От неолиберальной к посткейнсианской экономике

От неолиберальной к посткейнсианской экономике

 

Дзарасов

Солтан Сафарбиевич,

д.э.н., профессор Института экономики РАН

 

1. Введение

 

Итоги двадцатилетнего развития России по модели англо-саксонского (неолиберального) капитализма явились самыми печальными в нашей истории. За эти годы реальный сектор экономики, прежде всего его ведущие отрасли, составляющие машиностроительный комплекс, последовательно разваливались. Развитие получил, - и то на старой базе, - в основном нефтегазовые отрасли и метало производство, приносящие стране более двух третьей её валютных доходов. В виду такой однобокости мы превратились в сырьевой придаток других стран. Причём, приток валютных доходов в результате повышения цен на энергоносители в мировом рынке приносит нам мало пользы. В своей значительной части они не вкладываются в отечественную экономику, а вывозятся за рубеж. Кроме того, они маскируют отсутствие роста валового продукта за счёт реального сектора. В виду роста цен на энергоносители показатель физического объёма продукции подменяется её стоимостным (ценовым) выражением и это создает обманчивую видимость благополучия, которого в действительности нет.

Рынок в том виде, в каком он был предложен Западом и принят нами, не оправдал наших надежд. Поэтому приходится, с одной стороны искать объяснение тому, почему так получилось, а с другой, альтернативную теоретическую концепцию тому, что есть.

Что советский догматизм не походит для этой цели, подтвердил крах социалистической системы. Но несчастье в том, что принятая вместо него теория экономического либерализма оказалась еще хуже. Советский марксизм, хотя и в догматической форме, но всё-таки отражал нашу жизнь и проблемы. Принятая нами неолиберальная теория, столь же догматична, а от нашей действительности куда более далека. Тем не менее, именно она легла в основу проведенных у нас реформ, которые по признанию одного из реформаторов свелись просто к «распродаже российской империи».

Теоретические истоки этих несчастий я нахожу в догматах принятой нами неолиберальной, (неоклассической) теории, которая под названием экономикс заняла господствующее положение в нашей науке и преподавании. Толком не разобравшись что к чему, мы приняли предложенный Западом залежалый теоретический товар, при помощи которого обеспечивается доминирование американского влияние в мире. Значит, себе в ущерб. Между тем, мировая экономическая мысль чрезвычайно богата и разнообразна, и следовало бы лучше уяснить, что из этих богатств нам подходит, а что нет. За фасадом того, что рекламируется для сбыта за рубеж, остаются бесценные идейные бриллианты, добытые, в частности, выдающимися представителями англо-американской экономической мысли. Чтобы найти их надо просеять немало теоретической «руды». Эту нелегкую работу над альтернативной экономикой никто не финансирует, и ее приходится осуществлять за свой счёт, движимый профессиональным интересом и чувством гражданской ответственности.

В сложившейся ситуации для нас нет ничего важнее, чем альтернативная теоретическая концепция, адекватно объясняющая нашу ситуацию и предлагающая модель более успешного развития. Конечно, время назад не течёт, и возврата к прошлому нет. В то же время полный отказ от своего прошлого означает признание своей ущербности, для чего никаких оснований нет. В прошлом нашей страны было много плохого, но было и немало хорошего. У нас был не только Гулаг, но мы стали также второй державой мира, а значит, были движущие силы, которые подняли нас к этой высоте. Поэтому нельзя отказываться от собственного материального и идейного наследства и думать, что чужим умом найдём лучшую «дорогу к храму».

Чтобы изменить свою судьбу к лучшему, прежде всего, следует отказаться от слепого копирования чужого опыта, принимать не то, что нам предлагают, а то, что нам подходит. Но это не значит, что мы должны вариться в собственном соку и в рамках принятой нами неоклассической модели рынка предаваться беспочвенным фантазиям о якобы откуда-то ожидающем нас замечательном будущем.

К сожалению, в таком духе составлен также распространённый Институтом современного развития (ИНСОР) прогноз России на ХХI век1, представленный общественности Игорем Юргенсом и моим старым другом, Евгением Гонтмахером. Это далёкое от реальности повествование об «образе желаемого завтра» России, едва ли привлёк бы особого внимания, если бы он не вышел из недр опекаемого президентом Д. Медведевым института, и на нём не была печать назначения его администрации. Между тем, обнародованный документ, при всех благих намерениях его авторов, страдает большущим пороком, делающим его дезориентирующим. В нём нет анализа итогов нашего 20-летнего развития по неолиберальной концепции, из которого бы вытекали соответствующие выводы и предложения. Всё изложенное представляет собой беспочвенные фантазии, которые могли возникнуть на почве политической беспечности относительно нависающих над нами внутренних и внешних угроз. В виду этого, всё ниже сказанное следует считать естественной реакцией на рассматриваемый документ.

На мой взгляд, при любой оценке нашей ситуации, прежде всего, следует учитывать возникшие в итоге 20-летнего развития на нашем пути угрозы и опасности и с учётом этого определять свои перспективы. Прежде всего, я имею в виду внутреннюю угрозу. Не следует закрывать глаза на то, что возникновение господствующего у нас олигархического капитализма сопровождалось такой криминализацией общества, которая вместе с социальной поляризацией содержит потенциал величайшей угрозы. В то время как одни баснословно обогатились и прибрали к рукам бразды правления и источники наживы, другие впали в нищету, бесправие и отчаяние. Наивно думать, что накапливающий при этом взрывоопасный материал вечно будет оставаться в бездействии. Рано или поздно он взорвется, и будет иметь непредсказуемые последствия. Из такой оценки внутренней ситуации вытекает совсем иной образ действий, нежели тот, который предлагается в рассматриваемом документе.

Ещё более тревожно выступают внешние угрозы. Современная Россия это уже не прежний СССР, который мог держаться, хотя и ценой колоссального напряжения сил. Конец холодной войны, по словам Фукуямы, явился «концом истории» в смысле окончательной победы капитализма над коммунизмом. Но теперь, на смену противостоянию общественных систем пришло цивилизационное и геополитическое давление. Урезанная и ослабленная во всех отношениях, но ещё обладающая громадной территорией, колоссальными природными ресурсами и цивилизиационно разношерстным населением, Россия представляет теперь манящий объект завистливых вожделений трех различных мировых цивилизаций: западной, исламской и китайской. Эти угрозы России широко обсуждаются в зарубежной литературе.2 У нас же им не уделяется должного внимания. Между тем, расширение НАТО до прямого прикосновения к российским границам, поддержка исламом сепаратистских движений на Кавказе и в Волжской сердцевине России являются ничем неприкрытым давлением на Россию. Что касается китайской угрозы, то сегодня она явно не выступает в виду осторожности и мудрости современного китайского руководства. Но в силе всегда заложена логика экспансии и набирающая колоссальные силы Китай с его полутора миллиардным населением рано или поздно потянется к обезлюженным и приходящим в упадок районам Сибири и Дальнего Востока.

Без учёта названных угроз, на мой взгляд, ни о какой реалистической программы развития России речи быть не может. Вопрос в том, способны ли мы в рамках существующей модели экономика ответить на эти вызовы времени? Мой ответ состоит в том, что нет. Никакой успешной модернизации экономики в рамках этой модели также быть не может быть. Не следует ожидать ни роста реального сектора экономики, ни снижения уровня преступности и коррупции. На почве обогащения одних и обеднения других вместо консенсуса в обществе, как было отмечено, будет происходить обострение социальных противоречий с непредвиденными последствиями.

Для нашего спасения нам нужна альтернативная модель общества и экономики, которая может быть разработана на основе новой экономической теории, соответствующей интересам всей страны и всего народа, (а не только её богатеющей верхушки). Её важным и до сих пор не оцененным по достоинству источником мне представляется разработанная английскими и американскими учёными посткейнсианская экономическая теория. Она является бесценным даром для нас при условии дополнения его отечественными разработками, обобщающими наш собственный опыт. В советской практике государственного регулирования и планирования было много негативного, но, как теперь ясно, было немало и позитивного. Одно не исключает другого. Кризисных спадов экономики не было, рабочих на улицу не выбрасывали и без средств существования не оставляли, жильё люди получали бесплатно, а угрозы его потери не было. Каждому человеку были обеспечены минимальные социальные гарантии.

Поэтому не от всего своего надо отказываться! В неизменном виде, как это мы сделали с мэйнстримом, принимать ничего не следует. Везде есть своя специфика, оказывающая определяющее воздействие на ход событий и их результат. Поэтому в данном случае также требуется работа, подобная той, которую в агротехнике принято называть районированием сорта, его приспособлением к иным почвенно-климатическим условиям. Российская почва глубоко отлична от англо-американской, а потому приспособление посткейнсианства к нашим условиям надо рассматривать как проблему исключительной теоретической и практической значимости.

В предлагаемом докладе рассмотрим этот круг проблем. В начале рассмотрим нашу ситуацию, из которой напрашиваются соответствующие выводы, затем бросим общий взгляд на существующие в экономической теории модели развития, после чего подробнее остановимся на проверенной на опыте европейских стран и наиболее подходящей нашим условиям социал-демократической и планово-рыночном моделях, и, наконец, в пятом и шестом параграфах покажем основные альтернативные идеи и подходы постклассической и посткейнисанской экономической теории.

 

  1. Периферийность российской экономики

 

За прошедшие почти двадцать лет развития по пути неоклассической (англо-саксонской) модели рынка накоплен достаточно богатый материал для суждений о том, что это для нас значило. Не будем забывать, что она была принята у нас не по выбору и в интересах наших народов, а по требованию и в интересах международного капитала в лице таких его организаций как МВФ и Мировой банк, а за ними, как всегда, надо видеть направляющую руку администрации Белого дома.

Ни в одной из стран бывшего СССР соответствие или несоответствие предложенной модели условиям их развития не было предметом достаточно серьёзного и свободного обсуждения ни в законодательных органах, ни в научных кругах. Имеются в виду не формально-чиновничье решения, а не предвзятые взвешивания «за» и «против». Вместо этого была запущена массированная пропаганда райского образа жизни, который якобы ждёт российское население путём вступления в рынок и передачи государственной собственности невесть откуда выскочившим претендентам на роль эффективных частных собственников, способных своими талантами в одночасье осчастливить весь нечастный при власти коммунистах народ.

Рыночные реформы были начаты в угаре таких раздутых ожиданий. Причём, основные решения по преобразованию экономики (либерализация цен и внешнеэкономической деятельности, приватизация госсобственности) были приняты в тиши кабинетов за спиной народов и научной общественности людьми, компетентность которых оказалась сомнительной, зато преследование ими своих корыстных интересов проявилось с полной определенностью. То, что принимавшие решения сами хорошо обогатились, красноречиво говорит о целях, которые они преследовали.

Безоговорочно была принята также соответствующая тем же целям теоретическая основа модели – неоклассическая ортодоксия. Сказалась наша традиционная покорность в послушании тому, что идёт сверху. Мы не вступили с ней в полемику, на основе разработанной нами альтернативной концепции, конкурентоспособной с тем, что нам предлагали. Выдвигавшиеся в своё время «Программа 500 дней» и другие подобные же концептуально никчемные суррогаты западные экономисты воспринимали со смехом, как проявления нашей полной идейной несостоятельности. И это, несмотря на то, что советская экономическая мысль, опиравшаяся наследие классической политическую экономию располагала немалым дополнительным арсеналом для противостояния разрушительному действию импортированных идей и рекомендаций. Мы приняли либеральную идеологию также беспрепятственно, как аборигены колонизированных территорий принимали христианскую веру. Даже сейчас, когда картина неблагополучия нашей экономики стала ясной, нет серьёзного разбора теоретических истоков принятой нами модели экономики.

В этой связи самого серьёзного внимания заслуживает то, с какой полнотой и прямотой вскрываются механика и последствия российских реформ в периодической и специальной литературе западными авторами. В то время, как у нас обычно ограничиваются робко выраженным недовольством их результатами, в западной литературе вскрывается их подлинная подноготная3. Добросовестные авторы не скрывают, что предложенная нам модель рынка имела иные цели, чем те, о которых говорилось. Шоковая терапия и обвальная приватизация были троянским конём, запущенным в российскую экономику для её превращения в сырьевой придаток Запада.

 

«Преобразовательные задачи для стран Центральной и Восточной Европы с самого начала 90-х годов, - пишет американский институционалист Дж. Ангресано, - исходили из интересов Запада и определялись идеологическими постулатами, присущими неоклассической теории, такими, как предоставление рынка западным кредиторам, доступ к сырым материалам этих стран и усиление политического влияния в регионе».4

 

Подобная направленность российских реформ, с самого начала ясной многим на Западе, долгое время не доходила до сознания нашей общественности. Даже среди профессиональных экономистов преобладало представление, что отказ от плановой и переход к рыночной экономике поднимет страну до новых высот. Не было понимания разнородности капиталистического мира, стратегии развитых стран, их заинтересованности в том, чтобы не создавать себе конкурентов, а исключать их путём подчинения менее развитых стран своим интересам. Преобладало мнение об однородности капиталистического мира, которое было выражено Марксом в предисловии к первому тому «Капитала», где писал, что

«страна промышленно более развития показывает менее развитой стране лишь картину её собственного будущего».5

Но так было на заре капитализма. Однако в последующем всё изменилось. Экспансия капитала путем захвата источников сырья и рынков сбыта товаров в ХХ веке создала новую ситуацию. Чем больше доставалось одной стране, тем меньше оставалось другой. Прежняя однородность сменилась глубокой разнородностью. В такой ситуации развитые страны не могли сохранить свой доступ к мировым ресурсам, иначе как путем торможения индустриального прогресса неразвитых стран.

В такой стратегии нельзя видеть заговор или злую волю. Она диктуется объективными обстоятельствами, природой капитализма, по которой преследование собственного интереса, будь то отдельный человек, фирма или страна считается нормой политики и поведения. Это привело к тому, что мир давно разделился на развитые и отсталые страны. Известный теоретик мир-системного анализа И. Валлерстайн именует развитые страны «центром или ядром» мирового капитализма, а отсталые страны его «периферией». Он пишет, что

 

«отсталость – это не «неразвитость», т.е. не некая исходная докапиталистическая или до современная стадия бытия, а следствие исторического процесса мирового развития, ведущего к установлению взаимозависимости между ядром и периферией. Отсюда следует, что дальнейшее расширение и углубления разделения труда в мировом масштабе приведут не к национальному развитию, как утверждали девелопменисты, (сторонники теории развития – С. Дз. ) а к углублению отсталости стран периферии».6

 

Многие другие ведущие специалисты в этой области (Пребиш, Самир Амин, Эммануэль и др.) также связывают феномен отсталости с положением, которое данная страна занимает в миро-системе капитализма. Те, кто прорвался вверх и обустроился там, не заинтересованы в том, чтобы их ряды пополнялись новыми претендентами на долю мирового пирога. Наоборот, говорят исследователи этой проблемы, развитые страны создали такую систему торгово-экономических и финансовых отношений, чтобы держать отстающие страны в полной зависимости от себя и не пропускать их вверх. Свободный рынок, где существует формальное равенство сторон, а фактический результат всегда складывается в пользу развитых стран, является важнейшим условием сохранения этого порядка.

 

«Силы мирового рынка, - пишет тот же Валлерстайн, - обеспечивают поддержание такого нежелательного «равновесия».7

Подобная оценка современной мировой ситуации позволяет по-другому взглянуть на положение нашей страны в советский период, а затем и на то, почему так, а не иначе проводились российские реформы. Выходит, что развитость не является функцией той или иной системы, рыночной или плановой, капиталистической или социалистической, а положения, которое та или иная страна занимает в миро-системе. Так, страны Латинской Америки всегда были капиталистическими и «командно-административная система» не могла мешать их развитию. Тем не менее, они были и пока остаются отсталыми, так как принадлежат не центру, а периферии мирового капитализма. С другой стороны Китай широко использует «командно-административные методы» ведения хозяйства, что не мешает ему иметь самые высокие темпы экономического роста и уже наступает на пятки США уверенно продвигаясь к роли ведущей державы мира. Можно сказать, что он уже вырвался из положения полу периферийной страны, в то время как мы возвратились к нему. Каково положение страны в мире, таковы и темпы его роста, наоборот. .

То же самое следует сказать и о советской экономике. Выходит, что уровень её развития определялся не тем, что она не была рыночной, а положением СССР в мире, где он, в отличие от развитых капиталистических стран, не мог питаться чужими соками. Что рыночная экономика не является панацеей от отставания и вовсе не содержит потенциал роста и процветания подтверждено теперь не только опытом других, но и нашим собственным переходом к ней. После перехода к рынку мы не только не приобрели новый, а утратили свой прежний потенциал по той причине, что утратили свою самостоятельность и наша экономика постепенно подчиняется интересам обслуживания других стран. При такой подчинённости чужим интересам, как наша никакая экономика не сможет стать развитой.

За двадцать лет следования по принятой нами модели рынка физической объём промышленной продукции страны не возрастал, а снижался, и сейчас он ниже, чем в советский период. Размеры доклада не позволяют более подробно останавливаться на других сторонах постигшей нас беды, техническом отставании экономики, снижении уровня жизни основной массы населения, росте безработице, углублении контраста между бедными и богатыми, росте смертности населения, вывозе отечественного капитала за рубеж, катастрофическом старении производственного аппарата страны, и многом другом. Развал нашей экономики и социальной сферы является столь же печальным, сколь и неоспоримым следствием принятой нами модели развития.

В свете полученных результатов следует оценивать и проведенные у нас рыночные реформы. Если бы их целью был подъём российской экономики до уровня развитых стран, как это декларировалось в соответствии со знаменитым Вашингтонским консенсусом, то за 20 лет рыночных реформ был бы значительный прогресс в этом направлении. Но происходило прямо противоположное: перевод относительно развитой страны в положение слаборазвитого периферийного капитализма. Предложенная нам Гарвардскими мальчиками, за спиной которых видны силуэты высокопоставленных чиновников Госдепартамента и ЦРУ, шоковая терапия и обвальная приватизация государственной собственности никакой другой цели кроме развала российской экономики иметь не могли. Не надо обладать семью пядями во лбу для понимания того, что эффективные собственники тысячами нигде не валяются и в одночасье неоткуда возникнуть не могли.

Поэтому одномоментная приватизация (шоковая терапия), на которой настаивали засланные к нм западные специалисты, и на которой настаивали их отечественные помощники, могла только разрушать экономику. Так оно и было. Уникальные предприятия со сложнейшей технологией задарма оказывались в руках людей, не имевших ни малейшего представления о том, что с ними делать. Пример тому судьба флагмана советского станкостроения – завода им. Орджоникидзе в Москве. Это был крупный комбинат с научно исследовательским институтом, конструкторскими бюро, опытными цехами, уникальным оборудованием, квалифицированными научно-техническими кадрами, равных которым мало было в мире. Завод приватизировали неизвестные люди, которые только и могли сделать, что уникальное оборудование продать в качестве металлолома. На месте его цехов теперь магазины и концертная площадка.

Отечественное станкостроение разрушено и теперь мы покупаем устарелые БУ (бывшие в употреблении) станки за рубежом. Таким примерам счёта нет. Не появился собственник, способный заботиться о модернизации изношенных производственных фондов. Отсюда рост техногенных катастроф одна страшнее другой. Создаваемые по их поводу комиссии не раскрывают ту правду, что от существующих объектов доходы выкачиваются в частные карманы при полной беззаботности об их обновлении и модернизации.

Это бесследным не остаётся. Одна технологическая катастрофа следует за другой. Промышленные объекты взрываются, самолеты падают, а тем временем выкаченные из российской экономики доходы миллиардами уплывает за рубеж. Общая сумма вывезенного капитала достигла астрономической величины в 1,3 триллиона долларов, что сопоставимо со стоимостью всех основных фондов России8. Это типичное явление периферийной экономики, когда капиталы вкладываются не в отечественную экономику, а помещаются в зарубежные активы. Так центр принуждает периферию работать на себя.

В ситуации развала реального сектора экономики, в особенности обрабатывающих отраслей промышленности основной подпоркой страны стал созданный за годы советского развития нефтегазовый сектор. Наряду с созданными за те же годы отраслями военного производства только и способны поставлять на мировой рынок товары для получения валютных доходов, за счет которых мы сводим концы с концами. Единственным якорем спасения стали для нас Северный поток, Южный поток, Восточный поток и прочие потоки. После распродажи производственных активов, мы теперь унизительно предлагаем себя всем в качестве поставщика сырья. При этом не принимается во внимание, что природные ресурсы принадлежат не только нам, но и будущим поколениям. Живём не за счет собственного ума и труда, а за счёт своих детей и внуков.

Что касается обрабатывающей промышленности, прежде всего её сердцевины – машиностроения, то приходится признавать, что в отечественном варианте она стала не подъёмной для нашей экономики. Следствием такого её упадка является развитие у нас характерных для периферийной экономики технологий «отвёрточного производства», под которой понимается создание сборочных цехов иностранных компаний в местах сбыта их продукции. Подобная механика подчинения периферийных стран интересам ведущих западных стран подробно рассмотрена в вышедшей десять лет назад в Нью-Йорке книге Ричарда Роузкрэнса «Подъём виртуального государства».9 В ней раскрыта стратегия западных компаний, состоящая в том, чтобы головные функции (маркетинг, разработку новых моделей, проектирование, программное обеспечение, реклама, послепродажное обслуживание и другие операции, создающие высокую добавленную стоимость) сосредоточить в странах центра, которые он называет «головными странами» (head nations). Что касается производственных и сбыто-снабженческих функций, связанных с использованием местной рабочей силы, то их компании переносят в другие страны, которые Роузкрэнс называет «телесными» (body nations). Разделение функций компаний по аналогии с человеческим телом на те, которые решаются головой и те, которые решаются другими органами тела, ясно указывает на то, что России теперь отводится вспомогательная функция по выполнению команд стран, воплощающих «мозг» мирового капитала. Мы стали и чем дальше тем больше становимся ресурсной кладовой остального мира.

Вот куда нас привела существующая модель экономики.

 

 

  1. Разнообразие моделей экономики

 

Из сказанного выше, на мой взгляд, определённо вытекает вывод о необходимости замены существующей у нас модели экономики альтернативной моделью развития с иным местом в ней ныне господствующего класса. Для этого есть определенные теоретические предпосылки, чего нельзя сказать о практических в смысле решимости изменения ситуации к лучшему.

В соответствии с профилем доклада рассмотрим теоретическую сторону альтернативной модели экономики.

Как было отмечено выше, в ХХ веке капитализм претерпел существенные изменения, когда из однотипного он превратился в разнотипный. До этого в Западной Европе и Северной Америке существовала одна модель капитализма, отмеченная формулой laissez fairе. Именно этот капитализм анализировали теоретики конца XVIII и всего XIX века (Смит, Риккардо, Мальтус, Сэй, Милль, Маркс, Менгер, Вальрас, Джевонс, Кларк, Маршалл и др.), сформировавшие экономическое мышление не только своего, но и последующих поколений.

ХХ век подорвал монополию сложившейся до этого экономической модели. Во-первых, тем, что в начале в СССР, а затем в ряде других стран возникла альтернативная капитализму модель планового ведения хозяйства. Во-вторых, возникла альтернативная как laissez faire, так и централизованному планированию, модель кейнсианского регулирования экономики с «государством всеобщего благосостояния». В-третьих, путем соединения идей Маркса и Кейнса с национальной спецификой возникла китайская модель планово-рыночной экономики, показывающая наиболее высокую эффективность и темпы экономического роста.

Словом, наряду с двумя социальными системами и внутри них во второй половине ХХ века возникло то, чего не было раньше - разные модели экономики, которые мыслители прошлого, включая Кейнса, не могли анализировать. Очевидно, по этой причине у нас эта проблема не пользуется вниманием, в то время как на Западе ей посвящена значительная литература.10

Так, со ссылкой на других авторов, в частности Холла и Соскиса, профессор Кембриджского университета Дэвид Лейн разграничивает две модели капитализма. Одну из них он называет «либерально-рыночной экономикой» (Liberal Market Economy - LME), а другую «скоординированной (или организованной) рыночной экономикой» (Coordinated or organized Market Economy - CME). Объясняя разницу между ними, он пишет:

«Модель либерального рынка применяется в англо-саксонских обществах – США, Великобритании, Канаде, Австралии и Новой Зеландии. Фирмы оперируют здесь на конкурентных рынках во всех областях экономической жизни, с ценовыми сигналами и спросом и предложением как главными индикаторами. Наблюдается значительная дополняемость институтов и процессов. Подобные экономические системы обладают высоким уровнем капитализации рынка ценных бумаг, низкой защитой занятости, высокими ставками оплаты труда и значительным неравенством доходов. Экономика характеризуется слияниями и поглощениями через фондовый рынок, слабыми профсоюзами и низкой защищенностью труда.»11

Здесь речь идёт по существу о несколько изменённой модели экономики Х1Х века. Её-то мы и приняли по рецептам чикакско-гарвардской школы экономистов. Многие другие не стали этого делать. Вместо копирования англо-саксонской системы разработали собственный подход в соответствии со своей спецификой и целями развития. Об альтернативной модели тот же автор пишет:

«В экономике второго вида (CME) деятельность фирм координируется через нерыночные связи. Они включают сеть мониторинга, основанную на обмене частной информацией, и отношения сотрудничества (а не конкуренции) между компаниями. Для Холла и Соскиса (Hall and Soskice) Германия, Дания, Франция и Япония являются примером таких систем. Они обладают высоким уровнем защиты занятости, невысокой капитализацией рынка ценных бумаг, относительно меньшим числом рабочих часов и относительно низким уровнем неравенства доходов. Поглощения относительно редки и профсоюзы отстаивают интересы труда. Деятельность компаний координируется через вертикальные или горизонтальные ассоциации фирм.»12

К сожалению, всего этого наша экономическая наука не замечает. Мы по инерции продолжаем воспринимать laissez faire как подходящий для всех универсальный принцип рыночной саморегуляции («невидимая рука рынка»). Между тем возникли и эффективно функционируют альтернативные модели рынка и капитализма.

Укажем на то, что они собой представляют.

Каждая из них имеет собственную целевую функцию и набор инструментов. Под ними понимаются работающие на имеющуюся цель институты, инфраструктура, традиции и даже соответствующий менталитет населения. В виду такого неразрывного единства цели и средств её достижения сплошь и рядом получается, что подходящее в одних условиях инструменты оказывается не подходящим в других.

Так, целевой функцией принятой нами неоклассической (часто её называют англо-американской) модели рынка, как известно, выступает максимизация прибыли. Вся инфраструктура капитализма, институты государства и общества, правовые и этические нормы, средства массовой информации, вплоть до учебных планов колледжей и университетов приспособлены к достижению этой цели. В числе множества других это относится также к поддержанию так называемой «естественной нормы безработицы» в размере 3-4% от общей численности рабочей силы. Без этого не будет конкуренции за рабочие места, а, следовательно, невозможно поддерживать заработную плату на уровне, который именуется предельным продуктом труда.

Теперь сравним это с тем, что видим, например, в Японии. Японская специфика столь значительна, что тянет на собственную модель. Один только пожизненный наём чего стоит. Он исключает конкуренцию на рынке труда, без чего западный капитализм немыслим. Дальше – больше. Каких бы звёзд с неба ни хватал молодой человек, каких бы связей у него ни было, в Японии он не может получать больше старого, опытного, обремененного семьёй работника. Заработная плата в Японии определялась возрастом, стажем работы в компании, семейным и социальным положением работника. Ничего похожего на это на Западе нет.

В годы «японского чуда» безработица не достигала 2%, что означает её фактическое отсутствие, а рост заработной платы настолько превышал инфляцию, что сводила её на нет. Сотрудничество между бизнесом и государством носило иной характер, чем на Западе. Главный источник роста японской экономики состоял в том, что государство эффективно ею дирижировало. Никто не называет это «командно-административным произволом». Наоборот, японские авторы об этом говорят с гордостью:

«Центральная администрация, - пишет один из них, - является главным хранителем общественного интереса. Она решает в чем этот интерес состоит. Решение о том, как национальная экономика должна быть упорядочена или структурирована, принадлежит администраторам, которые формируют бюджет, предлагают руководящие указания для бизнеса, заключают государственные контракты, распределяют субсидии, займы, инвестиции и осуществляют закупки благоприятным или неблагоприятным образом для определенных отраслей и предприятий. Другими словами, правительство, действуя через своих администраторов, продвигает, защищает, контролирует, регулирует, и часто управляет экономической деятельностью».13

Тем не менее, японская экономика оставалась составной часть мирового капитализма и, так или иначе, подчинялась его законом. Вследствие этого рано или поздно её специфические черты должны были и действительно уступили давлению глобальных процессов. В результате темпы роста японской экономики снизились, и она так же, как и других стран оказалась в глубоком кризисе.

Однако, самой привлекательной для нас выглядит китайская планово-рыночная модель экономики. Своими впечатляющими успехами она колет глаза российскому правящему классу, и он возвел информационный заслон на пути её изучения, а потому за пределами узкого круга специалистов, изучающих китайскую экономику, мы мало о ней знаем. Между тем именно китайский пример, как опыт успешного перевода бывшей плановой экономику в рыночную, представляет для нас наибольший интерес.

Китайская экономика нацелена не на прибыль, а, насколько это возможно, на рост народного благосостояния. Это то главное, чем она отличается, как от западных, так от экономик бывших социалистических стран. Но так как уровень жизни полутора миллиардного ещё три десятка лет назад находившего на самом низком уровне за это время нельзя поднять до уровня развитых стран, то этим заслоняется впечатляющий факт, что уже давно «японское чудо» сменилось ещё более разительным «китайским чудом». Беспримерно высокие темпы экономического роста, одновременно сопровождались переводом китайской экономики на уровень высоких технологий, а страна выдвигалась на самые передовые рубежи мировой экономике и торговле.

От чего это так удалось? От того, что Китай, в отличие от нас и других бывших социалистических стран Восточной Европы, не принял, а отверг преобразования по Вашингтонскому консенсусу и стал разрабатывать собственную модель экономики и стал развиваться по ней. Сами китайцы называли её по-разному. То «социализм с китайской спецификой», то «социалистической рыночной экономикой», то, «планово-товарным хозяйством». В дихотомии «план-рынок» в разные периоды осуществления реформ китайцы делали акцент то на одной, то на другой стороне, но большей частью она выражалась в формуле: «государство регулирует рынок, а рынок ориентирует предприятия».

При всех различиях во взглядах и формулировках речь шла об увязке, завоёванных в итоге народной революции социалистических ценностей с традиционными ценностями древней китайской цивилизации. Это то, что не было предусмотрено в традиционном марксизме, который предполагал, что новая социалистическая (коммунистическая) формация будет одновременно созданием новой цивилизации. Но реальный ход истории преподнёс тот сюрприз, что полностью уйти от своих традиций невозможно. Как бы их не выгонять во дверь, они влезают в окно.

Здесь мы видим глубокое отличие китайских реформ от наших. Осуществляя реформы по неоклассической модели, мы отказались не только от советского прошлого, но и от снято существовавших в нём ценностей российской цивилизации, таких, как социальная справедливость, коллективизм и взаимопомощь людей друг другу. Вместо этого и многого другого приняли ценности западной цивилизации, согласно которым каждый сам за себя со своим индивидуализмом и рационализмом. Собственно к этому сводится требование laissez faire laissez passé, что надо рассматривать идеологию социального дарвинизма, когда одному нет другого. Современное западное общество, конечно, уже не является таким, но всё равно остаётся наследником этой традиции, воплощённоё в ортодоксальной неоклассической теории и модели экономики. Отсюда сведение государства к роли ночного сторожа частнособственнических отношений.

Китай решительно отверг эти постулаты ортодоксии как не соответствующие его традициям и условиям развития. В Китае не только не стали изгонять государство из экономики, а, наоборот, совершенствовать его как основной инструмент осуществления экономической политики, создания макроэкономической обстановки, предотвращения монополизма, противодействия коррупции, исключения несправедливого распределения национального дохода. В этом отношении негативный опыт российских реформ оказался бесценным предупреждением для Китая совершенствовать собственную планово-рыночную модель, принципиально отличную от той, какую предлагал Запад. Идя собственным путём, Китай и другие страны, не принявшие Вашингтонский консенсус страны обеспечил себе никому другому недоступные, а тем более странам бывшего Советского Союза, темпы экономического роста. Ниже приводимый рисунок показывает это с полной определенностью. Он составлен из данных Мирового банка и показывает динамку внутреннего валового продукта за 1990-2009 годы по двум группам стран, одни из которых (Россия, Украина, Грузия, Киргизстан) приняли, а другие (Китай, Вьетнам, Индия) не приняли Вашингтонский консенсус. В виду этого первая группа стран развивает свою экономику в соответствии с собственной спецификой, по планово-рыночной, а вторая группа стран по универсальной неолиберальной евроамериканской модели.

 

Динамика внутреннего валового продукта в двух группах стран

 

Источник: The Conference Board Total Economy Database, January 2010, http://www.conference-board.org/data/economydatabase/, доступ осуществлен 15.08.2010.

 

Контраст, как видно, разительный. Принявшие ортодоксальную (евроамериканскую) модель пережили глубокий спад своих экономик, и за 20 лет не могут оправиться от этого шока. Лишь Россия благодаря нефтедолларом еле достигла уровня 1990 года, а другие никак не могут дотянуться даже до уровня двадцатилетней давности. В то же время экономика стран, идущих по альтернативному пути резко вздымает вверх. Объём ВВП за указанные года в Китае увеличился в 5,3, Вьетнама в 4, Индии в 3, 2 раза. Вот что означает верный выбор модели развития!

Причины успехов китайских реформ, один из видных экономистов страны Шэн Хун объясняет следующим образом. «Эти успешные реформы проводились отнюдь не в соответствие с рекомендациями ортодоксальной экономической теории. Можно даже сказать, что именно те реформы, которые оказались не слишком успешными, проводились в соответствие с проектами, разработанными в рамках ортодоксальной экономической теории. Уже сам этот факт представляет собой вызов ортодоксальной экономической теории».14 Китайские реформаторы и экономисты с полной определенностью подчеркивают, что именно печальный опыт бывшего Советского Союза и Восточноевропейских стран явился для них хорошим уроком, из которого они сделали надлежащие выводы. Они состояли в том, что никаких крутых поворотов и «шоковой терапии»! Максимум осмотрительности, присматриваться к собственному опыту и улавливать его подсказки. Таким же был подход к делу со стороны Индии и Вьетнама. Отсюда разница в результатах. Приведём на этот счёт суждение двух гонконских учёных, Хэ Гаочао и Ло Цзиньи. «Потрясающие успехи китайской реформы, - писали они, - привели к глубокому кризису теории: китайская реформа, проводимая по принципу «переходить через реку, нащупывая камни», так непоследовательна, ей так не хватает размаха, присущего «большому взрыву» или «шоковой терапии», многие специфически китайские методы преобразований и создаваемые в ходе реформы институты так далеки от предусмотренных моделью свободной рыночной экономики, основанной на частной собственности, а ведь именно эту описанную в учебниках модель многие считали единственным приемлемым способом преобразования социалистической плановой экономики. В условиях, когда бывший советский Союз и страны Восточной Европы, начавшие реформы в соответствие с этой моделью и избравшие рецепты «большого взрыва» или «шоковой терапии», потерпели поражение, а «ни на что не похожая» (сы бу сян дэ) китайская реформа полна жизненной силы, люди не могут не посмотреть в лицо фактам и не задуматься, что же в конечном счёте оказалось ошибочным: китайская реформа, проводимая не по правилам, или же принятая за образец модель свободной экономики».15 Верно, конечно, что российского «взрыва» и «шока» у китайцев не было. Временами они даже отступали, нащупывая почву под ногами, но тем вернее был следующий шаг. Взлёт китайской, индийской и вьетнамской экономик надо оценивать на фоне спада экономики России и других постсоветских государств. Из своего выбора пути развития и достигнутых успехов китайские экономисты делают скромный вывод о кризисе неолиберальной (неоклассической) ортодоксии.

Если бы предложенные западными методологами Поппером, Куном и Лакотошем критерии научной состоятельности и несостоятельности соблюдались на практике, то надо было бы признать китайскую концепцию планово-рыночной экономики революционным переворотом в экономической мысли, заслуживающей широкого признания. При этом следует принимать во внимание не только успехи одних, но и провалы других, что надо рассматривает как подтверждение научной состоятельности одной и несостоятельности другой экономической парадигмы. Выходит, что опыт развития подтвердил (верифицировал) теорию сочетания плана и рынка как наиболее эффективную систему ведения хозяйства. В то же время, тот же опыт опроверг (фальсифицировал) основные постулаты неоклассической ортодоксии, не только то, что называется «защитным поясом (protective belts), но и твердым ядром (hard core). Тем не менее, Нобелевские премии присуждаются западным, преимущественно американским экономистам, в то врем как среди китайских экономистов, по мнению Нобелевского комитета, не оказалось ни одного, достойного этой награды.

Догматы этой ортодоксии скорее носят религиозный характер, в которые надо верить, нежели научно доказанных теорем. Так, она неизменно держится за целевую функцию максимизации прибыли, при всех условиях рассматривая прибыль как показатель эффективности экономики. Ортодоксия утверждает, что данный мотив является безальтернативной движущей силой прогресса и облагораживает общество. Стремясь к этой цели, говорят либералы, каждый капиталист удовлетворяет разнообразные потребности людей и делает множество других хороших дел, а потому прибыль является его заслуженной наградой. Если это так, то российских олигархов надо считать самым заслуженными людьми на свете, ибо за 20 лет они заполучили такие прибыли, которые никогда никому не светились за сотни лет капитализма. Если полученная прибыль является показателем эффективности, то нашу экономику надо считать самой эффективной, ибо никто нигде таких прибылей, как наши олигархи ещё не получал. Соответственно и благосостояние нашего народа надо считать самым высоким в мире.

На самом деле мы имеем совершенно другие последствия лихорадочного присвоения прибылей нашими толстосумами. Высокие прибыли олигархов получены за счёт обеднения рядового населения, разрушения обрабатывающей промышленности, деградации здравоохранения и образования. Миллионы людей остались без работы и зарплаты, а качественная медицина стала недоступной рядовому человеку. От того и смертность на тысячу человек в год подскочила с 8-10 случаев в советское время до 14 в настоящее время. Рост населения сменился его сокращением. Наш капиталист не улучшает, а ухудшает условия жизни людей. Бесплатное он превращает в платное. Качество продуктов питания снижает, а цены на них повышает. С лекарствами и того хуже, за многократно возросшие цены подсовывает нам фальсифицированные и даже вредные.

Несостоятельность концепции, сводящей эффективность экономики к размеру полученной прибыли с течением времени и актуализацией социальной стороны экономического развития становилось всё более очевидным. Поэтому альтернативные концепции в качестве приоритетных всё настойчивее выдвигают иные цели экономического развития. Они выдвигают на первый план решение, прежде всего, проблем социального характера и гармонизации экономических отношений. Такая необходимость более всего обосновывается в посткейнсианской концепции, которая, как подробнее покажем ниже, в качестве основной цели экономики вместо прибыли, отдаёт приоритет обеспечению полной занятости и устойчивому росту экономики.

Пока ответим на вопрос, чем объяснить возникновение разных моделей экономического развития? Ответ зависит от признания законности или незаконности существующего в капиталистическом обществе неравенства в распределении общественного богатства. Если такое неравенство естественно и необходимо для прогресса, как утверждает неоклассическая ортодоксия, то логично держаться за принцип laissez faire. Если же, наоборот, мы хотим смягчать существующие неравенства и двигаться к расширению прав граждан на труд и достойный заработок, то этого можно добиться только в рамках регулируемого развития, сознательной увязки высшей цели общества с его спецификой.

Этот вопрос с особой остротой встаёт перед нами. Мы оказались большими католиками, чем папа и по разнице между бедными и богатыми переплюнули всех на свете. Разница в доходах между 10% самых богатых и 10% самых бедных в странах традиционного капитализма составляет 6 раз, а у нас по статистике считается 17 раз, а в действительности ещё больше. Отсюда вопрос: по какому пути хотим идти, по пути усиления имущественного неравенства и социальной напряжённости или снижения этой разницы и обеспечения консенсуса между разными социальными слоями общества? Если первое, то всё надо оставить, как есть. Если второе, то надо менять модель развития.

Без такого подхода, на мой взгляд, нет критерия того, какие из множества выдвигаемых ныне соображений и предложений по улучшению нашей ситуации приемлемы и достойны практического использования, а какие – нет. В этом отношении показательны, например, составившие пухлый том материалы Российского научного экономического собрания, в котором содержатся идеи и предложения большого числа ученых и практиков с целью сформулировать экономическую доктрину РФ.16 Немало ценных идей выдвигается также в других работах, например, в статьях И. Башмакова и С.Глазьева, опубликованных в «Вопросы экономики» № 2 и 3 текущего года17.

К сожалению, в данном случае, как во многих других, ценные идеи падают на каменистую почву. Бесполезно предлагать структурную перестройку экономике, в которой мотив личной наживы является основным, и для этого есть более легкие возможности, нежели дорогостоящие инвестиции. Ценность многих полезных идей существенно снижается из-за того, что они не опираются на мировой опыт и соответствующие концептуальные разработки, а без этого остаётся неясным, какой модели экономики что подходит, а что нет.

 

3. Социал-демократическая модель экономики

 

Отказ от сложившейся у нас модели экономики, разумеется, не может быть гладким и одного научного доказательства для этого мало. Какой бы негодной не была существующая у нас модель для общества в целом, она чрезвычайно выгодна тем, кто при ней составил много миллиардные и много миллионные состояния, и для её защиты они будут прибегать любым средствам, вплоть до самых крайних. Для преодоления их сопротивления понадобится широкий арсенал средств. Одним из них в этом ряду следует считать пример более высокой эффективности альтернативных моделей экономики.

Как мы пытались показать выше, об этом говорит опыт стран, живущих собственным умом и демонстрирующих высокие темпы роста. Не менее важным аргументом в пользу смены модели развития является наша растущая беспомощность перед лицом надвигающих на нас внутренних (недовольство населения) и внешних (агрессивность внешних сил) угроз, опасность которых следует учесть пока не поздно. Для их предотвращения, догмы о чудодейственности рынка, как и опасения о том, кто как будет реагировать за рубежом, следовало бы отбросить. Будущие неприятности могут оказаться гораздо большими, чем нынешние.

Мир уважает сильных и презирает слабых. Сегодня Запад уважает коммунистический Китай и пренебрегает капиталистической Россией, потому что Китай на горе, а Россия в яме. Из этого, как из многого другого, вытекает тот вывод, что для нас хороша та модель экономики, которая обеспечивает рост экономической мощи страны. При этом название модели не имеет значения. Как говорил восточный мудрец: неважно, какого цвета кошка – важно чтобы она ловила мышей.

Нам следует исходить из того, что показал опыт истекших 20 лет: модель рыночного саморегулирования, по которой богатства отданы частным лицам, не способна обеспечить модернизацию экономики, кто бы, сколько об этом не говорил. Наша ситуация характеризуется известной притчей, что вы можете повести лошадь на водопой, но не можете ее заставить пить. Мы отдали свои капиталы частным лицам, но мы не можем заставить их развивать и модернизировать экономику. Во-первых, потому что они в этом не заинтересованы, ибо перед ними открыты возможности более легкой добычи; во-вторых, потому что, выдвинутые приватизацией собственники не обладают теми инновационными и организационными талантами, которые необходимы для модернизации экономики. Средства производства переданы не эффективному собственнику, а мошеннику и моту, который способен воровать, но не созидать. Неслучайно, одним из аргументов помещения наших валютных резервов за границей считается, что иначе они будут разворованы. Хорош «эффективный собственник»! Мало, что сам не приращивает общественное богатство, а ещё нацелен на захват того, что есть у общества. При всех условиях, необходимую нам модернизацию экономики нынешний собственник осуществить не может.

Сохранять подобное положение неизменным, значит, не предотвращать угрозы, а провоцировать их опасную развязку. Коль скоро приватизация в том виде, в каком она была проведена, себя не оправдала, то надо сделать вытекающий отсюда вывод: создать условия, чтобы не на словах, а на деле на авансцену нашей экономики вышли и подобающее положение заняли эффективные собственники и управленцы.

В рамках существующей модели экономики сделать это невозможно, поскольку она исходит из неразрывного единства прав собственности и управления, и приоритетности первых над вторыми. Модель экономики, названная нами планово-рыночной исходит из другой реальности: собственность отделена от управления, и судьбу экономики теперь решает не столько собственник, сколько менеджер. В далеком Х1Х веке остались времена, когда фирмой владел и управлял её собственник. В современных условиях подобное можно встретить разве что, в торговой лавке. К сожалению, наша приватизация была проведена по такой анахронической модели. Теперь эту ситуацию надо исправить, опираясь на имеющиеся в науке разработки и опыт развитых стран.

Ещё в начале 30-х годов американские экономисты А. Берл и Г. Минз указали, что в виду распыления акций и чрезвычайного усложнения процесса управления происходит формирование особого класса управляющих (менеджеров), которому собственники (акционеры) делегируют свои полномочия по текущему управлению своими компаниями. На этом основании, утверждали эти авторы, ответственность выходит за пределы узкого интереса собственника и превращается в ответственность перед обществом. Они писали:

 

Мыслимо – и в действительности кажется почти необходимым для выживания корпоративной системы – чтобы «контроль» над крупными корпорациями развился в чисто нейтральную технократию, балансирующую между требованиями различных групп общества и предписывающую каждому из них порцию потока доходов на основе политики общества, а не алчности индивида”.18

В последствие другой американский экономист Бэрнхейм развил эту идею дальше, и превратил её в теорию «революции управляющих». Бэрнхейм утверждал, что в виду перехода функций управления от собственников к управляющим, капитализм превращается в «управленческий капитализм» (managerial capitalism), в котором решающей фигурой экономики выступает уже не собственник, а менеджер. Данная Бэрнхеймом оценка капитализма подвергалась критике слева и справа. Однако для нас сейчас важнее всего то, что она отражает современную реальность. На этом основании она, во-первых, была принята посткейнсианством и развита дальше его представителями;19 во-вторых, легла в основу характерной для многих стран Европы и Азии социал-демократической модели экономики (СДМЭ), независимо от того, называется она так, или как-то иначе.

В отличие от нас, безоговорочно принявших неоклассическую (либеральную) модель экономики и теперь молящихся на неё, западная экономическая мысль, как было показано в предыдущем параграфе, рассматривает и критические оценивает разные модели. Не входя здесь в их повторное рассмотрение, отметим разграничение, проводимое ими между Либеральной моделью экономики (ЛМЭ) и названной выше социал-демократической.

Обе модели исходят из того, что было указано выше: с возникновением крупных корпораций управление ими чрезвычайно усложнилось. С одной стороны произошла такая специализация его различных функций и так усложнилась координация между ними, что собственник оказался уже неспособным осуществлять единоличное руководство делами фирмы. С другой стороны, стало рискованно класть все яйца в одну корзину, и собственник предпочитает инвестировать капитал в различные компании (диверсификация) и довольствуется дивидендами по акциям. Что касается участия собственника в управлении, то в разных моделях экономики, оно имеет разные формы.

ЛМЭ наиболее полно выраженная в англо-саксонских странах – США, Канаде, Австралии, Новой Зеландии – во всём ориентирована на рынок, его ценовые сигналы, механизм спроса и предложения и конкурентные результаты. Она характеризуется высоким уровнем заработной платы занятых, но невысоким уровнем занятости, социальной обеспеченности граждан, ограниченной ролью профсоюзов, большими контрастами между имущими и неимущими. Своеобразна и роль собственника. Прямого участия в делах компании он не принимает. Он управляет не фирмой, а своими акциями. Но даже это он часто поручает инвестиционному фонду. Функции же управления корпорациями выполняет особый круг людей – менеджеров, состоящий из компетентного наёмного персонала.

Что касается возможности собственника влиять на дела, то при этой модели у него сохранились две возможности. Либо голосованием на собрании акционеров, либо “голосованием ногами”, т.е. продажей акций одной и покупкой акций более перспективной компании на бирже. Поэтому как сама биржа, так и курс акций в этих странах играют более серьёзную роль, чем, например, в Германии или Японии, не говоря о Китае, где другие модели экономики и практика управления.

Хотя наше законодательство во многом списано с американского, тем не менее, тамошняя система управления нам не подходит, в том числе по рассматриваемой проблеме. Передача всех прав управления менеджерам, как это сделано там, сделает их полновластными собственниками, что будет ещё хуже, чем, то, что есть. У нас нет ни протестантской этики в бизнесе, ни американской традиции следовать закону. Но даже там обнаруживаются скандальные истории о злоупотреблении менеджерами своим положением, а у нас всё может быть хуже. Ничью систему нельзя механически копировать.

В то же время надо не изобретать велосипед, а использовать существующие модели экономики с учётом собственной специфики. На мой взгляд, нам ближе и больше подходит (и то не слепо!) практикуемая европейскими странами социал-демократическая модель. Иногда её сводят к шведской, что неправильно. Её надо понимать более широко, как свойственную большинству стран континентальной Европы. Разницу между ними Д. Лэйн характеризует следующим образом:

 

Континентальная европейская система похожа на социал-демократическую модель, но здесь государство благосостояния развито меньше, финансовая система благоприятна для долгосрочных корпоративных стратегий, переговоры о заработной плате скоординированы и сохранение рабочего места менее вероятно, чем при социал-демократической модели”20

 

По этой характеристике континентальную модель можно рассматривать как менее развитую социал-демократическую. Что касается названия, то надо признать, что в создание европейской модели кроме социал-демократических партий, немалый вклад вносили и другие политические силы, включая бизнес.

С учётом этого обстоятельства наибольший интерес для нас, на мой взгляд, представляет германская модель, которая включает весьма поучительный опыт корпоративного управления21. Она родилась в результате двух социально-политических катастроф, пережитых этой страной. Первой было то, что нацистам удалось похоронить Веймарскую республику, а второй - поражение во второй мировой войне. Они научили германский правящий класс дорожить доверием народа и вести бизнес в неразрывном единстве с ним. Не столько канцлер Эрхард, сколько германский бизнес и социал-демократия являются творцом отношений сотрудничества между трудом и капиталом, что стало известно под названием Sozialwirtshaftmarket (Cоциально-рыночная экономикa).

Составной частью этой модели является положенное в основу управления корпорациями «право совместного принятия решений» (Mitbestimmung), по которому собственник не отстраняется от управления, а сохраняет в нем свое участие вместе с представителями рабочего коллектива, государства и профсоюзов. Это нашло свое воплощение в двух ярусной системе управления корпорациями. Первый ярус составляет Vorstand (правление), т.е. то, что у нас называется Советом директоров. Он состоит из профессиональных менеджеров, осуществляющих повседневное технико-экономическое руководство работой возглавляемых подразделений фирмы. Второй ярус Aufsichtsrat переводится как наблюдательный совет. В компаниях, где две тысячи и большее число работников, на одну половину состоит из представителей трудового коллектива, а на другую - на равных, из представителей собственников и других заинтересованных сторон. Такими могут быть, в частности государство, банки, ассоциации потребителей, поставщики и т.д. В компаниях с меньшим числом работников коллективу обычно отводится треть голосов. Совет директоров подчинен наблюдательному совету, который контролирует его работу, рассматривая дела фирмы, скажем, раз в квартал по принятой процедуре, без вмешательства в его оперативную работу.

Как отмечают многие авторы, изучавшие этот опыт, участие трудового коллектива в делах создаёт новый климат в фирме. Так, М. Альберт пишет:

 

Хотя наблюдательный совет всегда поставит во главе себя в качестве председателя (который имеет право решающего голоса в случае раскола) представителя акционеров, тем не менее, примечательно, что наемные работники располагают таким сильным голосом в одном из самых важных исполнительных органов. На немецкий взгляд диалог между партнерами является незаменимой смазкой, позволяющей вращаться колесам бизнеса, и снижающей вероятность разрушительных социальных трений22.

 

Благодаря системе совместной ответственности у собственников складываются доверительные отношения, с одной стороны с управляющим персоналом, а с другой с рядовыми работниками. Разумеется, здесь нет того, что есть в японских фирмах пожизненного найма, где все работники по существу превращаются в совместных владельцев компании, а последняя по старой самурайской традиции становится похожей на большую патриархальную семью23. Тем не менее, корпоративное управление Германии достигло того, чего раньше не было – преодолен антагонизм между трудом и капиталом. Плоды успеха достаются не только собственникам и менеджерам, но и рядовым работникам, а это резко повысило их заинтересованность в улучшении дел компании. Это видно на их активности в области рационализации и изобретательства.

Германская практика находится в разительном контрасте с тем, что мы видим у себя. Российский собственник строит свои отношения с коллективом предприятия по старой традиции барина с крепостными, и никакого партнёрства с ним не допускает. Он живёт в далёкой каменной башне и выходит оттуда, сопровождаемый надежной охраной, которая ограждает его и его семью не только от возможного нападения киллеров, но и от ненависти населения. Не принадлежащих к его клике менеджеров собственник подозревает в воровстве и ставит под жесткий контроль своих «смотрящих». Не доверяет он и коллективу предприятия, за которым зорко присматривает дорого стоящая служба безопасности. Ни в одной цивилизованной стране подобного бизнеса нет. Нам тоже эту ненормальную ситуацию следует изменить.

Перво-наперво необходимо найти механизм исключения возможности единоличного контроля собственника над финансовыми потоками фирмы и бесконтрольного присвоения её доходов. Право собственности должно быть гарантировано, но в пределах учёта также интересов общества и коллектива. Иначе социальных конфликтов не избежать. По германскому примеру определенные полномочия следует передать, с одной стороны квалифицированным менеджерам, а с другой наблюдательному совету, установив, таким образом, прозрачность экономической деятельности. Сфера действия коммерческой тайны должна быть существенно сужена, а способы хозяйствования, включая источники получения доходов должны быть прозрачными и подконтрольны как государству, так и трудовым коллективом.

Едва ли российский собственник добровольно согласится с этим. Он слишком одичал в годы полного произвола, и для его «приручения» понадобятся принудительные действия государства. Необходимо принять Закон о корпоративном управлении, где расписать все стороны деятельности фирм, в том числе права сторон: собственника, коллектива и государства.

При всех условиях печальный опыт прошлых лет повелевает государству выйти из роли нейтрального наблюдателя происходящих в экономике процессов и стать активной силой положительного воздействия на них. Вместо собственных суждений на этот счёт, приведу то, что предлагает один из лучших на Западе знатоков российской ситуации, далёкий от марксизма и коммунизма профессор Кембриджского университета Давид Лэйн:

 

Возможным сценарием достижения стабильности России является экономика с ограниченным рынком, регулирующим государством и кооперативными экономическими институтами, в которых менеджмент занимает важное место, и в котором собственность находится в руках взаимосвязанных государства, частного бизнеса и финансовых институтов. Направляемый государством капитализм подобного рода мог бы обеспечить накопление. Будет не только происходить прямое государственное перераспределение ренты, заработанной экспорт-ориентированными отраслями, такими как вооружения, драгоценные металлы и энергоносители, но частные и полу-частные компании будут косвенно финансироваться через государственные институты и банки. Возглавляемая государством политика развития будет включать поддержку космической и атомной промышленности, программное обеспечение, производство вооружений, авиастроение. Частный сектор неспособен предоставить на долгосрочной основе финансовые средства, необходимые для развития этих отраслей”24 .

Трудно заподозрить профессора Д. Лэйна в незнании рынка или предвзятом к нему отношении. Наоборот, он хорошо его знает и указывает на его ограниченный потенциал. Поэтому с его точки зрения естественно, что государство должно делать то, что не могут рынок и частная собственность.

Из всего того, что было сказано выше, вытекает тот вывод, что для нашего спасения нет другого пути кроме выполнения государством своей функции общенародного центра при условии его очищения от накопившейся за эти годы коррупции и бюрократизма, демократического контроля над его органами. Только при этом условии, оно, в союзе с доброкачественным частным бизнесом может быть движущей силой социально-экономического прогресса.

Heобходимая нам концепция направляемого государством развития (State-led development) первоначально была выдвинута марксизмом. Но теперь она является составной частью современного экономического мышления, ибо ни одно общество не может больше обходиться без того или иного воздействия государства на экономику. Оставив в стороне советский опыт, скажем о другом. Экономическое чудо Японии, Южной Кореи, Китая, Вьетнама было бы невозможно без государственного воздействия.

Никакого другого велосипеда, кроме того, что оправдало себя на нашем примере и на примере других стран, мы здесь тоже не предлагаем. К сожалению, в годы реформ государство с позором было изгнано из экономики. Теперь, насколько возможно, необходимо его вернуть и восстановить то, что оправдано с исторической и экономической точек зрения. Сегодняшняя обстановка в России, на наш взгляд, предполагает создание трёх абсолютно необходимых предпосылок успешного развития экономики.

Первой является возвращение обществу в лице государства рентных отраслей экономики, извлекающих не заработанные ими доходы. Не было никаких экономических и правовых оснований (не говоря о моральных) для их приватизации. Она была проведена вопреки воле и интересам народа. Поэтому приватизацию рентных отраслей надо расценивать как дикий произвол оказавшихся тогда у власти лиц. Природные ресурсы по определению принадлежат всему проживающему на данной территории населению и ни чьей частной собственностью быть не могут. В наших же условиях это тем более верно, что были разработаны и созданы трудом и усилиями всего населения, и только оно имеет право на доходы от их эксплуатации.

Второй является создание системы стратегического планирования, приспособленного к условиям цивилизованного рынка путём перехода к планово-рыночной экономике. Она представляет собой золотую середину между крайностями жесткой централизации советского типа, и действующего по воле волн, самопроизвольного рынка. По ней, как было показано выше, развиваются Китай, Вьетнам, Индия. Ещё раньше на этот путь встали Япония и Южная Корея. Многие другие страны также в разном соотношении используют плановые и рыночные механизмы. То же самое нужно делать и нам, следуя примеру тех, кто имеет успех. Когда-то китайцы учились у нас, теперь нам не грех поучиться у них.

Практикуемая названными странами и предлагаемая здесь модель планирования принципиально отличается от советской. В то время как там задания спускались сверху вниз, здесь фирмы и другие первичные звенья экономики сами разрабатывают свои текущие и перспективные планы-прогнозы, а местные и центральные органы их обобщают. В таком случае государство получает возможность видеть, что следует ожидать, и может предпринимать меры воздействия для достижения заданных целей.

Решающей предпосылкой успеха такого планирования является согласованность определяющих параметров экономического развития: цен, зарплаты и инвестиций. Если цены непрерывно растут, как происходит у нас, то зарплата теряет стимулирующую роль, а инвестиции вообще становятся бессмысленными, поскольку можно легко получать высокие доходы за сёт роста цен без существенных инвестиций в экономику. В такой ситуации «борьба с инфляцией» также не может иметь успеха. Для надёжного заслона на пути инфляции необходимы, во-первых, планово-рыночная подгонка структуры производства и услуг под реальный спрос населения с помощью регулирования инвестиций; во-вторых, такой контроль над ценами на основные затрато-образующие товары и продукты массового спроса, чтобы зарплата оставалась стабильной и не теряла стимулирующей роли.

В посткейнсианской концепции, как отмечалось, цена увязывается с потребностями фирм в инвестициях. Формула цены предусматривает не только возмещение затрат, но и такую надбавку (прибыль), за счёт которой фирмы становятся способными к инвестициям и обеспечению экономического роста.

Третьей является чистка государственного аппарата от коррупции. Причина её живучести в терпимости общества. Взяточник редко действует в одиночку, чаще всего действует под прикрытием своего начальства, с которым делится. Пока так продолжается и, «рука руку моет», борьба с этим злом бесполезна. Чтобы разорвать этот тандем оружие одинаково должно быть направлено как против непосредственных взяткополучателей, так и против их начальствующих покровителей.

На наш взгляд, для этого необходимы, по крайней мере, два основных условия. Во-первых, как отмечалось, ограничение коммерческой тайны, чтобы ею не прикрывались нелегальные способы ведения хозяйства и не скрывались источники получения доходов. Без этого нельзя помешать брать и давать взятки. Нужно принять Закон о прозрачности способов получения доходов и создать органы народного контроля над его соблюдением.

В-вторых, надо пойти на резкое ужесточение законодательной базы выявления и наказания коррупции методами уголовного преследования вплоть до высшей меры и конфискации имущества, а также административного наказания руководителей ведомств, где выявлены факты коррупции. Такие лица должны сниматься с занимаемых постов с лишением их права занимать аналогичные должности, по крайней мере, в течение определенного времени.

Возможность сурового наказания и широкая осведомленность общества о моральном уродстве взяточников, несомненно, окажут оздоровляющее воздействие на потенциальных коррупционеров и их пособников. Они поставят их в такое положение, в котором выбор честного поведения начнет перевешивать возросший риск жестокой кары.

 

  1. Планово-рыночная модель экономики

 

Необходимость государственного регулирования признаётся всеми представителями посткейнсианства. Но по вопросу о степени регулирования есть различия. Правое крыло посткейнсианства стоит на позициях более ограниченной роли государства, а левое доводит эту роль до признания необходимости планирования экономики, но, разумеется, не директивного, а индикативного типа. Так, например, вышеупомянутый американский экономист А. Эйхнер предлагает путем создания трехсторонней комиссии из представителей государства, бизнеса и профсоюзов постоянно согласовывать и планировать основные экономические параметры: цены, заработную плату и инвестиции. Тем самым он по существу предлагает реализовать старое социал-демократическое требование: рынок – насколько возможно и планирование – насколько необходимо.

Хотя есть исключения, но в основном такова позиция посткейнсианцев.

 

«В посткейнсианской картине мира, – пишет Джон Марангос, – единство хозяйственной системы достигалось через «индивидуализм, который требовал частной собственности и рынка. Равенство проявлялось через участие индивидов в решении общественных дел, экономическое планирование и обеспечение общего блага. Так, индивидуальность сочетается с общим благом через процесс участия, в ходе которого индивиды объединяются ради планирования, нацеленного на достижение этого общего блага. Как таковая, существовала неразрывная связь между индивидуализмом, участием и вмешательством государства в экономику. Таким образом, участие в общественных делах усиливало экономическую свободу и планирование и стимулировалось идеологией личной заинтересованности и общего блага. Государственное вмешательство было существенным и государство – ответственным за функционирование экономики. Государственное вмешательство обеспечивало полную занятость и достижение социальных целей, а государственная собственность позволяла избежать провалов рынка. Это восприятие общества является полной противоположностью ортодоксальному взгляду, который был навязан России и Восточной Европе в качестве доминирующей идеологии»25.

 

Если всё сказанное свести к теоретической формуле, то речь идёт планово-рыночной модели экономики, конвергентно сочетающей положительные черты плановой системы с достоинствами рыночной экономики. Стратегия выживания диктует нам такой выбор, подобно тому, как это сделал Китай более тридцати лет назад и с тех пор развивающий свою экономику беспримерно высокими темпами. Именно Китайский опыт представляет разумную альтернативу тому, что делается у нас. K сожалению, он крайне скудно освещается и анализируется нами, в то время как на Западе он постоянно находится в центре внимания26. Известный американский экономист, лауреат Нобелевской премии Л. Клейн также подвергает критике российских реформаторов, утверждающих, что их стратегии альтернативы нет.

«На самом деле, - пишет Л.Клейн, - жизнеспособные альтернативы существуют. Китайская реформа, о которой было известно еще до середины 80-х годов, пошла по совершенно другому пути. Сельское хозяйство и малая предпринимательская деятельность были полностью экономически раскрепощены или либерализованы. В определенной степени происходила и приватизация, но она никогда не занимала центрального места. В некоторых сферах большое значение придавалось рыночному ценообразованию и индивидуальному принятию решений. Официально провозглашенная цель состояла в модернизации производства на основе рыночного социализма, без резкого массированного внедрения частной собственности»27

 

Нам не следует забывать, что именно в рамках планового хозяйства мы из отсталой страны превратилась во вторую сверхдержаву мира, а потому к китайскому опыту следует относиться не с идеологических, а прагматических позиций. Планирование - это то, что мы умели, как никто другой, и отказ от него явился для нас роковым. Каковы бы не были теперь трудности его возобновления, другим способом выживания мы не располагаем. Это, разумеется, не означает возврата к советской практике централизованного планирования. Но в виде идущего снизу индикативного планирования только и представляется возможным обеспечение макроэкономической сбалансированности и жизненно важного для нас экономического роста.

При всех условиях для выхода из кризиса нам необходима активная политика государственного регулирования экономики. Итоги двадцати лет показали, что приватизация крупной собственности себя не оправдала. С ее помощью создан не класс эффективных предпринимателей, а класс криминальных собственников, губящих страну и экономику. Необходимость перехода к планово-рыночной экономике стучится во все двери и окна как единственный способ предотвращения нависшей над нами угрозы. Правда, это не легко осуществимая перемена, поскольку придется,

во-первых, взять ориентацию на созидательное предпринимательство в лице государственного, малого и среднего бизнеса;

во-вторых, восстановить государственную собственность на рентные и другие высокодоходные отрасли экономики и призвать на сцену ответственный менеджмент, способный на модернизацию и эффективное управление;

в-третьих, пойти на чрезвычайные меры по чистке государственного аппарата от криминальных и коррумпированных элементов и установление демократического контроля над его деятельностью, чего сейчас нет.

Какими бы трудными не были эти меры, нарастающие угрозы диктуют их необходимость. Понятно, что изменения в направлении создания функционирующей на демократических и правовых началах планово-рыночной системы не может быть осуществлено без ущемления интересов тех, у кого сейчас лакомые куски собственности и власти. Они всеми силами будут стараться не допустить необходимых перемен и препятствовать выходу из того кризиса, в который мы угодили в результате порочных реформ. Надо также учитывать внешний фактор, о котором говорилось выше. Поворот к планово-рыночной модели экономики, вызовет негативную реакцию на Западе. Тем не менее, другого выхода нет. Выживание важнее любых препятствий, которые могут оказаться на нашем пути, а потому всё остальное должно быть отброшено, кроме того, что мы должны выжить и отстоять себе место в мире в ряду других цивилизованных народов.

5. Непригодность неоклассической теории для нас

 

Доведя нас до нынешней слабости, реформаторы убеждают нас теперь, что единственным спасением для нас является привлечение иностранного капитала. На определённых условиях это, наверное, допустимо, и даже целесообразно. Но никто не будет любить нас больше, чем мы сами себя. Никто не будет заботиться о нас, если мы сами не найдём в себе сил для своего подъёма. Надежды на доброго дядю – обман.

В такой ситуации нет ничего важнее хорошей теории, проливающей свет на пути и перспективы развития страны. Её сейчас у нас нет. Что на это не подходит марксистская теория в своём прежнем виде, говорилось выше. Что касается неоклассической теории, то, несмотря на её доминирование в мире, отношение к ней на Западе не столь однозначно положительное, как у нас. Там она подвергается фундаментальной критике за несоответствие её амбиций реальным процессам современной действительности.

Хотя по традиции советского периода власти навязали преподавательскому корпусу эту теорию, о её несостоятельности на Западе говорили задолго до того, как опыт постсоветских государств явился его экспериментальным опровержением. Еще в 1983 году выдающийся американский экономист, создатель теории корпоративной экономики А. Эйхнер писал:

«Экономикс как дисциплина состоит из теоретического аппарата … который не соответствует действительности. В самом деле, эта теория немногим более чем разработка набора дедукций, предлагающих комплект метафизических, а, следовательно, ненаучных аксиом. Неудивительно, что любая, основанная на такой теории, государственная политика просто кличет беду»28.

Сегодня мы это увидели ещё раз. Теорией общего равновесия и оптимальностью по Парето, якобы неотъемлемо свойственных капитализму, неоклассическая теория закрывала глаза на надвигавший кризис.

Что касается нас, где культурная почва глубоко отлична от западной, то здесь она показала свою полную непригодность. За исключением торговли и сферы услуг, превозносимая неоклассической теорией частный собственник в наших условиях оказался не только менее эффективным, чем советский директор, но ещё мотом и мошенником, который в целях наживы не останавливается ни перед каким преступлением. По своему образу и подобию частный собственник сделал общество криминальным, а звенья общественной жизни полностью заразил коррупцией. Он принёс в нашу жизнь то, чего у нас никогда не было: практику заказных убийств и рейдерский захват собственности.

Теоретические истоки наших многочисленных бед, как уже отмечалось, надо видеть в неоклассической теории, которая была предложена нам в соответствии с западной стратегией подчинения российской экономики своим интересам. В таком же духе формируется экономическое мышление российской молодёжи. С помощью западного финансирования в наиболее благоприятном положении оказались учебные заведения, формирующие у молодёжи угодное Западу неоклассическое понимание вещей. С такой же целью подбираются переводимые учебники и работы отдельных авторов. Среди них нет альтернативных изданий. Между тем, мировая экономическая мысль, как отмечалась, гораздо богаче того, что предлагают нам вопреки нашим национальным интересам и социальным целям. Рассматриваемая ниже посткейнсианская экономическая теория наиболее наглядный тому показатель.


 

6. Посткейнсианство – теория регулируемой экономики

 

Предлагаемый здесь переход от модели спонтанного развития к модели регулируемого развития, предполагается более отвечающей нашим нуждам посткейнсианской экономической теорией. По этой причине она заслуживает боде подробного рассмотрения.

В этой связи, прежде всего, следует сказать о том, что само название «посткейнсианство» многие считают неудачным, ибо источником создания этой теории не менее стали Маркс, Калецкий, Кальдор, Джоан Робинсон и ряд других выдающихся экономистов современности. Но поскольку название стало обиходным, то приходится его придерживаться. Гораздо важнее, что посткейнсианцы отвергают неоклассику и противопоставляют ей свой альтернативный подход по широкому кругу проблем вплоть до методологии экономического анализа, что при всех различиях авторов придаёт этой теории определенную цельность.

Посткейнсианство противопоставляет свой поход неоклассическому, согласно которому капитализм настолько хорош и совершенен, что альтернативы ему нет и быть не может. Посткейнсианство стоит на другой позиции. В отличие от марксизма оно не является революционной теорией и не выступает за полный отказ от капитализма. В то же время не считает его настолько совершенным, что в нем ничего не надо менять. Наоборот, говорит оно, у капитализма есть свои пороки и он нуждается в таких изменениях, благодаря которым альтернативные ему формы ведения хозяйства могут быть более эффективными.

На этом основании посткейнсианство отвергает исходное положение неоклассики о свойстве рынка и капитализма к спонтанному саморегулированию, достижению общего равновесия, так называемой оптимальности по Парето и способности агентов рынка рассчитать и предвидеть результаты своих действий. Наоборот, говорит оно, экономика характеризуется фундаментальной неопределенностью будущего, и точные последствия своих действий люди рассчитать не могут. Кризисные спады явный тому показатель. В рынке и капитализме заложена тенденция не к равновесию, а к его нарушению, когда экономике приходится функционировать «на остриё ножа», чреватой обострением социальной напряжённости. Единственное, что могут делать люди это с помощью государства в желательном направлении воздействовать на развитие экономики. Отсюда выдвижение кейнсианством на первый план задачи обеспечения занятости путем стимулирования частных и государственных инвестиций и накачивания совокупного спроса как стимулятора экономического роста.

Предвзятости мэйнстрима посткейнсианство противопоставляет подход, основанный на объективном анализе реальной ситуации. В соответствие с этим разработан и его экономико-философский подход – методология критического реализма, рассматривать которую здесь нет возможности. Отметим только, что с её помощью посткейнсианство даёт решения по широкому кругу проблем, альтернативных как рыночному фундаментализму, так и бюрократическому централизму в планировании экономики. В этом его привлекательность для нас.

Так, в посткейнсианском арсенале имеется методологическое доказательство несостоятельности исходного положения неоклассической теории – стремления саморегулирующегося рынка к равновесию и эффективности. Ещё в 1926 г. Кейнс выступил с работой «Конец лессе-фэр» (The End of Laissez Faire), где он показал, что система рыночного капитализма страдает такими пороками, что если не перейти к регулируемой экономике, то дело кончится плохо. Власть имущие не прислушались к его голосу, и дело кончилось Великой депрессией. В 1936 году Кейнс опубликовал свою знаменитую «Общую теорию ...», где он обосновал необходимость регулирования экономики. После второй мировой войны, предложенные Кейнсом идеи, обеспечили «золотой век» высоких темпов роста экономик капиталистических стран в течение более двух десятилетий.

Однако затем в мире произошли тектонические изменении, на которых здесь нет возможности останавливаться. Они сделали кейнсианские идеи регулирования национальной экономики менее выгодными по сравнению с прямой экспансией международных корпораций. На фоне поднявшей тогда голову консервативной волны господствующее положение в мире заняла неоклассическая экономическая теория, представленная такими звёздами как Хайек, Фридман, Самуэльсон, Хикс и множество других. Все Нобелевские лауреаты. В качестве основной эта теория выдвинула идею неограниченной экспансии крупного капитала на базе свободной игры рыночных сил.

В этих целях она включила в свой состав также некоторые элементы теории Кейнса, изменив их первоначальный смысл. Эта операция получила название «неоклассического синтеза», что вместе с тотальной математизацией неоклассических постулатов придало этой теории известную респектабельность и подобие точной науки. Это потребовало широкого использования множества искусственных ограничений и допущений, что привело к подмене экономического анализа математической виртуальностью.

Непомерная математизация означала переход к нереалистичному изображению экономики. Но для неоклассической теории в этом был смысл. Обличённая в математику теория рыночного саморегулирования приобрела видимость математически доказанной теоремы. Поставленная кейнсианством под сомнение идея стремления к равновесию и эффективному саморегулированию, не мытьём так катанием была восстановлена в правах. На Западе существует огромная литература, в которой содержатся доказательства того, что саморегулирующего рынка давно уже нет. Тем не менее, идея саморегулирования имеет для мэйнстрима такую идеологическую ценность, от которой он отказаться не может.

Несостоятельность этой идеи нам пришлось испытать на собственной шкуре. Мы поддались на удочку реформаторов, что рынок сам по себе всё сделает у нас наилучшим образом, а на самом деле он разрушил всю прежнюю систему социального обеспечения, и основная часть населения оказалась в бедственном положении. Отсюда особые президентские программы и запоздалый лозунг о модернизации экономики, призванные скорректировать, возникшие на почве рыночного саморегулирования дикие перекосы в экономике и социальном положении людей. Одно это (не говоря о многом другом) делает необходимым обращение к альтернативной теории, которая утверждает, что эффективный рост и социальное согласие в обществе достигаются путем не спонтанного, а регулируемого развития. Это посткейнсианская экономическая теория.

В экономической энциклопедии The New Palgrave. A Dictionary of Economics наиболее признанный из ныне живущих представителей посткейнсианства, профессор Кембриджского университета Дж. Харкорт указывает на корневые связи этого направления с классической политической экономией. Он пишет:

 

«Первый путь ведет к Маршаллу, который оказал прямое влияние на Кейнса и тех посткейнсианцев, которые основываются на “Трактате” и “Общей теории” – Сиднея Вайнтрауба, Пола Дэвидсона и (в меньшей степени) Крегеля и Минского. Второй путь ведет к Марксу. Он содержит подход, который был возрожден Сраффой, а недавно к нему добавился постулат Кейнса об эффективном спросе, главным образом в работах Гареньяни (Garegnani, 1978, 1979), Кришны Бхарадваджа (Bharadwaj, 1978, 1983), Итуэлла (Eatwell, 1979, 1983), Милгейта (Milgate, 1982, 1983) и Пасинетти (Pasinetti, 1962, 1974, 1981). Добб и позднее Мик, сыгравшие исключительно важную роль в сохранении влияния марксовой экономической теории в Великобритании с 1920-х по 1950-е годы, были равно значимы в деле сближения позиций Сраффы с классической и марксистской политэкономией в 1960-е и 1970-е годы. Третий путь также проходит через Маркса, а затем ведет через адаптацию схемы воспроизводства Маркса у Калецкого, предпринятую для решения проблемы реализации, к Джоан Робинсон и ее сторонникам»29

 

Здесь названы наиболее видные представители посткейнсианства, но если бы даже мы и дальше продолжили список, то всё равно среди них не было российских имён. Более того, за исключением небольшой книги Сраффы, ни одна другая, принадлежащая представителям этого направления не переведена на русский язык, а, следовательно, наши читатели не знакомы с ними, что говорит об отставания нашей экономической мысли от мировой.

Между тем посткейнсианские авторы предлагают альтернативные решения по широкому кругу экономических проблем, представляющих для нас первостепенный интерес. Но в виду ограниченности места здесь о них можно дать только самое общее представление путём противопоставления посткейнсианских решений мэйнстримовским по семи узловым проблемам.

Первое. В основе неоклассической теории лежит гипотеза рационального экономического человека – гомо экономикус – согласно которой, человек обладает исключительными вычислительными способностями и всегда максимизирует функцию полезности. Домашние хозяйства максимизируют полезность приобретаемых благ, а фирмы – прибыль. Подобная теория предполагает, что будущее всегда более или менее предсказуемо.

Посткейнсианство утверждает обратное. Будущее характеризуется, как было отмечено, фундаментальной неопределенностью, т.е. в основе своей является непредсказуемым. Человек не обладает фантастическими вычислительными способностями гомо экономикуса и решения свои он принимает между неизвестным будущим и безвозвратно ушедшим прошлым, а потому, в лучшем случае они более или менее приближены к действительности, но не могут быть полностью адекватны ей.

Второе. Рыночная экономика, предоставленная сама себе, утверждает мэйнстрим, стремится к равновесию и подобно движению планет по орбитам, развивается по заданной благоприятной траектории. Если внешние факторы не мешают экономическим агентам максимизировать свою функцию полезности, то ожидания от принятых ими рациональных решений оправдываются и экономика приходит в равновесие. На этом основании всякое вмешательство в хозяйственную жизнь считается вредным.

Отбрасывая догму о рациональном экономическом человеке, посткейнсианство указывает на неизбежность провала ожиданий в условиях фундаментальной неопределенности будущего. Это означает, что предоставленная своим внутренним силам рыночная экономика рано или поздно начнет отклоняться от равновесия и приводит к кризисам, безработице, инфляции и другим негативным явлениям.

Третье. Мэйнстрим утверждает, что современная экономика, также как и в прошлом, функционирует в соответствии с рыночными сигналами, универсальным носителем которых являются цены. Определяясь соотношением спроса и предложения, они постоянно сопоставляют потребности рынка с возможностями их удовлетворения и, регулируя величину прибыли в разных отраслях, обеспечивают наиболее эффективное распределение ресурсов в экономике.

Посткейнсианство не отрицает существование рыночных сигналов и их воздействие на предпринимательскую деятельность, но указывает, что этот механизм действует лишь в краткосрочном периоде. Оно указывает на ту слабость неоклассической концепции что, она предполагает распределение уже осуществившимся до и независимо от образования цены (иначе невозможно было бы сформулировать функцию спроса). Согласно посткейнсианству цены в долгосрочном периоде определяются технологическими факторами и распределением чистого продукта (вновь созданной стоимости) между трудом и капиталом, а также между различными группировками капиталистов. В современной экономике лишь меньшая доля цен складывается в результате конкуренции, а в основном они устанавливаются ведущими корпорациями по формуле: издержки производства плюс надбавка, образующая прибыль корпорации. Современные фирмы заинтересованы в устойчивых ценах, а потому, когда меняется спрос, то меняется не цена, как предполагает неоклассическая теория, а объем товарного предложения, утверждает посткейнсианская теория.

Четвёртое. Исходя из известной теории факторов производства, согласно которой каждому из них достается справедливое вознаграждение, мэйнстрим рассматривает заработную плату как справедливое вознаграждение труда на уровне созданного им предельного продукта. Конкуренция за рабочие места, говорит он, приводит зарплату в соответствие с вкладом рабочего в создание продукта. На этом основании мэйнстрим считает, что безработица, во-первых, носит добровольный характер, ибо не работают лишь те, кто требует больше своего трудового вклада; во-вторых, является положительным свойством саморегулирующегося рынка, поскольку позволяет держать заработную плату на уровне предельного продукта труда.

Ещё Кейнс в Общей теории… показал, что заработная плата не равна предельному продукту труда, но дальше не пошёл ограничившись тем, что её величина определяется конкуренцией на рынке труда. Тем не менее, посткейнсианство выступает против неклассической трактовки, позволяющей предпринимателям увековечить безработицу и поддерживать зарплату на уровне крайнего минимума. И то, и другое, утверждает оно, ведёт к усилению социального неравенства и несправедливости. Посткейнсианство же рассматривает умеренный рост заработной платы, во-первых, как условие смягчение социальной напряженности в обществе; во-вторых, условие роста совокупного спроса как стимула роста экономики. Расход одного, говорит оно, есть доход другого и эта взаимозависимость запускает мультипликатор (цепную реакцию) экономического роста.

Пятое. Основной мотив деятельности фирмы мэйнстрим по-прежнему усматривает в максимизации прибыли. Кстати, также считает и марксизм.

Посткейнсианство утверждает, что господство крупных корпораций и ожесточение конкуренции между ними изменили ситуацию. Основной целью фирмы теперь является не максимизация краткосрочной прибыли, а максимизация долгосрочного роста, что существенно меняет также стратегию её развития.

Шестое. Отмеченное в пункте 5 изменение, прежде всего, касается функции инвестиций. Основным фактором, побуждающим предпринимателей к инвестициям, неоклассическая теория считает уровень процентной ставки. Чем она ниже, тем выше может быть ожидаемая доходность от инвестиций. Но реальность не подтверждает такую зависимость. Так, в первые годы реформ в России процентная ставка поднялась до небывалых высот, и этим объяснялось тогда отсутствие у нас необходимых инвестиций. Но затем банковские проценты за кредиты резко пошли на снижение, а инвестиций как нет, так и нет.

Посткейнсианство ставит инвестиции в зависимость от более устойчивых обстоятельств. В качестве такового считается, прежде всего, регулируемая цена в том виде, в каком она представлена формулой польского экономиста Михаила Калецкого и графиком американского экономиста Альфреда Эйхнера. В ней размер надбавки над издержками увязывается с потребностями фирмы в инвестициях, а они с экономическим ростом. Отметим также, что посткейнсианство признает необходимость государственного воздействия на инвестиционный процесс в целях роста экономики и благосостояния и предлагает для этого соответствующий механизм.

Седьмое. Посткейнсианство стоит на позициях признания разнообразия форм собственности, эффективность которой оно ставит в зависимость не от её формы – частной или государственной, - а от достигаемых ею результатов. Оно смыкается с социал-демократической концепцией контролируемой собственности, используемой не только для личного, но общественного благосостояния. Поэтому к осуществленному у нас массовому возврату к частной собственности, при отсутствии эффективных собственников, многие посткейнсианцы отнеслись с определенной настороженностью.

 

Х Х

Х

Здесь удалось рассмотреть лишь основные проблемы, которые, по нашему мнению, диктуют необходимость отказа от безальтернативности неоклассической концепции при изучении экономической теории и такой же модели экономического развития. К сожалению, наша экономическая и общественно-политическая мысль в этом направлении развивается весьма робко в виду слабого знакомства российской общественности с альтернативными мэйнстриму концепциями экономического развития. Нужен более решительный шаг в этом направлении. Нельзя ограничиваться только тем, что нам предлагают, но начать больше знакомится с тем, что нам нужно. Тогда мы увидим, что западная экономическая мысль в состоянии принести нам гораздо большую пользу, чем это было до сих пор.

1 Россия ХХ1 века: Образ желаемого завтра. – М: Эконо-Информ, 2010. – 66 с.

2 Шолл-Латур П. Россия Путина: эффект сжатия. Империя под прессингом НАТО, Китая и ислама. – М.: Столицапринт, 2007; Rashid A. Taliban. Islam, Oil and the New Great Game in Central Asia. – London: I.B. Tauris & Co Ltd., 2002; Kleveman L. The New Great Game. Blood and Oil in Central Asia. – London: Atlantic Books, 2003.

3  Nelson L., Kuzes I. Radical Reform in Yeltsin’s Russia. New York: Armonk, M.E. Sharpes, 1995; Wedel J. Collision & Collusion. The strange case of western aid to Eastern Europe. Palgrave for St. Martin’s Griffin. 2001.

4 Angresano, James (1997) The Political Economy of Gunnar Myrdal. An Institutional Basis for the Transformation Problem,(Edward Elgar Publishing Limited: UK,US, 1997, p. 28.

5  Маркс К. и Энгельс Ф. соч., т. 23, с. 9.

6 И. Валлерстайн. Периферия / Экономическая теория. – М.: «ИНФРА-М», 2004, с.675.

7 Там же, с.673.

8 Навой А. Российские кризисы образца 1998 и 2008 годов: найди 10 отличий // Вопросы экономики, 2009. – № 2, с. 31.

9 Rosecrance R. The rise of the virtual state. Wealth and power in coming century. – New York: Basic Books, 1999.

10 David Coates. ‘Models of Capitalism in the New World Order: the UK case’. Political Studies (1999), vol. XLVII: 643-660. David Coates.Models of Capitalism. Polity Press. (2000) Peter A. Hall and David Soskice (Eds). Varieties of Capitalism. Oxford: Oxford University Press (2000), Bruno Armable. The Diversity of Capitalism. Oxford: Oxford University Press. (2003). David Lane. Russia’s Asymmetric Capitalism in Comparative Perspective. Paper presented in icsees VII World Congress, Berlin, July 2005.

11 David Lane. Russia’s Asymmetric Capitalism in Comparative Perspective. Paper presented in icsees VII World Congress, Berlin, July 2005, p. 2.

12 Там же.

13 Chitoshi Yanaga. Japanese Business Federations. In Postwar Japan. New York: Pantheon Books, 1973, p.418.

14 Цитировано по Борох О.Н. Современная китайская экономическая мысль. М. Изд.фирма «Восточная литература» РАН. 1998, с.248.

 

15 Там же, с. 246

 

16 Проблемы модернизации экономики и экономической политики России. Экономическая доктрина Российской Федерации. М. Научный эксперт. 2008.

17 И. Башмаков. Российский ресурс энергоэффективности: масштабы, затраты и выгоды. Вопросы экономики, №2, 2009г.; С. Глазьев. Мировой экономический кризис как процесс смены технологических укладов. Вопросы экономики, № 3, 2009г.

18 Berle A., Means G. The modern corporation and private property. – New York: Macmillan, 1933, p. 356

19 Eichner A. The macrodynamics of advanced market economies. – Armonk, New York: M.E. Sharpe, 1991; Lee F. Post Keynesian price theory. – Cambridge: Cambridge university press, 1998.

20 Lane D. Russia’s Asymmetric capitalism in comparative Perspective / Paper presented at ICSEES VII World Congress. – Berlin, 2005, July, http:/ www.sps. cam. ac.uk. /stafflist/ Lane D/AsymmetricCap-ISCEES2005-ISCEES2005. doc,accessed at 28.07.07.

21 Clarke T., Bostock R. ‘International Corporate Governance: Convergence and Diversity’ in T. Clarke and Monkhouse(eds), Rethinking the Company. 1994. London: Financial Times Pitman.

22 Albert M. Capitalism against capitalism. 1993, p. 112. London: Whurr Publishers.

23 Reishauer E. The Japaneese . Tokyo: Charles E. Tuttle Company. 1982, p. 182-190

24 Lane D. Russia’s Asymmetric capitalism in comparative Perspective / Paper presented at ICSEES VII World Congress. – Berlin, 2005, July, http:/ www.sps. cam. ac.uk. /stafflist/ Lane D/AsymmetricCap-ISCEES2005-ISCEES2005. doc,accessed at 28.07.07. P. 15-16.

25 Marangos J. A Post Keynesian view of transition to market capitalism: developing a civilized society // Journal of Post Keynesian Economocs. – 2000-2001. – Winter.

26 Nolan P. China’s Rise, Russia’s Fall. – New York: St. Martin’s Press, 1995.

27 Клейн Л. Что мы, экономисты, знаем о переходной рыночной экономике / Реформы глазами американских и российских ученых. Под ред. О. Богомолова. – М.: «Российский экономический журнал», Фонд «За экономическую грамотность», 1996, с. 33.

28 Eichner A. Why Economics is not yet a Science. London: Macmillan Press Ltd. 1983. p. 215.

29 Harcourt G. Post-Keynesian economics / The New Palgrave a Dictionary of Economics. – Vol. 3. – London: The Macmillan Press Ltd.; New York: The Stockton Press, 1998, p. 924-927.