Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

Включить Сербию в анализ перехода.

Русский
Разделы: 

Включить Сербию в анализ перехода.
Отношения собственности, государство и наемный труд1.

 

 

По принципиальным положениям — используется термин «рефолюции», скорее всего от французского фоль — сумасшедший. Transition везде переводится как «переход». Но можно заменить на «процесс перехода». Mettre en question — подвергать сомнению, ставить под сомнение. но «переход  ставит под сомнение общественную собственность» — не очень  красиво. Скорее всего Самари имела в виду «в процессе перехода происходит отрицаниеобщественной собственности». Но я не могу дописывать за автора.

Всего наилучшего
А. Сорокин.


 

Перевод – А.В.Сорокин,
к.э.н., доц. МГУ

Катрин Самари2

Serbia led by Slobodan Milosevic, has generally be considered as the last European former “socialist country” resisting privatisations. The starting point of the “transition” is supposed to have been the “democratic revolution” of October 2000. Such an approach prevents highlighting general aspects and different phases of the transition. The new Serbian laws on privatisation correspond, according to our view, not to the beginning of the transition (which occurred in 1989 in the Yugoslav framework), but to a radical increase in its neo-liberal logics, fitting in more general trends.

The reintegration of Serbia in the comparative analysis of the transition helps stressing the criteria, stakes and contradictions of that transition, in general. We will do it focusing on the essential socio-economical dimensions of the ongoing transformations : the “property relationships”, at the very heart of “systems”. They depends on the place of market relationships and of the socio-economical logics of the state. Our approach contributes to the comparative analysis of contemporary systems and of the transition between them. We will explain why, according to us, the “Yugoslav case” highlights the impure general characteristic of property rights (or relation “principal/agent”) in all the so-called socialist countries ; and why the conflicts within the Serbian transition highlight those, more hidden, behind a change of systems without “revolutions”.

 

Сербия, руководимая Слободаном Милошевичем была последней европейской страной бывшего «социалистического блока», которая сопротивлялась приватизации. Считается, что процесс «перехода3» в Сербии должен был начаться сразу после «демократической революции» 5 октября 2000 года. Такой подход затемняет характеристику различных фаз перехода. Новые законы Сербии о приватизации, на наш взгляд, свидетельствуют не о начале перехода (в Югославии она началась в 1989 году), а о радикализации неолиберальной логики в рамках более общих тенденций.

Включение Сербии в сравнительный анализ перехода позволяет выяснить критерии, цели и противоречия этих законов в целом. Мы намерены проанализировать процессы перехода, сосредоточившись на основных социально-экономических измерениях происходящей трансформации: «отношениях собственности», которые являются сердцевиной «системы» и зависят от места рыночных отношений и социо-экономической логики государства. Наш подход является вкладом в сравнительный анализ современных систем, включая переходные системы. Мы выясняем почему «случай» Югославии времен Тито, на наш взгляд, представляет общий аспект отношений прав собственности (или отношений «принципал-агент»), которые в странах социализма проявляются не в чистом виде, а с примесями. Мы выясняем в чем заключается конфликтность перехода в Сербии, которая скрывается за изменениями систем без «революций».

 

Включить Сербию в анализ перехода.
Отношения собственности. Государство и наемные работники.

 

Сербия, руководимая Слободаном Милошевичем была последней европейской страной бывшего «социалистического блока», которая сопротивлялась приватизации. Считается, что процесс «перехода» в Сербии должен был начаться сразу после «демократической революции» 5 октября 2000 года. Мы не согласны с этим подходом, поскольку он затемняет характеристику различных фаз перехода. Новые законы Сербии о приватизации, на наш взгляд, свидетельствуют о радикализации неолиберальной логики. Включение Сербии в сравнительный анализ перехода действительно позволяет выяснить цели этих законов в целом.

 

Общее представление.

 

Понятие «переход» возникло после падения Берлинской стены для обозначения движения социалистических стран к тому, что мировыми институтами было названо «рыночной экономикой».4 Это понятие выражало факт возникновения элементов, отрицающих основные характеристики старой системы и отличных от прошлых реформ. Но каким образом определялся «смысл» (значение и направление) изменений в «переходных» обществах?

Падение однопартийной системы изначально считалось характерным признаком начала перехода, но феномен Китая расширил рамки обсуждения сценариев развития и направил поиск критериев в социально-экономическую сферу (RECEO, 1999а). Однако этот процесс реформ, процесс перехода от прежней системы к логическому изменению всей системы по-прежнему не очень понятен. Если Китай, в котором по-прежнему сохраняется диктатура компартии, находится «в состоянии перехода», почему тогда режим Милошевича, в котором присутствовал некий политический плюрализм, пусть даже чисто внешний, не был переходным?

Трудность определения и отграничения «особо значимых» критериев сочетается также с давними и все еще актуальными научными дискуссиями по поводу стран, которые считают себя социалистическими5. Некоторые ученые, ставят, в частности, на «особое место» Югославию при Тито (Chavance, 1994, 1996, 1999; Motamed-Nejad, 1999), объясняя это реформами 1960-70 годов, которые отдалили ее от того положения, которое они считали нормой старой системы, то есть социалистической.

Мы полагаем, напротив, что югославский «самоуправленческий социализм» проясняет основные противоречия этой системы

Понять, что составляет одну и ту же основу проблем и понятий, вне имеющихся различий, представляет собой, конечно же, особую трудность, но также и интерес для сравнительных исследований, посвященных историческому повороту, обозначенному концом СССР. Опыт более чем десятилетнего перехода, который стал предметом итоговых исследований, обнаруживающих различные подходы6, позволяет проверить принятые критерии. Он дает возможность определить, какие характеристики «значительным образом» сближают «случаи», имеющие один и тот же «системный тип» (Kornai, 1990, 1996, 2001; Chavance, Magnin, Motamed-Nejad & Sapir ?ds., 1999). В этих исследованиях дискутировалась проблема «жесткого ядра» системы производства, позволяющего аналитически присоединить к нему различные общественные исторические формации, объединяющие в своих доминирующих характеристиках сопротивление прошлого или борьбу, предвосхищающую другую возможную борьбу. Мы не обсуждаем здесь вопросов происхождения и характеристик Югославии времен Тито, ее кризиса и того к чему привел режим Слободана Милошевича7. Мы намерены сосредоточиться на структурных социо-экономических целях межсистемного перехода, которые мы определяем как «отношения собственности».

Это понятие, заимствованное из марксизма, охватывает общественные отношения производства и распределения, зависящие от места рынка (рынков) и проводимой государством социальной логики, которая определяет трансформацию юридических и реальных прав собственности (права использовать активы, извлекать из них доходы, уступать эти активы третьему лицу). Марксистский анализ развития и господства капиталистических общественных отношений8 начиная с докапиталистических обществ представляется весьма плодотворным применительно к непредусмотренному Марксом контексту: переходу к капитализму индустриальных стран, провозглашающих себя социалистическими. Сравнительный анализ этих обществ и их реформ (Samary, 1988b), с учетом опыта перехода к капитализму подтверждает, по нашему мнению, двойной вывод: сущность капитализма была поставлена под сомнение (что проявляется при анализе прав собственности, а также в примесном9 характере экономических категорий) хотя социалистические лозунги бесклассового общества и общества без эксплуатации не были реализованы.

Неолиберальный подход к правам собственности парадоксальным образом соединяется с марксизмом, поскольку он также, но в своей манере, выделяет общественные отношения, за которыми стоят вещные отношения. Мы отчасти будем использовать этот подход, хотя и не разделям предпосылки и нормативные выводы (о всеобщей приватизации, которая считается наиболее «эффективной» при любых условиях). Мы поддерживаем идею о гибридном или непрозрачном характере отношений (прав) коллективной собственности и идею о том, что отношение «принципал/агент» имело значение для старой системы и ее кризиса.

Мы не будем здесь дискутировать вопрос о (институциональных, политических, социо-экономических) средствах, адекватных правам собственности (присвоения). Существование единой, правящей от имени трудящихся (народа или «общества) партии было формой конфискации этих прав, что дает почву тезису о партии-классе (или партии-государстве) как действительном собственнике средств производства; но этот тезис не принимает во внимание другой стороны реальности: отказ от капиталистической собственности сопровождался провозглашением «общественной собственности», которой власти должны были управлять (как «агенты» отношения принципал/агент, в котором «принципалом» являлось общество или трудящиеся массы). Учет этого противоречия (узурпация/признание прав) позволяет объяснить кризисы тем, что теоретические трудящиеся/собственники требовали сокращения разрыва между правами и реальностью: об этом свидетельствуют рабочие советы в Польше и Венгрии в 1956, или требования Солидарности в Польше. Реформы старой системы проводились единой партией главным образом в целях ослабления напряженности и продления господства путем подавления опасных для монопольной власти партии/государства «волнений». Во всех этих областях «случай» Югославии показывает глубокие тенденции этих режимов вплоть до их распада.

В рамках этой статьи мы не сможем проанализировать совокупность институтов, затрагиваемых отношениями собственности старой и новой «переходной» системы. Мы сосредоточимся с одной стороны, на государстве и его социальном и территориальном переопределении в целях частного присвоения богатства (здесь мы опираемся на «случай» Югославии). Обращаясь к изменению логики государства мы специально подчеркнем капиталистическую «великую трансформацию» (Поланьи, 1957), охватывающую развитие отношений собственности: прежде всего превращение денег в капитал. Мы понимаем его в марксистском смысле как способность денег-капитала к накоплению и «превращению» в производительный и торговый капитал с целью получения денежной прибыли. Это превращение характеризует отношения капиталистической собственности. Для того, чтобы достичь своего завершения в индустриальном обществе это превращение должно также сопровождаться «освобождением» рабочей силы от всех форм неденежного обеспечения и развитием действитеьного наемного рабочего.

Наш анализ близок к анализу J. Nagels (1991, 1996) в том, что касается «дикого капитализма» к которому ведут тенденции перехода. Но мы остановимся на существенных трудностях приватизации крупных предприятий, представляющих собой переплетение старых отношений «примесной» собственности.

Анализ будет осуществляться в три этапа. (1) Мы обсудим характеристики перехода в целом; (2) «возвратимся» к «жесткому ядру» старой социалистической системы, в которую входит случай Югославии; (3) проанализируем этапы перехода в Сербии, поначалу в составе Югославии, в сравнении с переходом в Словении вплоть до последнего времени. Этот анализ позволит осветить цели перехода в целом и, без сомнения, хрупкость европейской неолиберальной конструкции.

 

1. Переход в общем.

 

1.1. Отказ от однопартийной системы и переходе к «демократуре».

 

Отбрасывая диктатуру прежней единой партии/государства, широкие слои населения и, в частности, конгресс Солидарности в Польше 1980, не имели целью массовую приватизацию. Они хотели жить лучше — свободнее вне зависимости от дебатов по поводу «измов» или запутанных идеологий и надеялись взять все лучшее от каждой системы (Samary, 1992).

Отказ от прежних диктатур облегчил (как в Польше или в Чехословакии) создание широких коалиций в ходе первых свободных выборов. Но в 90-е годы эти коалиции распались. Либеральные течения выступали против произвола и разбазаривания средств в условиях прежней партийно-государственной системы, но они ставили под сомнение социальное обеспечение. Это отчасти объясняет почему результаты выборов варьировали в зависимости от обещаний новых и старых более или менее реформированных партий и от того, что различные группы населения ставили на первое место (Lazic, 1995) : санкции против прежних коррумпированных руководителей, желание радикальных перемен, страх перед изменениями, в которых виделась реальная или воображаемая угроза. Слободан Милошевич играл на всех этих тенденциях одновременно.

Начиная с 90-х годов во всех югославских республиках как и в странах центральной и восточной Европы (РЕСО) установился политический плюрализм. Во многих странах (не только в Сербии, но и в Румынии и Словакии в начале 90-х годов) начиная с первых многопартийных выборов население голосовало за партии, воплощающие наибольшую преемственность с прошлым в надежде, что они поддержат систему социального обеспечения. Название «демократура» вполне подходит для описания режима как Франчо Туджмана в Хорватии, так и Слободана Милошевича (Glamocak, M., 2002, Masson, D., 2002), оно подчеркивает, что за парламентаризмом стояли провоенные группировки.

Смена политики, к счастью, стала нормальным явлением, указывающим на укрепление правового государства, но основные цели общества определялись «за пределами» парламентов (наиболее мирный вариант «демократуры»), также имел место отказ от участия в выборах. В основных странах перехода, прежде всего в Польше, коалиции, проводившие либеральную терапию вскоре проиграли на выборах приспособившимся к новым условиям коммунистам (Drweski, 2002); затем в последнее время эти коалиции распадались и рушились, в то время как опасно увеличилось количество голосов в пользу правых ксенофобов (Rupnik, 2001): таков итог неудовлетворенных народных ожиданий в отношении социально-экономических результатов нео-либеральной политики.

Таким образом имеет место отсутствие реальной народной мобилизации в пользу изменений, парадоксальное отсутствие, если учесть ссылку на чистую демократизацию в процессе перехода. Отсюда неологизмы чтобы описать эту ситуацию: помимо упоминавшейся «демократуры» в структурном плане употреблялся неологизм — «рефолюция» [от фр. folie — безумие, сумасшедствие. Прим. переводчика] (Chavance, 1999), полу-революция (в смысле радикального изменения системы), полу-реформы (в смысле мер, проводимых административными аппаратами на местах. Вопрос в том, каковы причины этих процессов.

Сила нео-либеральных течений состояла в изначальном намерении дать одновременно экономическую эффективность и свободы, на основе так называемых универсальных предписаний «Вашингтонского консенсуса». Для большой массы людей, рынки и приватизация была абстракциями, которыми владели экономисты, часто менее дискредитированные, чем политические партии. Хотя эти неолиберальные предписания претендовали на научность, как подчеркивает R.Motamed-Nejad (1999 , стр. 15) они носили «волюнтаристский» и «нормативный» характер: они были введены без демократического обсуждения и выбора (Sapir, 2002). Введение этих предписаний обеспечивалось не только силой учреждений глобальных институтов, но и усердной поддержкой бывших членов номенклатуры.

Парадоксально, но эта недемократическая характеристика «Вашингтонского консенсуса» действительно облегчила социально-политическое и идеологическое движение многих бывших руководителей единой партии к приватизации. Ссылаясь на новые догмы, они стремились превратить свои бывшие функциональные привилегии в привилегии собственности, под различными политическими названиями (Eyal, Szelenyi и Townsley, 1998; Mink и Szurek, 1999; Szalai, 1999; Drweski, 2001).

Некоторая преемственность политических руководителей усиливала двусмысленность вводимых «сверху» радикальных изменений. Отсюда аналитическое требование обнаружения за названиями изменений социально-экономической логики.

Программа «форсированной приватизации» дает ответ на вопросы как и почему происходили эти двусмысленные «рефолюции».

 

1.2. Какая приватизация является «твердым ядром» перехода?

 

Приватизация была поставлена в центр перехода. Но следует установить главное различие между «малой приватизацией» (включающей, главным образом, создание новых и малых предприятия) и «большой приватизацией» (касающейся больших предприятий — основы занятости и производства этих индустриальных стран).

 

1.2.1. Малая приватизация.

 

Малая приватизация была двигателем роста в странах центральной и восточной Европы (PECO), а именно в Польше (Duchкne, G. и Rusin, P., 2002). Эту приватизацию иногда рассматривали как главную форму перехода, что было характерно для подходов, основанных на либеральной австрийской школе Хаека и на «эволюционистском» течении10. Во всяком случае речь шла об одновременном создании конкурентоспособного механизма и реальных собственников и более или менее скорой передачи финансирования новым частным фирмам (start-up). Первоначальное освобождение новых предприятий от налогов должно было благоприятствовать этому процессу.

Но эти малые предприятия зачастую неустойчивы, их рост очень быстро достигает границ. Об этом свидетельствует происходящее уже в течение нескольких лет замедление роста в Польше (CERI, 2001) и безработица, которая в настоящее время составляет приблизительно 20 % трудоспособного населения. Исследование малой приватизации в странах, возникших на территории экс-Югославии (за исключением Боснии — Гецоговины) с 1990 (Bartlett, W. 1999) указывает, что несмотря на создание десятков тысяч предприятий, » большая часть из них либо никогда не была действующей, либо обанкротилась но не будучи вычеркнутой из коммерческого реестра «.

Кроме того, большая часть земель в Польше и в Югославии, принадлежала мелким крестьянам; и все реформы в рамках бывшей системы были отмечены открытием хозяйств личной, кустарной или крестьянской собственности. Существенная часть частных участков земли была источником средств существования, дополнявшим заработки на предприятиях, т.е. возвращала прежнюю логику существования. Отсюда очевидный парадокс мелкого частного крестьянства которое в Польше как и в Сербии стало главным электоратом наиболее популистских партий, возникших на базе бывшей единой партии, и выступало против либеральных партий защитников «приватизации».

Под углом нашего обсуждения, мелкая частная собственность (без наемного труда) не позволяет характеризовать межсистемный переход, именно потому, что она обнаруживается в самых различных формах в различных типах рассматриваемых «систем».

На самом деле, на практике малая приватизация нигде не решила проблемы реконструкции больших предприятий, которая является главной трудностью перехода учитывая их социальный, экономический и политический вес.

 

1.2.2. Большая приватизация и цели перехода.

 

Именно приватизация больших предприятий является «знаковой» для целей и трудностей перехода. Чтобы показать это, мы обратимся к сценариям, характеризующим годы «начала перехода» («рефолюциям», отличным от реформ бывшей системы). Главным отличительным критерием большой приватизации были капиталовложения или отсутствие таковых, с одной стороны (только первый вариант соответствовал реальной продаже); и с другой стороны, переход государства к новой социально-экономической логике.

 

 

1.2.2.1. Какой капитал приобрести?

 

Выбор капитала для приобретения сталкивался с парадоксом программы приватизации: недостаточность накопленных национальных капиталов — денег для покупки предприятий, на наш взгляд, была существенной характеристикой всего перехода.

Эта недостаточность, связанная с отсутствием рынка капиталов и функциями денег в условиях старой системы (Brus, 1968), не позволяла приобретать или банкротить заводы и основные средства производства. Хотя реформы расширили границы рыночных механизмов, наиболее характерный в этом плане югославский пример не является исключением из правила.

В целом накопление капиталов — денег смогло действительно начинаться только после начала перехода, часто в жестоких формах «первоначального» накопления (Slim, 1996) «дикого капитализма» (Nagels, 1991 , 1996).

Это причина, по которой нам кажется неубедительным критерий присвоения (централизованный или нецентрализованный) денежной прибавочной стоимости предприятий», выдвинутый Motamed-Nejad (1999 , стр. 13). Для того, чтобы выполнять роль критерия, необходимо, чтобы во всех сравниваемых системах этот денежный излишек был достаточно «значительным». Это действительно имеет место только при капитализме. Мы вернемся к этому вопросу при выяснении других показателей, касающихся социальных отношений.

То, что главным покупателем в ходе приватизации путем продажи был иностранный капитал, подтверждается фактом, что денежный излишек в бывшей системе был незначительным.

Решение продавать предприятия иностранному капиталу и, в более широком смысле, рассчитывать главным образом на прямые иностранные инвестиции (ПИИ) было выбором стран-реципиентов, хотя этот факт вообще отрицался (не было выбора) или дискредитировался: эффективность прямых иностранных инвестиций (ПИИ) предполагалась тогда очевидной, и колебания в этом вопросе связывались с узколобым национализмом. Однако, зависимость между экономическим ростом и прямыми иностранными инвестициями не подтверждалась (Menciger, 2002). Известна и возможность противоречивой интерпретации этой вероятной положительной корреляции: или прямые иностранные инвестиции способствуют росту, или имеющийся рост привлекает прямые иностранные инвестиции (Andreff, 2001)? Прямые иностранные инвестиции повинуются логике господствующей в агломерации и устремляются туда, где лучше инфраструктура, т.е. в столицы и наиболее развитые или пограничные регионы ЕС, выигрывая на разнице между странами или между регионами страны.

Иначе говоря, был предмет дилеммы или альтернативного выбора. Словения на протяжении десятилетия с 1990 оказывала сопротивление нео-либеральным предписаниям, на которых мы остановимся ниже. На самом деле, только Венгрия и Эстония в начале перехода высказались за приватизацию путем продажи иностранному капиталу. Цель быстрейшей опоры на Запад чтобы разъединяться с СССР без сомнения сказалась на ориентации Эстонии. Выбор венгерских руководителей бывшей системы в 1980 изначально объяснялся целью выплаты накопленного в 1970-х годах внешнего долга в твердой валюте: продажа части самого лучшего в индустрии позволяла смягчить политику строгой экономии. Столкнувшись также с долговым кризисом, Румыния Чаушеску проводила эту драматическую политику строгой экономии; Югославия 1980 в атмосфере гиперинфляции столкнулась с подъем национализма и многочисленными забастовками.

Специфический выбор Венгрии сделал из нее главную страну принимающую прямые иностранные инвестиций (ПИИ) среди европейских странах с переходной экономикой в течение первых лет десятилетия 199011.

 

1.2.2.2. «Прямая приватизация» без капитала.

 

В подавляющем большинстве стран большая приватизация была осуществлена почти без вложений капитала. Польский экономист Maria Jarosz (2000 , стр. 11) называет эту процедуру «прямой приватизацией». В ней отразилось первоначальное желание сохранить «национальный» (и возможно народный) характер приватизации. Но, со временем, отсутствие национального или иностранного капитала (когда он не расположен выкупать предложенные предприятия) привело к юридической «приватизации» без капиталовложений. Упомянутая выше логика ПИИ, объясняет таким образом, приватизацию без капитала, которая касается во-первых наиболее бедных регионов и больших наиболее дорогостоящих и нуждающихся в реструктуризации предприятий, «системными» причинами, на которых мы остановимся.

Это говорит о том, что эйфорические обобщенные итоги «приватизации» обманчивы. Более того, они объединяют и смешивают два различных варианта «прямой приватизации», которые предлагались трудящимся на выбор в начале перехода в большинстве рассматриваемых стран: приватизацию … в пользу государства и «массовую приватизацию» в пользу инсайдеров (персонала и менеджеров предприятия). 12

A) Парадоксально, но варианты огосударствления квалифицировались как «приватизация». Следовало бы отличать передачу собственности местным органам власти, которую было бы более справедливо называть общественной децентрализованной собственностью (она распространена в Китае в сельских зонах).

Здесь мы не обсуждаем такой маскировки приватизации, возникшей, без сомнения, под давлением первоначального анти-этатизма господствующих предписаний.

Мы подчеркнем скорее «рациональность» этой классификации, с точки зрения нашего предмета. Так как эта прямая приватизация в пользу государства подчеркивает одновременно изменение экономической логики государства и подтверждает, что оно не было, до сих пор «принципалом» в отношениях собственности. Партия-государство царила «от имени трудящихся» (сидела на их шее), не будучи «действительным» собственником: процедуры признания несостоятельности предприятий или увольнения исключались (без предварительного трудоустройства), при том, что у «реального собственника» («принципала», коллектива) не было реальных средств контроля и принятия решений. Прямая приватизация (без денежных отношений) приводила к появлению реальной собственности государства, и, в то же время, к изменению социальной логики. Здесь один из источников двусмысленности «рефолюций»: радикальность изменений первоначально не ощущалась населением, надеющимся на преемственность с партией-государством бывшего режима, которая, конечно, была диктатором, но также и социальным защитником. Это объясняет возвращение экс-коммунистов к власти в ходе выборов. В Польше, например, одной из форм прямой приватизации была «коммерциализация»: переходное государство стало там фактически действительным собственником («принципалом» отношения), отменив советы рабочих: оно не царило больше от имени трудящихся, мог появиться настоящий статус наемных рабочих, которых можно было увольнять; предприятие могло быть отныне ликвидировано на основе рыночных критериев, или быть проданым действительному частному собственнику.

Цель отказа от бывшего режима была без сомнения изначально радикализирована нео-либеральным «анти-этатистским» подходом к приватизации. Однако, итог десяти переходных лет вынуждает (в том числе и нео-либеральные течения, как будет показано дальше) признать ключевую роль государства (и сильного государства) в появлении новых отношений собственности и проведении общей рыночной логики (Sgard, 1995). Это не является в действительности вновь открывшимся обстоятельством в истории капитализма, появление которого, как известно, сопровождалось веками меркантилистского периода (Braudel, 1985), точно также известно и обращение к пиночетовской диктатуре чтобы навязать экономический либерализм.

B) «Массовая приватизация» в пользу инсайдеров (трудящихся и директоров предприятий) была осуществлена в большей части стран (от России до Чешской Республики, включая балканские страны) в начале перехода согласно различным сценариям распределения «покупательной способности» сторон предприятий: распределение «купонов» среди населения, позволяющих покупать акции, бесплатное или почти-бесплатное распределение акций. Формы менялись, также прибегали к инвестиционным фондам, процедурам прямых аукционов… Но правило состояло в том, чтобы предоставлять право выбора трудящимся между несколькими вариантами приватизации, среди которых были те, которые обеспечивали приоритет инсайдерам (оставшаяся доля шла государству или становилась открытый для дальнейшей продажи в пользу частных аутсайдеров). Такой была формулировка выбранная в России Ельцина.

Это второй источник двусмысленности «рефолюций», иллюстрирующий признание того, что бывшая «коллективная» собственность возвращалась в виде «права» собственности (приоритетно и бесплатно) в массовых масштабах трудящимся и населению. В России, это было выражено распространенным в масс-медиа лозунгом программы Шаталина «Сто дней», где «приватизация» рассматривалась как «возвращение» народу узурпированной собственности.

В целом, «массовая приватизация» преследовала несколько целей.

С точки зрения реформаторов.

Речь шла вначале о том, чтобы узаконить приватизацию в глазах населения; одновременно, это позволяло «доказать» мировым институтам, что «приватизация» осуществляется и происходит разрыв с бывшей системой, что было условием получения кредитов или сближения с ЕС. В действительности на фоне распыления народной акционерной собственности развивался процесс новой социальной поляризации и концентрации собственности в руках бывших директоров предприятий или отраслей. Трудящиеся не имели ни денег ни власти, но могли замедлить процесс реструктуризации (Cl?ment, 2000). Государство, ставшее главным акционером, могло отныне использовать свои новые права собственности по своему усмотрению по отношению к «клиентам» — избирателям, или для выплаты долгов, или по отношению к «действительным» частным национальным или иностранным инвесторам.

 

С точки зрения служащих прагматический выбор был, по крайней мере, направлен на защиту социальных прав, в частности, занятости, против реструктуризации, которую могли навязать частные аутсайдеры (государство, по всей видимости, рассматривалось как наименее опасный вариант).

Массовая приватизация, невыплата зарплаты, продолжение функционирования обанкротившихся предприятий, сопровождались бартерными отношениями, господствующими в России до кризиса 1998 (Sapir, 1998; Zlotowski, 1998). Эти явления представляли собой пережитки старой системы и механизмов ее управления, пережитки прежних «прав собственности» и были главным затруднением в ходе приватизации и реконструкций крупных предприятий: в пост-сталинский период, когда трудящиеся были свободны в выборе занятости, и, таким образом, могли выбирать лучшие условия труда, появился «рынок труда». Но чтобы осуществлять план (Lewin, 2002) привлечения и сохранения трудящихся на крупных предприятиях, недостаточный денежный доход дополнялся доступом к благам и услугам, которые были либо бесплатны, либо предоставлялись со скидкой и могли быть приобретены за небольшое количество денег.

Производство и распределение в натуральной форме благ и услуг на крупных предприятиях, контролируемое профсоюзами (квартиры, ясли, больницы, продукты, поставляемые в «магазины» предприятий…) играли, таким образом, существенную роль в «социализации» трудящихся на предприятии.

Потеря работы предполагала, таким образом, потерю всех этих преимуществ, которые трудно было «экстернализировать» в условиях, когда социальные бюджеты муниципалитетов и государства сокращались под давлением либералов, когда зарплаты не хватало для покупки приватизированных товаров и услуг. Сохранившееся с прежних времен управление предприятиями вкупе с земельными участками позволило избежать социальных взрывов в условиях невыплаты зарплаты при сохранении занятости (жилья и натурального обеспечения).

Это замедлило рост очевидной безработицы но сделало абсурдными понятие «рентабельность», используемое главным образом для описания «плохого управления» этими предприятиями, не принимающего в расчет связи бывших критериев «социальных» (хороших или плохих, не в этом вопрос) 13

Поэтому наше уже упоминавшееся несогласие с R. Motamed-Nejad (1997b) по поводу критерия денежной прибавочной стоимости дополняется важным отличием от его подхода к советскому «наемному труду». Он совершенно справедливо отделяет социалистический «наемный труд» от капиталистического, но считает его «доминирующей структурой» в социалистических системах (за исключением Югославии). Это формулировка, по нашему мнению, приобретает смысл только с «доминированием» денежных и рыночных отношений в области занятости. Речь не идет ни об отрицании существования денежных доходов, частично отражающих рыночные отношения; ни о преуменьшении господства отношений «типа» наемных в социалистической экономике (Naville, 1970). Но переход подтверждает «доминирование» наследия неденежных отношений и неденежного социального обеспечения. Если выдвигается тезис господства наемного труда, тогда оказывается парадоксальной постоянная нехватка рабочей силы в сочетании с ее избытком на бывших крупных предприятиях; становится непонятным отсутствие интенсификации ритма труда и увольнений. Напротив, принятие в расчет этих бывших социальных отношений собственности, позволяет объяснить эти парадоксы и понять почему сегодняшняя реструктуризация таких предприятий является крайне дорогостоящей и рискованной (политически и социально) для частного капитала.

Иначе говоря, «медлительность» и замысловатые формы, которые принимала приватизация этих крупных предприятий — символов прошлой системы, являются не вторичными, а основными чертами и представляют противоречия этих «рефолюций». Некоторые авторы (Walsh и Wheland, 2001) даже признают «эффективной» массовую приватизацию, как начальный этап перехода, поскольку она позволила избежать социальных взрывов и способствовала продвижению к желаемым непопулярным изменениям.

Что же мы узнали, таким образом, начиная с того, что переход ставит под сомнение, относительно существенных критериев, позволяющих очертить «системный тип» социализма?

 

2. О «твердом ядре» перехода к бывшей системе и наоборот.

 

2.1. Что переход ставит под сомнение14.

Следующие «инварианты» отличают совокупность стран провозгласивших социализм от СССР до Югославии времен Тито, от Кубы до Китая (по крайней мере до конца 1980-х годов); они были поставлены под сомнение в условиях перехода к капитализму:

- Структурное, социально-экономическое, юридическое и идеологическое господство, «общественной» собственности (в различных вариантах) по отношению к различным формам частной собственности. Это господство сопровождалось критикой капитализма господствующими институтами (государство, партии, профсоюзы); оно выражалось в налоговой и кредитной политике в ущерб частному сектору. Эта общественная собственность охватывает варианты управления от наиболее этатистских до более или менее децентрализованных;

- Структурно не господствующий характер рыночных денежных отношений, корелирующий с характером «общественной» собственности в макроэкономическом плане. Эти социально-экономические черты проявляются в кризисах без рыночных последствий (увольнений и банкротств). Они добавляются к социально-политическим и идеологическим критериям, исключающим или маргинализирующим рынок капитала и рынок труда. Управление занятостью и образованием денежных доходов ведется на основе господствующих социально-политических критериев, благодаря которым оценка трудящихся носит чисто символический характер по сравнению с их оценкой частичным рыночным механизмам.

 

2.2. Разнообразие реформ в рамках некапиталистической системы того же «типа».

 

Не исключительный, а лишь доминирующий характер этих «инвариантов» позволяет, таким образом, охватить широкий опыт реформирования, включая важные реформы, которые отдаляли большую часть стран от советского гиперцентрализованного «образца».

На наш взгляд, нет необходимости в использовании дискутируемого и спорного ярлыка социализма. Отказ этого ярлыка опирается на констатацию отношений угнетения и эксплуатации в смысле отсутствия демократического «общественного» контроля за условиями производства и распределения; кристаллизация бюрократического аппарата, усиленная однопартийной системой была постоянной и общей реальностью во всех странах «реального социализма», но она отрицалась изнутри, именно во имя социализма.

С этой точки зрения, «официальная» ссылка на социализм не была «нейтральной»: разрыв между теоретическими и освободительными целями социализма (или критика капитализма) и реальностью отношений господства был источником общественной и политической борьбы и приводил к реформам. Это случай Югославии, где руководители времен Тито ссылались на Маркса и Парижскую коммуну, выдвигая аргументы против Сталина и участия государства в управлении хозяйством (Djillas, 1962; Kardelj, 1976), так же, как левые противники режима Тито, объединенные вокруг журнала Praxis (Supek, 1973).

Китайский случай подчеркивает, что сценарий входа в процесс перехода возможен под «коммунистической» этикеткой (при условии анализа изменений отношений собственности упомянутых выше). Социально-либеральная эволюция социалистических или социал-демократических партий, в различных контекстах, подтверждает необходимость анализа взаимосвязанных действий, скрывающихся за этикетками. Но, рано или поздно, расколы и переопределение идеологии открывают дорогу капитализму. Это подтверждается недавними событиями в Китае, в котором возможный переход от реформ бывшей китайской системы к некой «рефолюции», еще более непроницаемой, чем остальные, вероятно сопровождается напряжением внутри этой единственной партии. Возрастающее социальное расслоение возможно, взорвет ее в свое время.

Мы предпочли широкую формулировку «отсутствие господства рыночных отношений» нормативному критерию планирования и даже критерию централизованного управления. Но планирование логично ассоциируется с отказом от господства рынка. Однако, форма этого планирования не предопределена и ни в коей мере не сводится к советской модели, как это показали венгерские и югославские реформы. Однозначное определение форм управления, как нам кажется, требует обсуждения и изучения опыта.

Отсутствие господства (капиталистических) рыночных отношений означает отсутствие настоящего рынка капитала и труда или наличие структурных ограничений, препятствующих накоплению капитала и действительному отношению наемного труда. «Рыночный социализм» Югославии эпохи Тито укладывается в эти рамки, в то время как китайский социализм стремится вырваться за их пределы.

 

2.3. Включение югославского опыта в «систему» — собственность всем и никому.

Даже в фазе «рыночного социализма», (Samary, 1988) когда развивалось нечто вроде « групповой собственности», признанные права югославских трудящихся (касающиеся найма, в том числе руководящего персонала, структуры доходов, инвестиций) были более широкими, чем в Китае. Эти права югославского самоуправления сохранялись в совместных предприятиях, открытых иностранным инвесторам (joint-ventures), хотя предприятия стремились ограничить или обойти эти права. Реальные тенденции к вертикальной поляризации внутри предприятий и к формам капиталистической приватизации имевшие место в конце десятилетия 60-х годов в Югославии были разоблачены как «мошенническиие» (антиконституционные), а отказ от реформ, вводимых режимом в начале 1970-х годов привел к восстановлению социализации банковской системы.

Если, таким образом, в Югославии времен Тито имели место центробежные тенденции, то вопреки тезису B. Chavance (1994 , 1996 , 1999) или R. Motamed-Nejad (1999), они не привели к «выходу» из «системы» по отношению к семье других стран, называемых « социалистическими». Скорее всего, они выражали указанную ниже напряженность отношений собственности во всех этих странах.

Коллективный аспект (не вдаваясь в подробности) «действительного» собственника составляет первую из «практических» (в действительности социально-экономических) проблем «большой приватизации», что наиболее очевидно на примере югославской «общественной собственности».

«Общественная собственность», как ее определяла Конституция 1974 выражала социетальную собственность, принадлежащую всем и никому. В этой последней фазе реформ времен Тито, имел место отказ от вариантов общественной собственности, ограничивающих права коллективов. Поэтому владельцем (имеющим право отчуждать собственность) не могло быть ни государство (на федеральном или республиканском уровне) ни даже, коллектив предприятия (что отвергалось как «групповая собственность», нарушающая право общества на контроль). Средства производства (предприятия) не могли таким образом отчуждаться на основе рыночных результатов.

Общественная собственность была органично связана со статусом трудящихся, то есть с правами самоуправления (управлением предприятиями самыми трудящимися, в силу их прав собственности), и исключала идею отношения наемного труда. Слово «зарплата» с 1960 исчезло из словаря и счетов предприятий в связи с распространением права управления на чистый «общий доход». Раздел социетальной собственности, предполагал также раздел управления. Процесс охватывал одновременно (социальную) защиту, нормы и обязанности (которые изменились). Управление денежным излишком учитывало потребности государственного аппарата (налоговая система), а также потребности в «коллективном потреблении», отличном от административных расходов и, таким образом, от государственного бюджета: после покрытия издержек производства (которые не включали доходы) и выплаты налогов, большая доля избытка (чистого дохода) подлежала распределению на основании децентрализованного выбора в различные фонды личных доходов, коллективного потребления, капиталовложений, аммортизации. Часть дохода, предоставленная «вкладами» в фонды, предназначенные для коллективного потребления (на различных территориальных уровнях), давала право раздела управления (между потребителями, трудящимися и государственными институтами). Нормы и критерии, ограничивающие децентрализованный выбор управления, также определялись «социетальной собственностью».

Предложения реформы 1965 г. об использовании рынка, чтобы обнаружить эту взаимосвязь, опровергались опытом рыночных механизмов (создающих неравенство, рассматриваемое как несправедливость согласно критерию «каждому по труду», а не согласно продаже, без обеспечения полной занятости, рассматриваемой как право).

Однако, в Югославии как в СССР, Польше или Венгрии, монополия власти (и репрессий) партии/государства отражалась на основных направлениях и реформах, со всеми их противоречиями. Рост хищений, перерасходов, региональной дифференциации, осложненных внешней задолженностью, предвещал конец системы в конце 1980-х, начале 90-х годов, и ориентацию большей части руководителей на приватизацию, хотя самоуправление сохранило известных защитников (Horvat, 1992 , 1996).

Но как осуществлять приватизацию этих предприятий, обеспечивающую появление действительного статуса наемного рабочего, привлекая «демократически» к этой трансформации трудящихся, коллективных собственников? Эта квадратура круга нигде не была решена. Но брешь могла быть пробита. Трудящимся был предложен «бартер»: обмен «бесплатный» (или квази-бесплатный) их бывших прав и не денежной защиты на «акции», поддерживающие временную иллюзия, о том, что они оставались собственниками и, таким образом, хозяевами своей занятости.

Трансформация собственности, введенная в Югославии начиная с 1989, выражает эту логику в действии (под различными формами) на фоне «массовой приватизации», которую мы упомянули.

3. От перехода в Югославии к переходу в Сербии в сравнении с переходом в Словении.

 

3.1. Переход в Югославии в условиях распада федерации.

 

Международный и внутренний контекст кризиса «реально существующего социализма», внешний долг в валюте (20 миллиардов долларов, начиная с 1980) и гиперинфляции 80-х годов придают особое значение неолиберальным рецептам как в Югославии так в других странах. Реформы, проведенные последним югославским правительством Анте Марковича (Ante Markovic) в 1989 опирались на либеральные предписания и затрагивали одновременно политику стабилизации (антиинфляционную политику) и структурные изменения. Здесь мы остановимся только на структурных изменениях.

3.1.1. Реформы Анте Марковича 1989 г.: начало югославского перехода.

Реформы были подготовлены и приняты представителями республик и провинций, которые находились в федеральных инстанциях, обладая равными правами и правом вето. Слободан Милошевич уже тогда был у власти в Сербии. Имея опыт управления банками, он играл активную роль в подготовке реформ. Ссылаясь на подготовительные документы закона Сюзан Вудворт (Susan Woodward, 1995 ) считает (стр. 106-107), что: «предложения, выдвинутые » комиссией Милошевича» в мае 1988 были составлены либеральными экономистами и взяты непосредственно из книги предписаний МВФ «.

Целью реформ был отказ от прав самоуправления и развитие отношений капитала — наемного труда. Но учитывая популярность самоуправления среди трудящихся невозможно было навязать эти отношения «в лоб» или методами демократических консультации.

Законы 1989 отменяли, с одной стороны, привилегированное положение общественной собственности, признавая равноправие всех форм собственности; параллельно, они разрушали социетальный аспект собственности придавая самоуправляемым предприятиям статус реальных собственников, обладающих правом приватизации «своих» предприятий… Атомизация предприятий, необходимая для рыночноой конкуренции означала также отказ от «самоуправленческого планирования». Но форма процесса приватизации позволяла сохранить права самоуправляемых коллективов на наиболее «конкретном» и ограниченном уровне предприятия. Каждый коллектив предприятия должен был сначала оценить «свой» акционерный капитал, прежде чем перейти к этапу дальнейшей приватизации.

Первый этап реформ, который, таким образом, прошел без общественного обсуждения, фактически возвращал «групповую собственность», которая была исключена по Конституции 1974 г.

«Рефолюция» на марше обходила запреты самоуправления.

 

3.1.2. Какое государство должно быть бенифицитарием и покровителем приватизации? Движение к этнизации собственности.

 

Социально-экономический и политический кризисы вызвали кризис доверия к федеральному государству (Horvat, 1992). Пост-югославский национализм (Kubli, O-L., 1998) легитимизировал переход в двух направлениях (приватизация и распад федерации): прежние формы социальной защиты социалистического самоуправления сменялись «коммунотаристскими» формами защиты для наиболее ранимых слоев населения (рабочие и крестьяне ожидали, что «их» государство обеспечит защиту их земли и занятости. Провозглашение права на самоопределение усилило этнизацию собственности.

Право на самоопределение обрело эволютивное содержание: право государства и мажоритарные процедуры референдумов граждан, преобладали там, где община требующая самоопределения была в большинстве; право народов и этно-национальный критерий, оказывались главными повсюду, где оно относилось к меньшинству — каждый, отказывал другим в том, что он требовал для себя (Morokvasic, ?d. 1992; Samary, 1994 , 1999c).

Конфликты и войны на югославской территории, в частности, в Боснии (Bougarel X, 1996) и в Косове (Roux 1999 ; Batakovic 1993) во внутреннем плане диктовались логикой контроля над территориями этническим большинством. В течение десятилетия 1990-х годов, их целью было установление границ, контролируемых новыми государствами-нациями, обеспечивающими присвоение соответствующих богатств (и валюты от экспорта), включение европейскую конструкцию в рассредоточенном порядке и неолиберальную глобализацию.

Но национальные сообщества бывшей Югославии обладали различным статусом и различными институциональными средствами для обоснования причин отделения.

Албанцы как и венгры Югославии рассматривались не как «нации» (в этнико-национальном смысле), а как «национальности» (слово, используемое, чтобы избежать употребления термина «меньшинства») для которых государство имело внешнее существование: они не были наделены правом самоопределения, но провинции Воеводина и Косово, пользовались правом представительства и квази-республиканскими правами, в частности, правом вето в федеральных инстанциях. Слободан Милошевич «разрешил» противоречивость этого положения решительными мерами по восстановлению власти Белграда над провинциями… и, стало быть, над минным полем Косово.

Другие непрочные реальности: Босния и Македония, статус республики и национальные права народов которых были закреплены во времена Тито в рамках Югославии, оспоривались как «искусственные» их соседями. Представители этих двух республик тщетно пытались сохранить югославские рамки компромисса между все более и более конфедералистскими проектами Словении и Хорватии и рекомендованной Белградом новой централизацией федерации вокруг сербского большинства. Выход Словении и Хорватии в июне 1991 поставил их перед дилеммой: независимость с риском конфронтаций или тет-а-тет с Сербией в усеченной Югославии.

Логика Черногории была разноплановой; но она по крайней мере останется верной укреплению своей автономии времен Тито — и своим законом приватизации — как основанию для переговоров о союзе с Сербией, и будет сопротивляться любому варианту унитаристского государства.

Слободан Милошевич будет стараться контролировать наиболее широкую территорию играя на всех идеологических струнах. Он представлял себя как защитник меньшинств и сербских интересов в Косове, в Хорватии и в Боснии (Popov, N. dir ., 1998), ведя переговоры с Ф. Туджманом о разделе Боснии и играя на «югославской» связке: она была важна для сохранения целостности многонациональной Сербии, для союза с Черногорией, для привлечения на свою сторону армии, для которой югославское государство было источником привилегий.

С отказом от конституции 1974, от общественной собственности и от статуса провинций Сербии, Югославия времен Тито умерла. Отделение Словении и Хорватии в июне 1991 было началом распада Югославии. В процесс перехода вступали новые независимые государства.

3.2. Сербский переход: между территориальными целями и санкциями в течение десятилетия 1990-х годов.

После отделения Словении и Хорватии, Сербия (включающая провинции Косово и Воеводина) образовала с Черногорией, Федеративную республику Югославии (ФРЮ) 27 апреля 1992 вместо бывшей федеративной социалистической Республики ( СФРЮ). С населением никто не советовался.

Насильственная перекройка границ на этнической основе осложнила нарушила процесс перехода и международные отношения: роль Белграда в войнах, или, напротив, его роль в мирном процессе определяла реальную политику (realpolitik) великих держав, обеспокоенных большим пожаром на Балканах. Все это будет также отражаться на социальных и политических различиях внутри режима (Lazic ?d ., 1999; Goati ?d ., 1995).

Но, в целом, если взять за критерий сравнения Словению, таким образом, чтобы включать наследие самоуправления в процесс трансформации, главным фактором, отличающим сербский сценарий приватизации оказывается контекст войн и санкций ( 1992-1996 ). Поиск режимом поддержки населения против санкций отражался на приватизации в различных аспектах: гиперинфляция в сочетании с выпуском денег, очевидная отсрочка любой реконструкции во время санкций; а также напряжение в отношениях с оппозицией по вопросу о приватизации средств информации. Чтобы нейтрализовать эффект войны и санкций, необходимо рассматривать приватизацию до 1992 и после 1996.

Можно выделить четыре фазы приватизации в 1990-х годах (Jugoslovenski pregled / Yugoslav survey).

1989 — 1991 гг. Первая волна приватизации в Сербии развертывается в рамках федерального закона 1989 года. За 12 месяцев трансформация коснулось 1220 предприятий, соответствующих 33 % первоначального числа «предприятий общественной собственности». Из 7500 предприятий, 3500 приняли » общественную собственность», 3500 — смешанную и 500, относящихся к стратегическим секторам, были национализированы.

Вторая фаза приватизации в 1991-1994 гг проходила в рамках нового сербского закона, принятого в августе 1991, после распада федерации. Изначально закон был принудительным и строгим в отношении обязательной оценки капитала и условий покупки долей собственности служащими. Но гиперинфляция 1992-1993 в сочетании с войной привели к его деформации.

В общей сложности, в 1994 году 2000 предприятий были вовлечены в процесс трансформации, часть из них — на основании нового, а другая — на основании прежних законов.

Третья фаза приватизации в 1994-1997 гг, характеризовалась переоценкой в (официальных) целях аннулирования доходов, полученных при покупке долей предприятий в условиях гиперинфляции, то есть недооценки капитала акционерного общества. Эта обязательная переоценка привела к аннулированию приватизации 436 предприятий. В 1995 — 1997 число приватизированных предприятий оставалось неизменным. Новый закон о приватизации был подготовлен, в контексте отмены санкций против режима С. Милошевича, после участия в дайтонских соглашениях (Dayton), положивших конец войне в Боснии ( 1995 ).

1997- 2000 гг. Новый закон о «трансформации собственности» был принят в середине 1997 с целью ускорить приватизацию. Этот закон позволял передавать бесплатно или по очень льготными тарифам до 60 % общей суммы долей предприятия настоящим и бывшим служащим предприятия, гражданам, работающим общественных службах, пенсионерам или крестьянам. Были предложены три модели, включая обмен долгов на акций.

За три года этот закон был применен на 786 предприятиях, представляющих 34 % совокупности трансформации общественной собственности.

Здесь мы не останавливаемся на вопросах финансовых конструкций, клиентских отношений и других формах закрытой приватизации и коррупции, которые затронули режим Милошевича; речь идет о специфике этого режима, а не о скандалах переходного периода, имевших место в большинстве стран с переходной экономикой.

Легальная приватизация была очень благоприятна для трудящихся. Но сравнение с массовой приватизацией в других странах, в частности, с соседней Словенией, показывает, что в действительности речь идет об общей характеристике первой фазы перехода, Сербия не представляет собой «особого случая».

 

 

3.3. Сравнение Сербии и Словении

 

Из всех социалистических стран Словения была наиболее далека от диктаторских централистских форм бывшего режима единой партии, и использовала лучшие достижения, относящиеся к прошлому времен Тито (F?lice, 1995; Vukadinovic, 1999 , 2000 , 2001)15.

Но потребовалось более трех лет чтобы достичь согласия вокруг законов приватизации: всеобщая забастовка блокировала радикальные меры, которые хотело принять первое правоцентристское правительство чтобы ускорить отказ от общественной собственности, следуя советам Д. Сакса. (Sachs 1991), против которых выступал Министр экономики Менсингер (J. Menciger), подавший тогда в отставку. По сравнению со всеми другими странами с переходной экономикой, неолиберальные предписания получили там ярко выраженный научный и демократический16 отпор (Menciger, 2000 , 2002). Тем не менее, несмотря на успехи Словении, ВНП которой на душу населения был близок к испанскому и был гораздо выше всех стран центральной и восточной Европы, Европейская комиссия отвергала доводы Словении.

После нескольких лет споров, отказ от бывшей общественной собственности принял следующую комбинированную форму. С одной стороны, имело место огосударствление ключевых секторов, в частности, коммунальных услуг и банков или крупных предприятий, обеспечивающих основную занятость (металлургия, телекоммуникации); с другой стороны, приватизация предприятий, находящихся » в общественной собственности», опирающаяся на инициативу и выбор инсайдеров. Трансформация собственности должна была осуществляться по вариантам согласно выбору коллективов предприятий, по следующим нормам: 10 % капитала акционерного общества поступали в фонд реституции (для бывших владельцев); 10 % — в различные социальные фонды (пенсионный фонд и фонд развития); 20 % распределялись бесплатно среди трудящихся при помощи системы купонов, позволяющей покупать акции любых предприятий (наследие социетального характера бывшей общественной собственности); 40 % «продавались» прежде всего коллективам предприятия (директорам и трудящимся) на льготных условиях — или, на выбор, внешним покупателям; оставшиеся 20 % шли в фонд приватизации.

Иначе говоря, 70 % (против 60 % при режиме Милошевича) выражали признание бывшей «общественной» собственности (социальные фонды, бесплатные права на совокупность предприятий, права на льготные тарифы для коллективов предприятий); 20 % (соответственно 30 % в Сербии) подлежали продаже аутсайдерам и 10 % шли на реституцию.

Словенское государство фактически сохранило средства промышленной и финансовой политики чтобы поддерживать, а не душить как в других странах, большие предприятия. В конце 1998, государство контролировало, помимо упомянутых стратегических секторов, 40 % капитала приватизированных предприятий, субсидируя государственные предприятия из Фонда развития. До нового тысячелетия, оно стремилось сохранять контроль над банковской системой с целью проведения кредитной политики (CDC IXIS Flash March? ?mergents, 5/02/2002). Но это стоило ему постоянных упреков европейской Комиссии, которым оно прогрессивно уступало, чтобы вступить в ЕС: государство разрешило таким образом увеличить долю иностранного капитала в банках с 16 % в 2001 до 41 % в конце 2002.

Согласно нашей логике мы не можем рассматривать Словению конца 1990-х годов с указанными законами и характеристиками как «переходную», в отличие от Сербии той же эпохи.

3.4. Октябрь 2000 в Сербии и новая фаза перехода: к действительному наемному труду.

 

3.4.1. Новые законы приватизации: приоритет аутсайдерам .

 

В противоположность режиму Милошевича, привлечение иностранных капиталов для финансирования было связано как с неолиберальными убеждениями, так и политическими причинами. «Группа 17», объединяющая экономистов оппозиции в июне 1999 подвела итог (G17 , 1999) «совокупного» экономического ущерба за 77 дней бомбардировок. Прямой и косвенный ущерб (за десять лет) оценивался в 30 миллиардов долларов. Выражалась надежда на то, что это «окончательный итог» и что компенсация за военный ущерб позволила бы провести реконструкцию, направленную на модернизацию Сербии. Экономисты надеялись, что помощь Запада послужит вознаграждением за отстранение С. Милошевича и переход к радикальными реформами. Но их надежды не сбылись. Не было никакого признания ущерба и компенсаций; и помощь, как в других странах, осуществлялась главным образом в форме кредитов и рассрочек долга.

С. Милошевич оказался в Гааге и радикальные реформы начались с 2001. Сербский Министр Александр Влахович (Aleksandar Vlahovic), называл февраль 2001(www.serbia.sr.gov.yu) «началом перехода» в результате «победы демократии». Но он добавлял, что «закон о приватизации [при бывшем режиме] был регулированием, которое не обеспечивало перехода к рыночной экономике. Подчеркивалась цель недавних законов: «обеспечение» того, что мы назовем осуществлением (а не началом) перехода. Каким образом?

Сербские реформаторы сами представили (Yugoslav Survey/Jugoslovenski Pregled, 2001) общие черты введенных тогда мер:

1) обязательная приватизация в установленные сроки (в течение 4 лет);

2) устранение различными процедурами преобладающего прежде веса инсайдеров: «общее правило», чтобы по крайней мере 70 % капитала было продано и чтобы максимум 30 % было распределено среди трудящихся и/или граждан (эта пропорция еще более сокращалась, если доля, предназначенная для продажи, не реализовывалась в течение четырех лет);

3)поиск новых капиталов (иностраннных и местных) для реструктуризации существующих предприятий;

4) поиск «ясной структуры собственности» (частной и государственной);

5) защита собственности от рисков;

6) обращение к правительству, чтобы оно обсудило социальные вопросы с целью гарантировать инвесторам устойчивые и равные условия на всей территории (без чрезмерно децентрализованных процедур).

Эти новые правила иллюстрируют нормативные (уточненные) критерии школы прав собственности, обобщающие итоги массовой приватизации (Blanchard, 1997; Nellis, 1999; Sachs и Woo, 1994). «Замедленнность» приватизации и реструктуризации приписывается большому удельному весу инсайдеров. Отныне цель капиталистической реструктуризации — защита от «рисков». Отметим значение факта уточнения стандартного подхода: собственность государства также способна быть «прозрачной», как и собственность частного владельца. То есть, государство рассматривается отныне как аутсайдер, способный обеспечивать дисциплину рынка и защиту частных прав собственности.

Эти реформы сопровождаются важными трансформациями банковской системы. Недавний отчет ОЭСР( 2002 ) по Сербии подчеркивает «смелое решение о закрытии четырех главных коммерческих банков, ставших неплатежеспособными», «в сочетании с растущим участием иностранных банков». В отчете высоко оценивается также изменение роли национального Банка, который, при бывшем режиме, «предоставлял ссуды, исходя из условий, благоприятных для банковской системы и предоставлял прямые кредиты предприятиям «. ( Pp.2-3 ). Одной из характеристик второй фазы «массовой приватизации», от чешской Республики до России, включая Хорватию, было перекрестное участие банков, государства и инсайдеров, которое не обошлось без клиентских отношений и финансовых скандалов (Bornstein, 1997; Cuckovic, 1997), в сочетании с замедлением реструктуризация и ростом безработицы под давлением электората. Сербия здесь не является исключением.

Сербские законы начала XXI века отражают более общую неолиберальную радикализацию перехода с конца десятилетия 1990-х.

Принятие новых кодексов о труде, в Польше, в России, как и в Сербии, отмечают появление реального наемного труда, подверженного рискам увольнения и гибкости работы. Акцент, поставленный на аутсайдерах предполагает, что они будут менее чувствительны к давлению служащих. Кроме того, критерии и механизмы финансирования применительно к рынкам ценных бумаг сочетаются с режимом экономии бюджета, характерным для Вашингтонского консенсуса, который, однако критикуется (Stiglitz, 1999, 2001; Sapir, 1999). Европейский союз обязывает новых кандидатов готовиться к евро (хотя союз не возражает против того, что Великобритания или Швеция не входят в еврозону). Их центральные банки, подчиняясь критериям Маастрихта, не могут финансировать дешевыми общественными кредитами налоговые дефициты, для этих банков необходима серьезная реконструкция. Параллельно, общие Соглашения о торговле и услугах (AGCS), переговоры о которых ведутся в рамках ВТО, позволили обеспечить массовое проникновение иностранного капитала в банковскую систему: его доля была в 2002 преобладающей во всех странах центральной и восточной Европы (кроме Словении) и составляла приблизительно 60 % (в Латвии или Румынии) и более чем 90 % (в Эстонии). Эта логика вписывается в ужесточение условий кредита. Но в этих критериях есть риск краткосрочных спекулятивных доходов. Идет ли речь о критериях, соответствующих фундаментальным потребностям в развитии? И является ли освобождение финансирования от политического и общественного давления залогом эффективности и демократии?

 

3.4.2. Настоящая демократическая революция?

Мы не обсуждаем здесь условий, которые вызвали поражение режима Милошевича 5 октября 2000. В любом случае имелась мощная народная мобилизация в бастионах бывшего режима в пользу правового государства, а также против коррупции где бы она не имела места, а именно, коррупции «социалистических менеджеров»: на многих предприятиях права самоуправления использовались для уволнения коррумпированных руководителей. Во времена «демократической революции» и предвыборных обещаний, эти права самоуправления даже поощрялись оппозицией… Но оппозиция не остановила свой выбор на правах самоуправления для проведения реформ собственности.

Она обещала «социально справедливую и демократическую Сербию», напоминает Branislav Canak, президент профсоюза Nezavisnost, который боролся с бывшим режимом (Courrier des Balkans, 20 d?cembre 2001). Профсоюзы надеялись на «чистую» приватизацию, благоприятную для трудящихся и под профсоюзным контролем… Итак, новые законы о приватизации и сопровождающий их кодекс о труде, брутальным образом превращали трудящихся в действительных наемных рабочих, они были направлены на «защиту» иностранного капитала «от (общественных) рисков». Как и в Польше это без сомнения должно было означать, что на предприятиях, созданных или выкупленных ПИИ не будет отделений профсоюзных организаций (Jarosz ?d ., 2000).

Непопулярная политика отразилась на выборах: в ноябре — декабре 2002 в Сербии, в двух турах более 50 % избирателей не участвовали в выборах, имел место провал кандидатов, выступавших за неолиберальные реформы. Набрал силу Vojislav Seselj, кандидат крайне правых ксенофоб и популист (за которого Слободан Милошевич призывал голосовать из Гааги), похожие процессы идут в Польше и в Венгрии.

Принятые меры наталкиваются на общие проблемы перехода: общественные издержки реструктуризации на капиталистической основе, сопровождаются общей недостаточностью ожидаемых частных финансирований: иностранный капитал остается сдержанным по отношению к гигантским заводам производящим автомобили (таким как как Zastava) и вооружения, на которых в Сербии занято два трети наемных рабочих. Эти «социалистические «динозавры» наводят страх на иностранных инвесторов», так был озаглавлен Балканский курьер 20 сентября 2002 г.

Здесь обнаруживается большое значение крупных предприятий бывшей системы.

Суда следует добавить незаконченность композиции территорий и государств-наций, где черные страницы прошлого эксплуатируются национализмом, который подпитывают страхи, коренящиеся в социально-экономической неуверенности в будущем.

 

Заключение: югославский кризис и европейское строительство.

 

Глубинные причины югославской дезинтеграции заключаются в узаконенном на «этнической» основе стремлении присвоения территорий и богатств. За фикцией единого государства17 положение в Косово остается более чем прежде неопределенным и в Черногории существуют свои собственные законы приватизации и собственная валюта — меры, до недавнего времени, поощрявшиеся европейскими державами. Сейчас они опасаются эффекта домино от закончившегося разделения Косово и Черногории на очень непрочные многонациональные государства Македонии и Боснии.

Потеря функций социальной сплоченности государств на основе бывшей общественной собственности, увеличивает опасность социальных взрывов, принимающих формы национализма и ксенофобии. Скатывание к коммунотаризму как предполагаемому защитному средству является продуктом дезинтеграции социальных связей, которые, в свою очередь, являются главныой причиной слабости ПИИ в регионах риска, таких как Балканы, а именно в протекторатах как Косово или Босния, без какой-либо стабилизации государств и собственности (Papic ?d ., 2001, Solioz и Dizdarevic, 2001 , 2003; Stojanov, 2001).

Является ли Европейское строительство средством стабилизирующей рекомпозиции? Для этого необходимо, чтобы оно было в состоянии принять всю совокупность Балкан и предложить рамки общественного сплочения и правового признания. Развал солидарности уже имеет место в государствах членах ЕС: он отчетливо наблюдается в Ломбардии, отклоняющей финансирование Юга Италии, или во Фландрии, отказывающейся разделять бюджет с Валонией. Разрушение солидарности ослабляет Европейский союз, расширение которого за счет более бедных, чем в среднем, государств сопровождается не увеличением бюджета Союза, подлежащего распределению, а установлением потолка, вынуждающего брать на Юге чтобы дать немного Востоку. Пакт стабильности на Балканах представляется не преддверием Союза, а периферийной конструкцией, где отмена социальной защищенности и минимальные налоги оказываются факторами «привлекательности» для капитала в условиях общей конкуренции, где действуют более строгие законы.

Для стран центральной и восточной Европы и для «западных Балкан» настоящий вопросом является природа этого европейского строительства в плане глобализации и то место, которое им уготовлено. Югославский и сербский кризис — составная часть этой головоломки. Общий фон — непрекращающиеся дебаты о «смысле» перехода.

 

ЛИТЕРАТУРА

 

ANDREFF W. (1993), La crise des ?conomies socialistes, Grenoble, PUG.

ANDREFF W. (1999), « privatisation et gouvernement d’entreprise dans les ?conomies en transition : une ?valuation critique », in Gawerski (Ed.), 1999, pp. 21-56.

ANDREFF W. (2001), « L’investissement direct ?tranger dans le d?veloppement in?gal des pays en transition », in Nouveaux Cahiers de l’IUED Gen?ve, Paris PUF ( 2001).

ANDREFF W. ?d, (2002), (Ed.), Analyses ?conomiques de la transition postsocialiste, Paris, La D?couverte, collection « Recherches ».

ANDREFF W. (2002), « Le pluralisme des analyses ?conomiques de la transition », in Andreff W. ?d. (2002), pp. 269-334.

BANQUE MONDIALE (2002), Transition. Les dix premi?res ann?es.

BATAKOVIC D.T. (1993), Kosovo, la spirale de la haine, Lausanne, L’Age d’homme.

BARTLETT W. (1999), ”La transformation ?conomique et la politique de d?veloppement des petites entreprises dans les Etats successeurs de la Yougoslavie ”, in RECEO (1999b).

BAFOIL F. (2002), Apr?s le communisme, Paris, Armand Colin.

BETTELHEIM C. (1968), La transition vers l’?conomie socialiste, Paris, Maspero.

BETTELHEIM C. (1970), Calcul ?conomique et formes de propri?t?, Paris, Maspero.

BLANCHARD O. (1997), The Economics of Post-Communist Transition, Oxford, Clarendon.

BORNSTEIN M. (1997), “Non standard methods in the privatisation strategies of the Czech Republic, Hungary and Poland”, Economics of transition, 5 (2), pp. 323-338.

BRAUDEL F. (1985), La dynamique du capitalisme, Paris, Arthaud.

BRUS W. (1968), Probl?mes g?n?raux du fonctionnement de l’?conomie socialiste, Paris, Maspero.

CDC IXIS (2002), Flash March? ?mergents, Restructuration des syst?mes bancaires de l’Est, 5 f?vrier 2002, n° 2002-04.

CERI — Etudes (1999-2001) (dir. J-P. Pag?), Tableau de bord des pays de l’Europe centrale et orientale, Paris, Fondation des sciences politiques.

CHAVANCE B. (1994), La fin des syst?mes socialistes, Paris, l’Harmattan.

CHAVANCE B. (1996), « Evolution et extinction des syst?mes socialistes », in IRM 1996, pp.57-62.

CHAVANCE B. (1999), « Le capitalisme et le socialisme comme esp?ces syst?miques : formation, co-?volution, transformation », in Chavance & al. ?ds. (1999), pp. 295-316.

CHAVANCE B., MAGNIN E., MOTAMED-NEJAD R. & SAPIR J. ?ds., (1999), Capitalisme et socialisme en perspective : ?volution et transformation des syst?mes ?conomiques, Paris, La D?couverte.

CLEMENT K. ?d., (1999), Que sont les espoirs devenus ? Dix ans apr?s la chute du Mur, mythes et r?alit?s des « transitions » ? l’Est, Paris, Mouvements n°6, nov.-d?c.

CLEMENT K (2000), Les ouvriers russes dans la tourmente du march?, Paris, Syllepse

DE FELICE M. (1995), « Slov?nie des atouts mis ? profit », in Lhomel, E. (1995) pp.209-217.

CORIAT B. & WEINSTEIN O. (1995), Les nouvelles th?ories de l’entreprise, Paris, Le livre de poche.

CUCKOVIC N. (1997), « The grey economy and the privatisation process in Croatia », Reform round table Document n°18, Zagreb IMO.

DERENS J-A & SAMARY C. (2000), Les conflits yougoslaves de A ? Z, Ed. de l’Atelier.

DESPINEY-ZOCHOWSKA B. & SAMARY C. ?ds., (1992), Etat, propri?t? et rapports sociaux en transition, IMSECO-CNRS, Paris.

DJILAS M. (1962), La nouvelle classe dirigeante, Paris, Plon.

DJILAS M. (1979), Une guerre dans la guerre. La r?volution de Tito 1941-1945, Paris, Robert Laffont.

DRWESKI B. (2002), « Du Parti ‘ouvrier’ ? la ‘gauche d?mocratique’. Les m?tamorphoses d’un parti de pouvoir polonais (1989-2001), Partis politiques et d?mocratie en Europe centrale et orientale, ?dit? par Jean-Michel De Waele, « Sociologie politique », Universit? de Bruxelles, pp.71-83.

DUCHENE G. & RUSIN P. (2002), « Les micro-entreprises innovantes dans la transition : le cas de la Pologne », in Andreff W. ?d. (2002).

EYAL G ., SZELENYI I. & TOWNSLEY E. (1998), Making capitalism without capitalists — the new ruling elites in Eastern Europe, Verso, London NY.

GABRIE H & JACQUIER J-L. (1994), La th?orie moderne de l’entreprise, Paris, Economica.

GARDE P. (2000), Vie et mort de la Yougoslavie (nelle ?dition), Paris, Fayard.

GAWERSKI A. ?d. (1999), Les changements dans le secteur public : acteurs, dilemmes et r?sultats (exp?riences de la France et de la Pologne). (Ed. Franco-polonaise). Warszawa, Szkola Glowna Handlowa

GLAMOCAK M. (2002), La transition guerri?re yougoslave, Paris, L’Harmattan.

GOATI V. ?d. (1995), Challenges of Parliamentarism : the case of Serbia in the early nineties, Belgrade, Institute of social sciences.

GORZELAK G., EHRLICH E., FALTAN L & ILLNER M. ?ds. (2001), Central Europe in transition : towards EU membership, Regional Studies Association, Polish Section, Warsaw, Scholar.

G17 (1999), Final account — economic consequences of NATO bombing : estimate of the damage and finances required for the economic reconstruction of Yugoslavia, Belgrade, Dinkic M. Ed., Stubovi Kulture.

HORVAT B. (1981), « Autogestion, efficacit? et th?orie n?o-classique », in L’Autogestion, un syst?me ?conomique ? Ed. A. Dumas, Paris, Dunod, pp 229-236.

HORVAT B. (1992), « L’?conomie yougoslave — les caprices de l’?conomie », in Morokvasic M. (1992), pp. 7-33.

IRM 1996 (Actes du colloque de l’Institut d’Etudes Marxistes), Relations sociales et acteurs sociaux ? l’Est, Paris, Espaces Marx/L’Harmattan.

JAROSZ M. ?d. (2000), Ten years of direct privatisation, Warszawa, Institute of Political studies.

JOHNSTONE, D., (2002), Fool’s crusade, London, Pluto press.

JUGOSLOVENSKI PREGLED (2001), Privatisation in Serbia, r?gulations and applications/Privatizacija u Srbiji Propisi i primena, Belgrade.

KARDELJ E. (1976), Les contradictions de la propri?t? sociale dans le syst?me socialiste, Paris, Anthropos.

KORNAI J. (1990), The road to a free economy — shifting from a socialist country, the example of Hungary, NY London W.W.Norton &Company.

KORNAI J. (1996), Le syst?me socialiste. L’?conomie politique du communisme, Grenoble, Presse universitaires de Grenoble.

KORNAI J. (2001), La transformation ?conomique postsocialiste — dilemmes et d?cisions (?dit? par Chavance B. & Vahabi M.), Paris, Maison des sciences de l’homme.

KUBLI O-L., (1998), Du nationalisme yougoslave aux nationalismes post-yougoslaves, Paris, L’Harmattan.

LAZIC M. ?d. (1995), Society in crisis — Yugoslavia in the early 90s, Belgrade, Filip Visnjic.

LAZIC M. ?d. (1999), Protest in Belgrade, Budapest, NY, Central European University Press.

LEWIN M. (1997), « Anatomie d’une crise », in Motamed-Nejad Ed. (1997), pp. 41-80.

LEWIN M. (2003), Le si?cle sovi?tique, Fayard /Le Monde diplomatique.

LHOMEL E. ?d. (1995), Transitions ?conomiques ? l’Est 1989-1995, Paris, La Documentation fran?aise.

LHOMEL E. ?d. (2000), CEDUCEE, « L’Europe centrale et orientale. Dix ans de transfor­mations (1989-1999) », Les ?tudes de la Documentation fran?aise.

MAGAS, B., (1993), The destruction of Yugoslavia — taking the break-up 1980-1992, London, NY, Verso

MANDEL E. (1974), “Ten theses on the social and economic laws governing the society transitional between capitalism and socialism”, in Critique, A Journal of Soviet Studies and Socialist Theory, n°3, Autumn, pp. 5-23.

MANDEL E. (1977), “Sur la nature de l’URSS”, Critique Communiste, n° sp?cial Qu’est-ce que l’URSS ?, octobre.

MANDEL E. (1991), Fallacies of state capitalism, Londres, Socialist outlook.

MARX K.(a) Le Capital, in ?uvres, Economie I, Paris, La Pl?iade (­1963).

MARX K.(b) Principes d’une critique de l’?conomie politique, in Oeuvres, Economie II, Paris, La Pl?iade (1968).

MASSON D. (2002), L’utilisation de la guerre dans la construction des syst?mes politiques en Serbie et en Croatie, 1989-1995, Paris, L’Harmattan.

MATVEJEVITCH P. (1996), Le monde des “ex” — confessions. Paris, Fayard.

MINK G. & SZUREK J-C. (1999), La grande conversion, Paris, Seuil.

MINK G. & SZUREK J-C. (1992), Cet ?trange post-communisme : ruptures et transitions en Europe centrale et orientale, Paris La d?couverte.

MENCIGER J. (2000), “Macroeconomic policies and achievements in transition economies, 1989-1999,” UNECE, Economic survey of Europe, pp. 89-94.

MENCIGER J. (2002), “Foreign direct investment and convergence”, Conference on Eastern Enlargement as an all European development project, (Manuscript), Budapest.

MOROKVASIC M. ?d. (1992), Yougoslavie logiques de l’exclusion. Paris, Peuples m?diterra­n?ens 61, octobre-d?cembre 1992.

MOTAMED-NEJAD R. ?d. (1997), URSS et Russie – rupture historique et continuit? ?conomique, Actuel Marx confrontation, Paris, PUF.

MOTAMED-NEJAD R. (1997), « Salariat, rapports marchands et transformations en Russie », in Motamed-Nejad R. ?d. (1997).

MOTAMED-NEJAD R. (1999), “Approches de la transition et nature des ?conomies post-socialistes”, in RECEO (1999a), pp.11-60.

NAGELS J. (1991), Du socialisme perverti au capitalisme sauvage, Editions de l’Universit? de Bruxelles.

NAGELS J. (1996) (en collaboration avec R. Walch), “les conditions pr?alables pour construire la premi?re phase de la transition vers le march? en Russie : la phase du capitalisme sauvage”, in IRM 1996, pp.279-286.

NAVILLE P. (1970), Le nouveau L?viathan — le salaire socialiste, Paris, Anthropos.

NELLIS J. (1999), « Time to rethink privatization in transition economies ? », Transition, 10 (1), pp.4-6.

NOUVEAUX CAHIERS DE L’IUED (2001), Du socialisme ? l’?conomie de march? — errances de la transition, Ed. November A., Collection Enjeux, PUF.

OCDE (2002), Evaluation ?conomique de la r?publique f?d?rale de Yougoslavie (site OCDE).

PAPIC Z. ?d. (2001), International support policies to Southeast European Countries: Lessons (not) learned in B-H, Sarajevo, M?ller.

POLANYI K. (1957), The Great Transformation : The Political and Economic Origins of Our Times, New York, Rinehart.

POPOV N. ?d. (1998), Radiographie d’un nationalisme — Les racines serbes du conflit yougoslave, Paris, Ed. de l’Atelier.

RECEO (1999a), Revue d’?tudes comparatives Est/Ouest, Volume 30 — juin-septembre (n°2-3) Les ?conomies post-socialistes : une d?cennie de transformations. Eds. Magnin E. & Motamed-Nejad N., Paris, CNRS.

RECEO (1999b), Revue d’?tudes comparatives Est/Ouest n°4, d?cembre, Les transforma­tions ?conomiques dans la p?ninsule des Balkans. Ed. Rizopoulos Y., Paris, CNRS.

RIZOPOULOS Y. (1999), « Quelle est la sp?cificit? des transitions balkaniques ?» in RECEO (1999b), pp. 5-14.

ROLAND G. (1989), Economie politique du syst?me sovi?tique, Paris, L’Harmattan.

ROUX M. (1999), Le Kosovo. Dix cl?s pour comprendre, Paris, La D?couverte.

RUPNIK J. (2001), « L’Europe du Centre-Est entre qu?te de stabilit? et tentation populiste », in Etudes du CERI, n° 81, d?cembre 2001, pp.15-18.

SACHS J. (1991), « Accelerating privatization in eastern Europe », World Bank Conference on Development Economics, Washington D.C., 25-26 April.

SACHS J. & WOO W.T. (1994), “Structural factors in the economic reforms of China, eastern Europe, and the former Soviet Union”, Economic Policy, 9 (18), pp. 102-145.

SAMARY C. (1988a), Le march? contre l’autogestion, l’exp?rience yougoslave, Publisud/La Br?che.

SAMARY C. (1988b), Plan, march? et d?mocratie, l’exp?rience des pays dits socialistes. Cahiers d’?tude et de recherche de l’Institut international de recherche et de formation, Amsterdam, Ed. IIRF.

SAMARY C. (1992), « Quelques questions sur un tournant historique », in Despiney & Samary 1992, pp.41-45.

SAMARY C. (1994), La d?chirure yougoslave, questions pour l’Europe, L’Harmattan.

SAMARY C. (1996), « Bases sociales de la restauration capitaliste en Europe de l’Est », in IRM 1996, pp.29-40.

SAMARY C. (1999a), « Le d?mant?lement programm? d’une f?d?ration », in La nouvelle guerre des Balkans. Mani?re de voir — Le Monde Diplomatique n°45, mai-juin 1999, pp. 36-41.

SAMARY C. (1999b), « L’ind?termination th?orique des crit?res d’efficacit?. Questions ouvertes de la ‘ transition vers des ?conomies de march? ‘ », in Gawerski (Ed.) 1999, pp. 58-72.

SAMARY C. (1999c), « Autod?termination : le cas yougoslave », Actes du colloque international, La justice et la guerre, Dialogue n°31-32, Paris, automne/hiver 1999, pp. 21-28.

SAMARY C. (1999d), « Mandel et les probl?mes de la transition au socialisme », in Le marxisme d’Ernest Mandel, Ed. Achcar G., Actuel Marx Confrontation, Paris, PUF , pp. 129-171. 

SAMARY C. (2002), “Des privatisations forc?es ? la d?mocratie impos?e : quels crit?res d’adh?sion ? l’Union europ?enne ?”, La Revue internationale et strat?gique, automne 2002, IRIS, PUF, pp. 29-37.

SAPIR J. (1998), Le krach russe, Paris, La d?couverte

SAPIR J. (1999), « ? l’?preuve des faits… Bilan th?orique des politiques macro-?conomiques mises en ?uvre en Russie », in RECEO (1999a), pp. 153-215.

SAPIR J. (2000), Les trous noirs de la science ?conomique, Paris, Albin Michel.

SAPIR J. (2002), les ?conomistes contre la d?mocratie – Pouvoir, mondialisation et d?mo­cratie, Paris, Albin Michel.

SGARD J. (1995), « Entre droit et march? : les r?volutions l?galistes ? l’Est », Esprit, mai 1995, reprit dans Probl?mes ?conomiques n° 2 441, (« De la n?cessit? du droit et de l’Etat dans le passage ? l’?conomie de march? », 11 octobre 1995, pp.4-11.

SLIM A. (1996), « Quel capitalisme ? l’Est ? Le cas de la Bulgarie », in IRM (1996), pp.41-61.

SLIM A. (1999), « Les trajectoires diff?renci?es de la transition ?conomique dans les Balkans », in RECEO (1999a), pp.237-258.

SOLIOZ C. & DIZDAREVIC S-A. ?ds. (2001), Ownership process in Bosnia and Herzegovina, Sarajevo.

SOLIOZ C. & DIZDAREVIC S-A. ?ds. (2003), La Bosnie-Herz?govine: enjeux de la transition, Paris, L’Harmattan.

STARK, H. (1993), Les Balkans, le retour de la guerre en Europe IFRI, Dunod

STIGLITZ J. (1999),  Wither reform ? Ten years of transition, Keynote address to the Annual World Bank Conference on Development Economics, WB, Washington D.C.

STIGLITZ J. (2002), La grande d?sillusion, Paris, Fayard.

STOJANOV D. (2001), « Bosnia-Herzegovina since 1995 : transition and reconstruction of the economy” in PAPIC ?d., 2001, pp.61-86.

SUPEK R. ?d. (1973), Bilan critique du socialisme yougoslave, Paris, Anthropos.

SZALAI E. (1999), Post-socialism and globalization, Budapest, Istvan Nemeth.

VUKADINOVIC N. (1999, 2000, 2001), « Slov?nie », Etudes du CERI, Fondation nationale des sciences politiques.

WALSH P-P. & WHELAN C. (2001), “Firm performance and political Economy of Corporate Governance Survey Evidence from Bulgaria, Hungary, Slovakia and Slovenia” Economic Systems, Vol 25/2, June 2001, pp 85-112.

WOODWARD, S.L., (1995) Balkan tragedy — chaos and dissolution after the cold war. The Washington DC., Brookings institution.

ZLOTOWSKI Y. (1998), La crise des paiements en Russie, expression d’un consensus social?, Etudes du CERI n°43, ao?t 1998, Paris, Fondation nationale des sciences politiques.

 

1 Перевод Сорокина А.В.

2 Доцент университета Париж-9 Дофин, научный исследователь Института междисциплинарных социо-экономических исследований университета Дофин.

3 Здесь и далее «transition» переводится как «переход». Прим. переводчика.

4 См. Публикации международныъ институтов (Мирового банка, ОЭСР, МВФ), Европейского союза (в частности, публикации Департамента внешних экономических отношений DREE или Centre for Economic Policy Research).

5 См. последние ссылки по данному вопросу у Andreff, 1993 ; Chavance, Magnin, Motamed-Nejad & Sapir ?ds., 1999 ; Mandel 1991 ; Motamed-Nejad ?d. 1997 ; Roland, 1989 ; Samary 1999d

6 См. RECEO 1999a et b ; Nouveaux cahiers de l’IUED, 2001; Les Etudes du CERI notamment sur la p?riode 1999-2001; le Courrier des pays de l’Est de la p?riode 1999-2001 ; les Etudes du CEDUCEE et de la Documentation fran?aise notamment Lhomel ?d., 2001 ; Andreff ?d., 2002 ; Cl?ment ?d., 1999 ; Gorzelak, Ehrlich, Faltan & Illner ?ds., 2001 ; IRM, 1996 ; Kornai, 2001 ; Mink & Szurek, 1999 ; Menciger, 2000 ; Motamed-Nejad, 1999 ; Nagels, 1991, 1996 ; Papic ?d., 2001 ; Samary, 1996, 1999b ; Sapir, 1999 ; Solioz & Dizdarevic ?ds., 2001, 2003

7 Мы не касаемся сложного и противоречивого вопроса о внешних и внутренних факторах распада Югославии. См. различные подходы у Johnstone 2002 ; Magas 1993 ; Morokvasic ?d. 1992 ; Samary 1994, 2000 ; Stark 1993 ; Woodward 1995

8 О развитии капитализма см. Marx (a) pp. 1167-1237 или Marx (b) pp.312-355

9 Impur — загрязненный, с примесями — прим. перев.

10 О различных подходах при анализе перехода см. cf. Andreff, 2002

11 В то время как Россия при Ельцине к 1997 г. получила в совокупности только 45 долларов на душу населения ПИИ, Венгрия, за тот же период, привлекла более 1600 долларов ПИИ на душу населения и в целом половину ПИИ, предназначенных для стран » с переходной экономикой» (кроме Китая).

12 Мы не обсуждаем здесь того, что происходило при дальнейшем обороте (перепродаже) документов на право владения собственностью, многократных и непроницаемых «обменов» (долги против «акций » между государством и банками) и появления, именно в России большие олигархические сетей. Надо было бы также сравнить «массовую приватизацию» и польские формы собственности служащих (Jarosz, 2001) подвергнутые «жестким» рыночным и финансовым ограничениям.

13 C. Bettelheim (1970) дал существенную критику плохого рассчета издержек, а иногда и не принятие во внимание затрат в советской системе.

14 Mettre en question переводится как “ставить под сомнение», но, возможно, автор имел в виду «отрицание». Прим пер.

15 О расколе 1948, югославских реформах и месте частной собственности в Словении см. также J-A. Derens & C. Samary (2000)

16 Мы не разделяем этой точки зрения в методологии В. Slim (1999), который анализирует насилие первоначального накопления в балканских странах, присоединяя сюда Словению, согласно спорному географическому критерию.Ее следовало бы присоединить, скорее к центральной Европе.

17 Федерация Югославии была заменена Союзом Сербии и Черногории в феврале 2003 на базе соглашений марта 2002 , полученных под международным давлением и запрещающим на три года право самоопределения