1991, etc.

16 См.: Бузгалин А.В., Колганов А.И. Стратегия опережающего развития // Свободная мысль, 1996, N 8.