Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

Марксизм и постмодернизм: сравнение методологий

Русский
Разделы: 

Интеллектуальный
семинар по марксизму

«Марксизм
и постмодернизм: сравнение
методологий»,

организованный

журналом
«Альтернативы»

12 декабря 2008
г.

Цитаты
семинара

Людмила
Алексеевна Булавка,
доктор
философских наук, ведущий научный
сотрудник Российского института
культурологии.

Разрешил
постмодернизм это гамлетовское
противоречие — 
быть
или
не
быть?
Нет.
Точнее, он предложил, но именно
видимостное
разрешение.

А
ведь речь идет о противоречии, которое
стало роковым вызовом для философии
второй половины
XX
века — противоречии между
наличным
бытием
человека
в сфере материального
и
отказом
от идеи
человека в сфере идеального, что в
действительности есть утверждение идеи
человека как
ничто
в сфере идеального.

Говоря
иначе, противоречие между
наличным
бытием
человека
(
теза)
и ничто
как
идеи отказа от человека (
антитеза)
 — это противоречие постмодернизм
разрешил утверждением идеи
бытия
человека
как
ничто

(анти-синтез).

Такое
решение есть не просто отказ от идеи
человека, провозглашающее бытие
без
 — 
или
 — 
вне
 — человека. Это есть именно постмодернистский
отказ от идеи человека, который в
действительности
утверждает
принцип
наличного
не-бытия
человека, причем

в
хронотопе — здесь и сейчас.

Т.е.
постмодернизм

«разрешил» это противоречие через
утверждение идеи
не-бытия
человека
в
хронотопе — здесь и сейчас.

И
менно
это и дает мне полное право определить
постмодернизм
как идеальное наличного не-бытия (ничто)
человека.

А
что в действительности есть этот
налично
не бытийствующий

человек, т.е. человек, налично подтверждающий
присутствие своего отсутствия? Это есть
труп. Понятие «труп» означает не
отсутствие человека, это наличное
присутствие его отсутствия как идеального.
Вот откуда в культуре постмодернизма
доминирование не столько эсхатологии,
сколько идеи самого процесса
де-субъективации (де-монтировки),
который
постмодернизм провозглашает как
универсальный принцип бытия человека
и самой реальности в целом.

Алексей
Анатольевич Пензин,
кандидат
философских наук, научный сотрудник
Института философии РАН

Мне кажется,
что постмодернизм — это изобретение
американской академии, которое было
связано с рецепцией той самой французской
философии, авангардной, на мой взгляд,
и нескучной, которая сформировалась
где-то в 50-60-е гг.
XX
в. Маска состоит в том, что под этим
термином, который не определен и под
которым люди, часто не зная работы Фуко,
Делеза, понимают все плохое против всего
хорошего. Я против такой позиции. Я
думаю, что левые, марксисты должны не
забывать, что существуют различные
контекстные употребления слово
«постмодернизм», к этому я отношусь не
просто отрицательно; я считаю, что эти
контексты нужно целиком критически
редуцировать.

Александр
Владимирович Бузгалин,
доктор
экономических наук,

профессор МГУ им. М.В.
Ломоносова

Постмодерниста
никто не любит, и он никого не любит.
Вообще Добро, Истина и Красота под
запретом (на самом деле они любят, или
хотят любить; но философски это — под
запретом). В таком мире все не
комфортно-вкусно, но конформно-безразлично,
превратно, имиджево, Истины нет;
философские большие нарративы
деконструированы; структур нет (все
детерриризировано); оснований тоже нет.
Постмодернизм не любит системности,
уходит от выделения систем, которые
имеют начало, конец, системное качество,
возникают, умирают, сменяют друг друга
и т.д. Если Вы спросите постмодерниста,
что более ценно в искусстве, он скажет,
что вопрос неправомерен.

Дмитрий
Владимирович Черный,
писатель,
Институт проблем глобализации и
социальных движений.

Если
проанализировать современных писателей,
кто из них постмодернист, кто этим
хвастается сегодня, есть ли такие вообще
кроме Сорокина с Пелевиным? Наверное,
нет. Постмодернисты стали, говоря
вульгарным языком, объектом козления,
причем не только критиков, но даже и
читателей, которые являются главным
критиком. Период боязни реальности
1990-х сменился, наоборот, вниманием к
реальности, возвращением к реальности.
Это было связано с марксизмом для меня,
да и для общества, потому что пришлось,
объясняя эту реальность прямой речью,
использовать уже марксистский тезаурус,
но там остались некие оптические моменты
от постмодерна, но так это получалось,
на новом витке.

 

Георгий
Александрович Багатурия,
доктор
философских наук, профессор МГУ им. М.В.
Ломоносова

Виктор
Григорьевич Арсланов,
доктор
искусствознания, профессор НИИ при
Российской академии художеств

Акт
самоубийства искусства — это молчание,
бывают ситуации, когда действительно
надо промолчать. У Твардовского Василий
Теркин в иных ситуациях, действительно
безвыходных, молчит. А либеральный
интеллигент-модернист в трагической
ситуации ХХ века начинает истерически
кричать, шуметь, махать руками: он
порождает панику. Вот что делает
современное искусство, провозглашая
молчание, оно истерически вопит и
распространяет безумие. Величайший
грех постмодернизма, который, мне
кажется, неизбежно приведет к практике,
к которой привел тот манифест-пародия,
строки из которого я прочитал вначале.
Если действительно нечего сказать -
так молчите, господа, а не истерически
кричите, распространяя безумие вокруг
себя.

Ильзар
Евгеньевич Гумаргалиев,
кандидат
экономических наук, научный сотрудник
МГУ им. М.В. Ломоносова

Теория
симулякров мне представляется должна
быть пересмотрена или проанализирована
с точки зрения того, насколько симулякр
является положительным. Является ли он
создателем положительной теории смыслов,
имеет ли он какую-нибудь перспективу
прогнозирования будущего, а также связан
ли он с такой теорией, методологической
техникой как построения моделей.

 

Андрей
Иванович Колганов,
доктор
экономических наук,

ведущий научный сотрудник
МГУ им. М.В. Ломоносова

Постмодернити
в изображении постмодернизма — это на
самом деле не эпоха, вытекающая из эпохи
модернити, это не эпоха, продолжающая
эпоху модернити на какой-то новой
ступени. Это эпоха расставания с
модернити, чистое расставание.
Постмодернизм — это разрушенное или
рухнувшее модернити. Я считаю, что эпоха
модернити не кончилась, структуры,
смыслы, и большие нарративы существуют
и действуют в человеческом обществе. И
в этом смысле постмодернизм неправ.

 

Станислав
Юрьевич Маркелов,
президент
Института верховенства права

Вторая
половина XX в. создала проклятые вопросы
для идеологии марксизма, есть просто
марксистские прогнозы, идейные выкладки,
которые не оправдывались реальностью.
Нужны были какие-то запасные пути:
запасные пути дали постмодернизму.
Используя эти запасные пути, многие
идеологи марксизма уходили на «тыловые
рельсы», спасали свои идеи, применяя
эту методологию. потому что тенденция
подстроиться под реальность, это не
обоснование, это отмазка. Нужно
оправдаться, подстраиваться под
реальность, потому что все вокруг так
говорят. Почему-то марксисты могли
противостоять разным идейным школам
XIX века, а сейчас никак не получается.
За это их «в тюрьму посадят», если они
не будут говорить на постмодернистском
языке. Мне в это не верится, в конце
концов, сталинисты этого не используют.

 

Борис
Васильевич Скляренко,
кандидат
исторических наук, научный сотрудник
НПЦ Праксис

Постмодернизм
есть результат логического позитивизма,
логического осмысления тех явлений,
которые были во второй половине XX века;
а марксизм проявляет постмодернистские
признаки своего развития в своей
бытийности в силу своей и исторической,
и реальной незавершенности с последующими
вынужденными деконструкциями по
отношению к самому себе. Для меня, поэтому
ближе линия не поиска того, что разделяет
марксизм и постмодернизм, а то, что их
объединяет.

 

Алексей
Кожевников,
кандидат
исторических наук

И
еврокоммунизм, и размывание
социал-демократии, пролетарской базы
как базы для марксистских партий и, с
другой стороны, опыт Советского Союза
 — как следствие появилось несколько
направлений и своеобразных реакций на
этот процесс и, на мой взгляд, одной из
этих реакций явился постмодернизм,
который только усугублялся с развитием
технологий.

Борис
Федорович Славин,
доктор
философских наук, профессор, Горбачев
фонд

Как я
понимаю идеологию постмодернизма,
точнее, постмодернистское мировоззрение.
Конечно, я считаю его идейным течением
эпохи зарождения глобального капитализма
и крушения советской модели реального
социализма. Классический капитализм
эпохи модерна рухнул, социализм в его
тоталитарной, сталинской версии тоже
«приказал долго жить». Одним словом,
«все смешалась» и «перевернулось» в
новом глобальном доме. Это смешение и
переворачивание породило соответствующую
идеологию: ею и стал постмодернизм. В
этом смысле постмодернизм есть реакция
на современный капитализм, где разрушены
границы добра и зла, истины и заблуждения,
прекрасного и безобразного.

 

Григорий
Анатольевич Хакимов,
аспирант
Института философии РАН

Постмодернизм
 — это, конечно, не методология, он гораздо
шире в смысловом значении. Он затрагивает
и сферу познания, ориентируя исследователя
на методологический синкретизм,
эклектизм, диалог с другими концепциями,
тем самым усложняя сам познавательный
процесс. На примере миросистемного
анализа видно, что постмодернизм помогает
современным исследовательским подходам
разнопланово и объективно понять
социальную реальность, избегая тем
самым крайности и ограниченности многих
социальных теорий эпохи модерна.

А.В. Бузгалин:
Давайте, я вначале сформулирую проблемы,
которые очень важны.

Первая
проблема
 — это вопрос о
постмодернизме как методологии, можно
ли говорить, что у постмодернизма есть
некая методология
как в
социальных науках, или так
говорить нельзя
. Я
не уверен, что это корректная постановка
вопроса; но с постмодернизмом как я
покажу дальше сложно, чтобы что-то было
корректно. Потому что такое течение,
которое позиционирует себя как
принципиально деконструктивное и в
этой связи не все так просто.

Вторая
проблема:
 — можно
ли говорить о неких границах постмодернизма,

если ты признаешь, говоришь и делаешь
вот это, то ты — постмодернист, а если
ты думаешь, говоришь или делаешь иначе,
то ты не постмодернист. Скажем, можно
ли отличить ортодоксального марксиста
от постмодерниста и если да, то по какому
критерию, или нет. По постмодернистскому
критерию их различать нельзя. Но Вы
меня, наверное, опровергните (обращается
к Алексею Пензину).

А.А.
Пензин:
Это мне напоминает,
как казанские милиционеры очень хорошо
различают приезжих, мне рассказывали
социологи по результатам одного
исследования: у них невероятно
натренированный глаз, на уровне интуиции.

А.В.
Бузгалин:
Продолжим; я
формулирую вопрос, а потом Вы ответите,
как считаете нужным. Итак, Фуко -
постмодернист, Делез — постмодернист.
А Хардт и Негри — постмодернисты? Вот
видите, здесь уже не все так просто. А
Жижек — постмодернист? Совсем не просто.
Где граница?

Третья
проблема
: можно
ли говорить о каких-либо содержательных
границах постмодернизма, не критериях,
а границах
? Или такие
вопросы в принципе задавать нельзя?

Четвертая:
есть ли какие-то связи между
общественной практикой и постмодернизмом,
и общественной практикой и не-постмодернизмом
?
Скажем, в экономической теории существуют
довольно четкие связки между экономполитикой
и некоторой экономической теорией: есть
теория монетаризма и соответствующая
экономполитика; есть теория марксизма
и есть соответствующая экономполитика.
Существует ли такое с постмодернизмом
и не-постмодернизмом? Или этого нет?

И,
наконец, последняя, пятая проблема:

насколько продуктивен
постмодернизм в методологическом плане
?
De
facto,
даже если постмодернизм не хочет считать
себя некоторой методологией по факту,
но он таковым является.

Теперь
некоторые тезисы моего выступления. Я
подготовил большой текст, его рассылали.
Некоторые его читали, когда мы собирались
на семинаре нашего института «Социализм
XXI».
В тексте дана попытка показать, что есть
ключевые слова, выражения постмодернизма,
которые задают его специфику. Последнее,
вообще-то не подходит для постмодернизма,
но, тем не менее, я буду говорить о
постмодернизме на своем языке.

Первое
и, на мой взгляд, главное понятие
постмодернизма — симулякр.
Из него растет все остальное. Дело в
том, что постмодернизм, на мой взгляд,
появляется тогда, когда господствующими
становятся символы превращенных форм.
Приведу пример: рынок — это мир
превращенных форм, когда людям кажется,
что ими правят деньги, хотя деньги на
самом деле правят людьми. Людям кажется
то, что есть на самом деле (Маркс): они
на самом деле люди вступают в такие
общественные отношения, где господствует
денежный фетишизм, создающий кажимость,
скрывающую сущность (то, что действительные
субъекты истории — люди, а не бумажки-деньги
или некий металл-золото). Симулякр -
это нечто большее — это симулирование
кажимости. В нашем примере — это уже не
деньги, а некий символ денег, симуляция
денег (в экономике — фиктивный виртуальный
финансовый капитал).

Финансовый
кризис очень хорошо показал эту
зависимость, обнаружив, что фиктивные
ценные бумаги — это как бы деньги,
симулякры денег, которые очень легко
превращаются в не-деньги, в фикцию в
условиях кризиса.

То
же самое можно сказать об искусстве.
Так, глядя на эту стену нельзя сказать,
что это произведение искусства. Но если
этот кусочек стены выставить в выставочном
зале и сказать, что это инсталляция,
обозначающая бесплодность Комитета по
образованию и науке, то все будут знать,
что это — произведение искусства. Ибо
это — не стена, а нечто, преобразованное
постмодернистом в инсталляцию и
являющееся, по их мнению, художественным
произведением. Что самое интересное,
современным общественным сознанием
это как раз и воспринимается как некое
«продвинутое» искусство.

А.А.
Пензин:
Можно еще писсуар
у стены поставить. Я имею в виду, что
писсуар Дюшана — это все-таки эпоха
модерна.

А.
В. Бузгалин:
Можно. На
самом деле этот мир символов превращенных
форм рождает тезис о симулякрах как
одного из ключевого конструкта
постмодернизма.

А.И.
Колганов:
Гораздо более
по-постмодернистски было бы выставить
этот кусок стены в выставочной галерее
и заявить, что он никаким произведением
искусства не является и ничего не
символизирует.

А.В.
Бузгалин:
Это наполовину
смешно, но за этим скрывается очень
важная вещь — отсутствие определенности
вводится в принцип и — как
бы
-превращается в принцип
характеристик тех или иных феноменов.
Это не случайно. Как бы
 — это фиксация того, что так устроен
мир: в нем все «как бы»,
неустойчиво-неуверенно-неопределенно,
вроде бы всерьез, а возможно — розыгрыш,
может быть реалия, а может - мистификация.

Итак,
мой первый тезис
 — это фиксация того, что постмодернизм
есть некритическая фиксация того, что
сей мир есть мир симулякров. Я бы сказал
даже жестче: это капитуляция перед
символами превращенных форм.

Оговорюсь:
левое крыло постмодернистов (Бодрийяр,
Жижек) могут не только фиксировать
господство симулякров, но и изобличать
их. Впрочем, и они возводят это изобличение
в самоцель. В дальнейшем из этого растет
деконструкция, ведущая к десубъективации
и ничто (то ли самоубийству, то ли
деконструктивному бунту, более всего
напоминающему самоубийство). В этом
принципиальное отличие постмодернизма
от диалектической критики, из которой
растет снятие, ведущее к становлению
нового качества (революция как
разрушение-созидание), т.е. развитию.

Мы
немного забежали вперед. Вслед за
симулякрами идет следующий — второй
 — шаг
, когда выясняется,
что в этом мире нет четких структур, нет
векторов развития, нет критериев
прогресса. Впрочем, сказанное — еще
до-постмодернистская, пре-постмодернистская
постановка вопроса. Собственно
постмодернистские конструкты -
детерриализация и децентрация. Все
теряет землю и основание, все теряет
центрацию и структуру. И только как
таковое может и должно быть воспринято.

Опять-таки,
нельзя не видеть, что у этого конструкта
есть объективные реальные основания:
переход от жестких, иерархических
структур к сетевым, или вообще к
бесструктурным, аморфным образованиям.
Весь вопрос в том, есть ли у этих структур
системное качество, границы, некоторые
характеристики и т.д. У Хардта и Негри
эта методология получает социо-политическое
воплощение в конструктах «империя» и
«множество». Они принципиально
без-структурны, или а-структурны. На
самом же деле та же «империя» (система
современных форм глобальной гегемонии
корпоративного капитала) — это достаточно
структурное образование. Анализ этого
образования четко показывает, что оно
отнюдь не аморфно, что у него есть не
только голова, ноги и руки, но и вполне
зримый и ощутимый «кулак»: как только
дело доходит до реальных
общественно-политических столкновений,
то сразу появляются армия и флот НАТО.
И никакой постмодернистской детерриализации.
Все очень определенно и конкретно -
выжженная ракетами и бомбами земля.

Третий
шаг
 — деконструкция как
принципиальная установка, как уход даже
от текста, как слишком определенных
образований, к разрушению, к уходу в
щель. В принципе, на мой взгляд, это
целостное отображение того, каким
становится (хотя еще не стал) поздний
капитализм, его социальная, экономическая,
политическая, культурная жизнь.

Далее.
О нескольких реакциях постмодернизма,
я бы сказал, бытового, постмодернизма
тех, кто себя никак методологически не
квалифицирует. Я с этим встречался, в
частности, в среде доцентов американских
периферийных вузов. Такой доцент, как
правило, просто знает, что в искусстве
испражнения
собачки, представленные на выставке
как некий артефакт и
картины Рембрандта -
равноценны; причем буквально, а не
фигурально. Что говорить о том, что есть
«красивое» и «некрасивое» — нельзя.
Подобные оценки - прошлое.

Л.А.
Булавка:
Это
на языке постмодернизма называется
синдромом тоталитарного сознания.

А.В.
Бузгалин:
В данном случае
я говорю о проявлениях вульгарного,
бытового постмодернизма. То же самое
касается и многих других сфер, например,
экономических парадигм: раз есть
деконструкция, то больших нарративов
нет. Соответственно, говорить о
том, что прав марксизм
или монетаризм, нельзя; выяснять, кто
прав, нельзя; выяснять критерии прогресса
 — нельзя. Именно в таком мире живет этот
доцент, именно так принимает он окружающее
и сам на такое же бытие ориентирует и
студентов, и коллег, воспроизводя в
расширенном масштабе постмодернистскую
систему не-ценностей, безразличия.

Эта
система не-ценностей у него присутствует
жестко. За одним, впрочем, исключением:
его бытия как агента рынка: здесь у него
появляется даже не ценность, а жесткий
экономический интерес — как можно
дороже продать свою способность создавать
символ товара «знания». (Подчеркну: в
большинстве случаев он производит не
знания, не товар «знания», а символ
товара «знания»; он обозначает себя как
преподаватель микро- или макро-экономики
в колледже, считая, что эта микро- или
макро-экономика является полезным
товаром для менеджеров). И здесь
методологическое безразличие и
деконструкция прекрасно соединяются
с денежным фетишизмом в сфере производства
товаров-симулякров.

Это
бытовой постмодернизм.
При всей его поверхностности, он очень
опасен, потому что консервирует одну
из самых тотальных форм современного
рынка.

Философский
постмодернизм
иной. Он
рефлексирует все это, подвергает
разрушению, но не создает альтернатив,
как бы показывая,
что так и должно быть. Так устроен этот
мир.

В
этом философском постмодернизме есть
две стороны. Одна, на мой взгляд,
позитивная: Рассуждая о разрушении,
оперируя симулякрами, последовательно
проводя идеи деконструкции, заменяя
теории концептами, проповедуя отказ от
больших нарративов и т.п.,
постмодернисты-философы указывают на
то, что реально происходит в этом мире.
Они на философском языке «выбалтывают»
страшную тайну симулякров превращенных
форм позднего капитализма. Если суметь
расшифровать этот постмодернистский
текст-тайнопись, если продраться через
завесу символов, призванных симулировать
видимость, которая — в свою очередь -
скрывает и деформирует сущность и дойти
«до самой сути» (напомню: постмодернизму
претит даже намек на ее существование),
то……то получится очень важная для
понимания сегодняшней реальности карита
многократного «превращения» содержания
в неадекватные ему, маскирующие его
формы, а этих превращенных форм в
симулирующие их символы. И то, что они
фиксируют эту иллюзию превращенных
форм в генерализованном виде, по-моему,
очень ценно. Просто этим иллюзиям нельзя
верить, точно так же как нельзя верить
человеку, который говорит, что счастье
 — это даже не деньги, а высший
профессионализм финансовых брокеров.
Он говорит это искренне, в современном
мире это так и есть (во всяком случае,
пока нет кризиса), но верить ему нельзя.

Но
философский постмодернизм имеет и
негативную сторону. Во-первых,
он как течение (не его представители!)
скучен. Дело в том, что он просто фиксирует
описанные выше реалии, хотя читать его
произведения порой очень занимательно.
Как разгадывать кроссворд: копаться в
тексте, искать смысл, понимать насколько
ты — или автор? — глуп, ибо толком ничего
определенного не можешь найти и лишь к
концу текста догадаться, что именно
ради этой неопределенности и
не-недо-понимания
этот текст (а может и не-текст…)
писался, но не сотворялся (ибо творчества
нет как и субъекта), представляя из себя
всего лишь расшифровку-толкование-деконструкцию
других текстов. Но сам по себе постмодернизм
оказывается на самом деле скучен. Потому
что из этого ничего не вытекает.

Во-вторых,
он не-креативен.
Не авторы, а течение. Если под творчеством
понимать созидание чего-то, то он не
креативен, а если под творчеством
понимать что-то другое, то он не
созидателен.

Л.А.
Булавка:
А разрушение
как творческий акт?

А.В.
Бузгалин:
Нет, этого то
же нет. Деконструкция — это даже не
разрушение как артикулированное
отрицание; это не «анти», это «а». В этом
смысле постмодернизм позиционирует
не-созидательность. На мой взгляд, это
не столь безобидно. Почему? Потому что
из этого следует следующий шаг:
постмодернизм является очень удобной
философской доктриной для
интеллектуала-Обломова XXI
века. Но если Обломов жил в очень удобном,
добром, мягком мире с Захаром, который
понимал его душу и ублажал барина,
гарантируя тому долгий сон и вкусный
суп с мясом, то у постмодернизма Захара
нет. Постмодерниста никто не любит, и
он никого не любит. Вообще Добро, Истина
и Красота под запретом (на самом деле
они любят, или хотят любить; но философски
это — под запретом).

В
таком мире все не комфортно-вкусно, но
конформно-безразлично, превратно,
имиджево, Истины нет; философские большие
нарративы деконструированы; структур
нет (все детерриаризовано); оснований
тоже нет. Единственно, на что я могу
надеяться — это получать побольше денег
(бумаги?) за продажу-проповедь «этого».
Так что когда постмодернист подписывает
договор о гонораре за свою книгу, то в
этом акте он очень даже «терририаризирован»,
конструктивен, несимулятивен,
структурирован. Впрочем, и это то же
имеет свое оправдание, потому что это
происходит как бы. В
философии постмодернизма про это
 — про зарплату, гонорары и т.п. — говорить
нельзя: я ни разу не встречал разговоры
на эту тему (исключение составляет левый
постмодернизм).

Такой
«обычный» постмодернизм сер именно в
силу своего конформизма. Конформизм же
de
facto
становится философской основой для
узаконения status
quo
и тотальной власти рынка.

Потом
появляется левый постмодернист,
выходящий за границы постмодернизма.
Тот же Бодрийяр, критикующий симулякры.
Или Славой Жижек, который даже Ленина
любит (в чем-то). Или доходящие почти что
до коммунизма Хардт и Негри. Или несколько
менее малоизвестные постмодернисты,
работающие в области экономической
теории.

Все
они так или иначе говорят этому миру,
что он плох, то есть делают некий вывод,
который не делают большинство
постмодернистов. Они не только фиксируют
симулякры и т.п., но и говорят: это -
плохо. Иногда у них даже вводятся
оппозиции: против империи восстает
множество, а симулякр оказывается
объектом критики; иногда дело доходит
даже до того, что неявно появляются
некие размышления о прогрессе.

Но
в той мере, в какой левый
постмодернизм
делает эти
шаги, он начинает подрывать
свои методологические основы
.
У его авторов появляются развитие и
вектор этого развития; появляются
прогресс и критерий прогресса. Еще шаг
 — и у него появится некоторый большой
нарратив, в рамках которого он сможет
соизмерить Добро и Зло, империю и
множество, «левое» и «правое», Ленина
и его оппонентов из Второго Интернационала.

У
него неявно складывается некоторая
позиция и в результате в политическом
выборе левый постмодернист будет за
кого-то голосовать, а за кого-то нет;
более того, выступая в СМИ, он четко
скажет, что война в Ираке должна была
быть остановлена.

Так
возникает очень интересная коллизия
между философией постмодернизма и
идейной позицией ее левого адепта. Из
этой коллизии возможен только один
выход: соединяя левую позицию прогресса
и постмодернистскую методологию
деконструкции и децентрации уйти в
некий осовремененный вариант анархистского
действия. Так возникает странная смесь
сетевого, виртуального анархизма и
постмодернистской методологии. Это
характерно для Хардта и Негри, которые
выросли из автономизма, это характерно
для большинства постмодернистских
леваков-практиков (не философов). И это
отчасти согласуется с тем, какие выводы
делают из чтения левых постмодернистов
политические деятели.

Так
встает очень интересный вопрос: почему
из теории Маркса выросли Плеханов и
Ленин, Сталин и Троцкий, а из постмодернизма
растут совсем иные, и то же очень разные
политические течения: от весьма умеренной
социал-демократии до радикального
анархизма. Но этим вопросом мы сейчас
не будем задаваться.

Суммирую:
даже если брать самый интересный для
нас левый постмодернизм, то и в нем есть
больные моменты. Такой постмодернист
все равно будет вынужден идти либо в
ту, либо другую сторону. Практически
так всегда и происходит.

Первый
путь: левый постмодернист застывает в
положении интеллектуала-конформиста,
имеющего только один признак левизны
и только одно утешение — то, что в кругу
друзей он квалифицирует себя как левый.
Такой философствующий социолог,
экономист, культуролог, искусствовед,
бывший по молодости левым активистом,
войдя в зрелый возраст и получив хорошую
работу как бы говорит себе и окружающим:
«Я пребываю в этом состоянии, потому
что таково положение вещей; да, я вижу,
что мир устроен плохо, но структурное
действие неправомерно и поэтому
единственное, что я могу сделать — это
отразить на адекватном языке сию
„плохость». И этого достаточно, поскольку
выход в действие — это уже полное
разрушение постмодернизма, если только
это не спонтанный, аморфный, децентрованный,
неструктурированный процесс. И еще -
это действие должно происходить в сфере
текста, а лучше — номад, то есть неких
представлений о тексте, как бы текстов,
взятых в некотором контексте и подвергнутых
деконструкции. И эта деконструкция как
бы текстов и есть моя борьба, моя
деятельность как левого активиста. В
самом деле, если вы деконструируете
текст, который можно считать символом
мира отчуждения, то вы уже левый!»

По
сути дела, это самоутешение, интеллектуальная
находка для левого экс-активиста, который
ничего не хочет делать как сторонник
социального обновления, но не забывает
продавать свой квазитовар на рынке
интеллектуальных услуг.

Второй
путь: путь идеологического оправдания
деконструктивного социального действия.
Но это уже проблемы политики и об этом
я говорю в других аудиториях.

На
этом я закончу, позволив себе только
прокомментировать одну Вашу тезу
(Обращается к А.А. Пензину).
Вы сказали, что «Фуко и Делез для
современных левых играют в чем-то туже
роль, что Гегель сыграл для Маркса». У
меня есть два возражения. Первое: я не
вижу Маркса, который бы вырос из Фуко и
Делеза, хотя, возможно, для Вас это Хардт
и Негри. Второе: в какую сторону уйдет,
выросший из Фуко и Делеза, новый Маркс,
как это прогнозировать? Как из Гегеля
вырос Маркс понять можно, и не только
ретроспективно, из Гегеля вырастало
определенное направление. А из Фуко и
Делеза? У нас есть очень много тех, кто
в постмодернизм играет, то есть берется
модная постмодернистская методология,
чтобы не казаться старомодным, а выводы
из этого делаются либо прежние, либо не
делаются вообще. Очень часто происходит
заигрывание с постмодернизмом. И здесь
нужно различить две тенденции. Первая:
игра в постмодернизм исключительно из
тактических целей. Иногда ее ведут
бессознательно, но в ряде случаев этот
самообман превращается в вырождение,
его субъекты забывают, с чего и ради
чего начали эту игру и, подчиняясь
принятым первоначально как всего лишь
дань моде, правилам игры, заигрываются
и перестают быть левыми, уходят от
левизны. Иные при этом еще продолжают
использовать левую обвертку для того,
чтобы подсунуть совершенно другую
конфетку.

А.А.
Пензин:
Я хотел сказать
Александру Бузгалину и Людмиле Булавке
спасибо и теплые слова за это приглашение.
К сожалению, не пришел Влад Софронов,
который написал в свое время очень злую
статью «Пошли пузыри» о «русском
постмодернизме». Надеюсь, в следующий
раз получится. Я бы хотел начать с того,
что нужно очень точно оперировать
словами. Я бы не хотел принимать Вашу
альтернативу: постмодернизм — «за» или
«против». Мне кажется, важно разобраться
с самим термином. Причем, я бы был скромнее
в том смысле, что здесь надо начать с
нашего локального контекста и понять,
как функционирует это слово здесь. Потом
можно обратиться к далеким звездам,
космическим орбитам вроде Жижека, Негри,
Хардта и т.д. Важно понять само происхождение
термина, не только в смысле идеологическом,
 — Вы вполне резонно говорили, что
постмодернизм есть идеология, это некая
превращенная форма капиталистической
действительности. Но мы можем отслеживать
функционирование этого слова не только
в идеологическом контексте, но и в
контексте внутрифилософском,
внутрикультурном, в контексте борьбы
различных интеллектуальных стратегий.
Мне кажется, что постмодернизм — это
изобретение американской академии,
которое было связано с рецепцией той
самой французской философии, авангардной,
на мой взгляд, и нескучной, которая
сформировалась где-то в 50-60-е гг. XX
в. Есть текст Лиотара «Состояние
постмодерна», это единственный из
французских философов, кто активно
использовал этот термин. Это использование
было связано с локальной задачей,
попыткой философа отрефлексировать
современное состояние знания. При этом
у него есть собственная теория
повествования, которую он применяет к
этой сфере, используя достижения
нарратологии. В Америке Фредрик Джеймисон
написал к этой книге предисловие — оно
вызвало большой резонанс.

А.
Кожевников:
Джеймисон
наполовину то же непостмодернист.

А.А.
Пензин:
Да. Потом был
эпизод, связанный с художественным
течением в архитектуре, и еще несколько
разных поводов. Таким образом, образовалась
смысловая формация, которая была очень
далеко от Фуко, Делеза и других имен,
которые обычно с этим некорректно
связывают. И уже в этой форме «постмодернизм»
был воспринят здесь, причем он получил
у нас, так скажем, либеральную рецепцию,
пройдя через это американское академическое
сито. Здесь он был воспринят в 1990-е гг.
либеральным культурным истеблишментом,
что меня возмущало. Он был языком «для
своих», вспомним того же Славу Курицына,
культурную журналистику того времени
и прочее. То есть, здесь «постмодернизм»
еще функционировал еще в другом смысле:
как некий постперестроечный язык
агрессивной либеральной культуры. Это
другой контекст, сообщества интеллектуалов,
которые хотели окончательно разрушить
СССР, все его старые структуры, и марксизм
для них — это уже это идеология, догматизм.
Наконец, сейчас в нашем контексте
образуется третья смысловая формация
вокруг слова постмодернизм. Не хотелось
бы пока делать обобщений. Приведу пример.
Недавно один мой хороший знакомый
написал диссертацию по молодому Марксу.
И его «прокатили», то есть в Петербурге
в совете. Он написал со ссылками на
«постмодернистских авторов», цитировал
Делеза. Для «постмодернистов» он был
слишком марксистом.

А.В.
Бузгалин:
Давайте его к
нам.

А.А.
Пензин:
Да, а для марксистов
он был слишком «постмодернистом». Т.е.
не получил одобрения ни от тех, ни от
других. Вот Вы говорили постмодернизм
 — это релятивизм, конформизм, подрывающий
основы научности и т.д. Отталкиваясь от
такого понимания, уже связанного с
местной ситуацией 2000-х гг., возникает
«антипостмодернистский» фронт. Т.е.
есть ужасные постмодернисты, которые
все разлагают, святого для них ничего
нет, что марксистская традиция, что
философская, причем много людей сейчас,
которые так считают. Разумеется,
диалектический момент, истину любой
критики можно найти. Но в этом поле, на
мой взгляд, действительно атакуются
интересные работы, как я только что
привел в пример диссертацию моего
знакомого. В этом смысле я против такого
понимания постмодернизма — я сейчас
говорю о локальном уровне, опять же.
Знаете, как Бродский однажды говорил,
«если Евтушенко против колхозов, то я
за!». Я считаю, что этот момент очень
важный в дискуссии о постмодернизме,
после этого вступления я бы еще поговорил
немного.

А.В.
Бузгалин:
Извините,
позволю себе только одну реплику. Я
довольно четко бы различил разные
течения внутри постмодернизма: одно -
левое, другое — mainstream.
Последние, если использовать вашу
классификацию, — это российские либералы
90-х гг., а ваш друг — это скорее Жижек,
которого мы любим и готовы защищать.

А.А.
Пензин:
Поэтому я бы
говорил о том, что, во-первых, постмодернизм,
то, что вы говорили, скорее продукт такой
американской рецепции, универсализации
этого понятия. Во-вторых, сами дебаты о
постмодернизме, которые захватывали в
основном англоязычный мир, прошли давно,
в 80-е начале 90-х гг. Я давно не встречал
дебаты о постмодернизме, а у нас эта
проблема жива как некая маска для
каких-то других проблем, которые беспокоят
консервативную интеллектуальную среду.

А.В.
Бузгалин:
Маска состоит
в том, чтобы отрицать постмодернизм?
Да?

А.А.
Пензин:
Нет. Маска состоит
в том, что под этим термином, который не
определен и под которым люди, часто не
зная работы Фуко, Делеза, понимают все
плохое против всего хорошего. Я против
такой позиции. Сошлюсь на опыт нашей
группы «Что делать?». Наши усилия, помимо
осмысления суровой реальности 2000-х гг.,
было связано с борьбой с таким либеральным
культурным истеблишментом, который
эксплуатировал еще по-своему этот
термин. Наконец, если обратиться к
западным дискуссиям о постмодернизме,
то там тоже разные позиции — некоторые
вообще не принимали этот термин, говоря
о том, что это достаточно разные авторы,
такие как Фуко, Делез, Бодрийар, чтобы
объединять их под шапкой постмодернизма;
другие, — если говорить о марксистах,
например, о Перри Андерсоне, — проделали
жесткую критическую работу в этой
области, против этой универсализации
термина в англоязычном академическом
мире. Потом была позиция Джеймисона,
который говорил, что все новации во
французской философии могут быть
интегрированы в марксистскую теорию
«позднего капитализма». Это позиция
мне отчасти близка — речь идет об
интеграции французской послевоенной
философии в марксистский контекст как
локальных инструментов, прежде всего
инструментов продвинутой критики
идеологии.

Если
взять критическую составляющую
постмодернизма, допустим, критику
идеализма, как у Деррида, там есть очень
много важных моментов, которые заостряют
критическое зрение, обращая внимания
на скрытые моменты работы текста; или
важность, как у Фуко, дисциплинарных
практик власти, которые связаны с
закабалением рабочего, наряду с собственно
экономическими практиками и отношениями.
Это некий важный дополняющий момент. Я
в этом случае говорю не о «постмодернизме»,
а о французской философии, предпочитаю
не употреблять в данном случае этот
термин.

Или
же Делез, в диалоге с которым марксист
Негри работал и использовал многие
понятия. Вы правильно совершенно сказали,
что во многом эти французские философы
предвосхитили реальность позднего
капитализма в связи с понятием
«множественности», сетевого характера
общества, это проговаривалось в этих
работах, то есть они были неким способом
фиксации тенденции, но только к этому
я бы их не сводил. Наконец, поскольку я
предпочел уйти от постмодернизма к теме
французской философии 70-80- х гг., мне
кажется, что здесь важно понимать, что
внутри марксизма — такого, казалось
бы, определенного и четкого в смысле
философских основоположений — всегда
была важная проблема, связанная с
философским background’ом
Маркса.

Маркс
традиционно воспринимался на фоне
Гегеля, как участник младогегельянского
движения, например, с которым он порвал
в «Немецкой идеологии» окончательно.
В этом направлении позже стали возникать
другие модели понимания Маркса. Если,
например, Вы обратитесь к Альтюссеру,
 — это несомненный марксист, — то для
него было важно отвоевать наследие
Маркса у «гуманистических» марксистов,
которые были связаны с идеей «гуманизма»
ранних гегельянских работ Маркса. Он
вообще говорил, что поздние работы
Маркса — это не Гегель, а скорее Спиноза,
если брать понятия субстанции, модуса
как средства понимания общественной
структуры, способа производства. Марксово
наследие действительно продолжает
провоцировать вопросы, потому что есть
очень много различных философских
моделей в нем. В этом смысле Альтюссер
реагировал на процесс, связанный с
критикой диалектики, начинавшийся во
французской философии с работ Делеза
о Ницше в 1960-е гг.. Хотя Делез, мне кажется,
больше реагировал на диаматовское
понимания диалектики, довольно
огрубленное, но в целом вся его критика
строилась вокруг того, что нужно уйти
от диалектического традиционного
мышления в пользу мышления, основанного
на принципе «различия», который ближе
передает устройство действительных
процессов.

Это
очень сложные вещи, приводящие к вопросам,
которые навряд ли можно здесь долго
обсуждать. Может быть, в следующий раз
можно поговорить о марксизме и философии,
о различных моделях, внутри которых он
существует.

Возвращаясь
к Вашей фразе, действительно, это
рискованные слова по поводу того, что
Фуко и Делеза для современного развития
левой мысли можно сравнивать с немецким
идеализмом в его значении для Маркса,
скорее, это были шуточные слова. Но, так
или иначе, просто отказываться от
философского развития 1960-70-х гг. и
сводить его к «симулякрам», по меньшей
мере, непродуктивно. Я думаю, что левые,
марксисты должны не забывать, что
существуют различные контекстные
употребления слово «постмодернизм», к
этому я отношусь не просто отрицательно;
я считаю, что эти контексты нужно целиком
критически редуцировать. А обращаться,
скорее, к философским проблемам, которые
связаны с Марксом и современной
философией.

Еще
это связано с тем, что, к сожалению, здесь
в силу либеральной деполитизированной
рецепции французской мысли 60-70-х гг.
был потерян сам политический контекст
этой философии, потому что и Фуко, и
Делез, и даже пресловутый Бодрийар -
все они были гошистами, левыми. Они
активно участвовали в различных
политических практиках: Фуко в 1970-х гг.
участвовал в 1000 инициатив, связанных с
протестной активностью, общался с
маоистами; и Делез то же самое. Бодрийар
начинал как переводчик работ Брехта.
Все эти люди на фоне тех клише, которые
формировались у нас в 1990-е гг., почему-то
превращаются в некую новую «метафизику»,
или, как сейчас, напротив, в «философию
релятивизма» и т.д. У Фуко была вполне
предметная полемика с марксизмом,
особенно после того, как наш национальный
«духовный лидер» господин Солженицын
выпустил свои книги о ГУЛАГе, которые
стали известны в 60-70-е гг. во Франции.
Там, конечно, они вызвали полемику.
Разумеется, был и протест против
французской сталинистской компартии,
из которой Фуко вышел. Там были очень
сложные отношения, и нужно понимать,
что и Делез, и Бодрийар, и Фуко — это
левая французская культура, которая
здесь малоизвестна. Фуко, допустим, мог
полемизировать со сталинистскими
марксистами, поздний Фуко опять
обнаруживает свой интерес к проблематике
марксизма, есть даже тематический
сборник интервью с ним об этом.

Итак,
мой первый тезис о том, что это слово
(постмодернизм) функционирует в разных
контекстах, и их нужно различать и в
международном, и в локальном контекстах.
Второе, о чем я говорил: существует
внутренняя проблематика марксизма,
поиски философских оснований марксизма;
они шли в диалоге с различными философиями
и, в том числе, с теми, что представляет
собой современную французская мысль.

А.В.
Бузгалин:
Позволю себе
еще одну реплику. Боюсь, что очень плохо
услышалась одно из основных моих
положений. Я подчеркивал, что есть
«мейнстримовский» постмодернизм,
который реально охватил сегодня мир; и
есть его левые родоначальники, и его
левые продолжатели. Я позволю себе в
качестве провокации некую тезу: все это
немного напоминает соотношение между
работами Маркса и выросшими из них
троцкистами, социал-демократами и
сталинистами. У марксистов вполне
хватило смелости и ума

сказать:
«Есть Маркс, а есть господствующий в
Советском Союзе марксизм-ленинизм
сталинского образца. Это две очень
большие разницы, и мы можем объяснить
почему и как из Маркса вырос
марсксизм-ленинизм сталинского образца».
Мне кажется, из Фуко и Делеза (Бодрийара
в меньшей степени) раннего Дерриды (не
Дериды, писавшего «Призрак Маркса»),
вырос постмодернистский либерализм,
как из марксизма вырос сталинистский
марксизм.

А.А.
Пензин:
Скорее это
называют «постмарксизмом».

А.В.
Бузгалин:
Есть практикующий
постмодернизм, потому что очень многие
положения французской философии вошли
в практику и превратились в некую
действующую методологию.

А.А.
Пензин:
Допустим, но в
каком виде эту практику критиковать?
Опять через диалектику, Гегеля?

А.В.
Бузгалин:
За что ее
критиковал Делез, ведь он критикует
практику Сталина, а не тексты Гегеля.

А.А.
Пензин:
Да, безусловно.

А.В.
Бузгалин:
Мы критикуем
практику постмодернизма, и важно в чем
эта практика отлична принципиально.

А.А.
Пензин:
Это довольно
сложно. Как, через какие признаки можно
выделит эту практику?

А.В.
Бузгалин:
Я их назвал, я
их могу показать в работах любого
постмодернизма в социологии, в экономике.

А.А.
Пензин:
На каком языке
Вы их сформулируете? На языке здравого
смысла?

А.В.
Бузгалин:
На их же языке.

А.А.
Пензин:
Но тогда не совсем
понятно, как здесь может возникнуть
необходимая критическая дистанция.

А.В.
Бузгалин:
Коллеги, мы
проговорили как проговорили.

А.
Кожевников:
Уважаемые
коллеги, мне достаточно трудно как
историку использовать прозвучавший
понятийный аппарат. О постмодернизме
я услышал из Ваших уст, хотя, разумеется,
данное понятие фигурирует в литературе.
В моем представлении это процесс
объективный, но сам постмодернизм
является, грубо говоря, в разных его
проявлениях результатом буржуазной
сырости. Кризис марксисткой идеологии,
о котором писали и в 60-е гг., понятно, чем
он был порожден: научно-техническими
революциями конца 50-х гг.; расширением
среднего класса. Отсюда, и еврокоммунизм,
размывание социал-демократии, пролетарской
базы как базы для марксистских партий
и, с другой стороны, опыт Советского
Союза. Поэтому появилось несколько
направлений и своеобразных реакций на
этот процесс и, на мой взгляд, одной из
этих реакций явился постмодернизм,
который только усугублялся с развитием
технологий, социальной структуры именно
на Западе, прежде всего в США. Это взгляд
историка, я не смогу большего здесь
добавить.

А.В.
Бузгалин:
Тут прозвучала
реплика, Станислав Маркелов, пожалуйста.

Станислав
Юрьевич Маркелов:

Начитавшись постмодернистов,
и Вы уже превратитесь в классического
постмодерниста.

А.А.
Пензин:
А Вы можете не
использовать слово «постмодернизм»?

С.
Ю Маркелов:
Давайте я
попытаюсь. По юридической практике
юристы любят прикрываться авторитетными
цитатами — и я начну со смысловой цитаты.
По одной причине этого автора очень
сложно цитировать: «Синтез не является
показателем роста знания, наоборот, это
является показателем упадка, так как
синтез приводит к потере анализа». Я
процитировал Иммануила Канта его
«Критику чистого разума». Сделал это
специально, потому что бунт XVIII
 — начала XIX
вв. во многом был бунтом против того,
что мы сейчас пытаемся назвать
постмодернизмом. Потому что поздняя
теология католицизма, главенствовавшая
тогда в Европе, имела очень много схожих
признаков. Это отрыв синтекса от
контекста; отрыв формальной теологии
от любой реальности; это запрет на
анализ, любые научные дискуссии, которые
специально выводились из предела
применительной практики. Знаменитый
спор: сколько чертей можно уместить на
конце иглы вошел в сферу философских
анекдотов. Самое главное — это,
действительно, отрыв сферы идеологии,
теологии от реального применения
религиозных, иных сил, то есть применения
их выводов к практике, то есть в догмы
позднего католицизма можно было вводить
все что угодно. Главное, чтобы ты платил
индульгенцию и десятину церкви. Это не
оспаривается, это является жестко
обязательным. А что эти догмы могут
извращаться, что если хочешь опираешься
на Августина, Фому Аквинского, Николая
Кузанского — это тебе все прощается,
ты платишь десятину, читаешь папу
Римского и платишь за индульгенцию.
Больше ничего не надо. Интересный
вариант, что сейчас как некое революционное
новаторское течение представляет тот
самый постмодернизм, а анализ, выступавший
тогда в XVIII-XIX
вв. под напором свободной мысли, становится
элементом традиционализма и некой
ортодоксии. Почему это происходит то
же очень легко определить: дело в том,
что это течение имеет такие манки-приманки,
которые очень привлекательны для любого
исследования. Во-первых, они создают
иллюзию индивидуализма: ты можешь водить
в созданные амады чуть ли не в само
содержание; тебе не нужно его вписываться
в имеющийся контекст, в имеющуюся
практику. Во-вторых, это очень важно,
создавая теоретические посылы, тебе не
нужно соотносить их с тем, что происходит
на самом деле, оправдывать свою идейную
конструкцию реальностью. Это всегда
сложно для исследователя, особенно для
исследователя, оперирующего абстрактными
категориями. Обычно люди делятся на
практиков и теоретиков, те, кто это
совмещает, это редкие люди. Постмодернизм
создает такой посыл, что ты можешь жить
в сфере языка, очень слабо обращая
внимания на улицу, или полностью разделяя
эти сферы, не соотнося их между собой.
В-третьих, постмодернизм создает иллюзию
всеядности, всеобъемлемости: ты можешь
включать в эту структуру релятивизма,
где все одинаково, что произведение
Рембрандта, что собаки, не изучая ни
Рембрандта, ни собаки. В реальности я
бы хотел повернуть дискуссию: на что
купились очень многие левые идеологи?
Дело в том, что релятивизм в принципе
лежит в основе любых левых знаний. Не
важно — марксистское направление или
немарксистское. Это потому что они
выросли из идеи равенства любых подходов,
любых ценностей, категорий. Постмодернистский
релятивизм, равенства всех категорий,
он создает спекуляцию из этого, эти
категории не надо изучать, ты сам
признаешь изначально, что они одинаковые,
это не надо изучать. Значит, этот мир
можно сделать всеобъемлющим для любой
отрасли знания, нет дисциплинарных
категорий. Естественно, это создает
потрясающие методологические возможности.
Другое дело, что они не приводят к никаким
выводам, но этим можно заниматься всю
жизнь, действительно, как разгадывая
кроссворды. Это процесс бесконечный,
когда разгадываешь, ты никого вывода
из этого не получишь, кроме того, что
есть общая эрудиция. Можно гадать дальше,
этих кроссвордов тысяча, а если их
создаешь сам, то это процесс вечный.
Получается: постмодернистская диалектика,
а здесь есть большой серьезный ответ,
на который хотел бы обратить внимание:
«А Вы уверены, что современный марксистский
постмодернизм — это есть контрапункта?»
Я в это не верю. Если Вы посмотрите, Вы
сейчас упомянули корифеев постмодернизма,
но сколько из них даже по формальным
показателям относило себя к марксистскому
лагерю? Очень много, Вы правильно
упомянули Францию как mainstream
в левом движении, именно данного
направления. Французская философская
школа во второй половине XX
века считалась доминирующей,
а почему это произошло? Вторая половина
XX в.
создала проклятые вопросы для идеологии
марксизма, есть просто марксистские
прогнозы, идейные выкладки, которые не
оправдывались реальностью. Нужны были
какие-то запасные пути: запасные пути
дали постмодернизму, используя эти
запасные пути, многие идеологи марксизма
уходили на «тыловые рельсы», спасали
свои идеи, применяя эту методологию. Я
не уверен, что распространение левого
марксизма связано с теми посылами, о
которых Александр Владимирович говорил,
потому что тенденция подстроиться под
реальность, это не обоснование, это
отмазка. Нужно оправдаться, подстраиваться
под реальность, потому что все вокруг
так говорят. Почему-то марксисты могли
противостоять разным идейным школам
XIX
века, а сейчас никак не получается. За
это их «в тюрьму посадят», если они не
будут говорить на постмодернистском
языке. Мне в это не верится, в конце
концов, сталинисты этого не используют.
Их, правда, никто не любит. Я заканчиваю.
Единственный вопрос: «Есть ли этот фронт
противоставления между марксизмом и
постмодернизмом?» Где эта линия фронта,
я ее не вижу.

А.В.
Бузгалин:
Сейчас Дмитрий
на очереди.

Д.В.
Черный:
Я — литератор,
сбежавший от постмодернизма в радикальный
реализм, и абсолютно не имевший никакого
представления о марксизме до этого
бегства. К моему стыду, сбежал я от мною
не очень-то теоретически познанного
(но в практике, в литературе набившего
оскомину) постмодерна к марксизму,
который более или менее постиг уже не
как литератор, а как политик. Говорить
об этом бегстве буду в контексте
современного искусства — надеюсь, это
не покажется скучным.

На
рубеже миллениума для меня вопросом
жизни и смерти художественного слова
было решение проблемы постмодерна
именно в идеологической плоскости.
Попытаюсь объяснить это, говоря о
современной поэзии. В ней в 1990-х само
появление нового стиля, проявление
индивидуальности было заранее осмеяно
постмодерном с его компиляциями и
цитатничеством. Все это процветало в
девяностых, например, к кругу авторов
журнала «Вавилон». Были и свои кумиры.
Минимализм Всеволода Некрасова — вот
постмодернистский итог неофициальной
поэзии, с корнями, уползающими в почву
«оттепели», задолго до восьмидесятых.
Но даже в минимализме — издевка над
стараниями соцреализма. И я нашел за
этой ухмылкой бегство от реальности,
последовавшее мгновенно за контрреволюцией,
то есть типичную либеральную «логическую»
последовательность.

Поскольку
постмодернизм у нас в 90-е гг. развивался
совершенно в очевидном либеральном
идеологическом контексте, отсюда, я
думаю, правомерны упреки не столько к
самим французским классикам постмодерна,
сколько к их трактовщикам, адаптировавшим
приемы постмодерна к постсоветским
запросам дезориентированного общественного
сознания. На самом деле были очень тонкие
дискуссии о том, насколько были левыми
уходящие от марксизма постмодернисты,
и самое главное — насколько критерий
практики подтверждал эту новую запасную
теорию. Хотя эта мысль, на мой взгляд,
не нова — насчет того, что от ортодоксального
марксизма европейская интеллигенция
убегала именно потому, что постиндустриальная
практика полностью исчерпала объяснительные
принципы марксизма в конце XX
века.

Во
второй половине века возникли уже
ответвления марксизма и, наконец,
возникли постмодернизм, структурализм,
семантика. Но в России 90-х годов, отражаясь
лишь потом в отечественном искусстве,
уже отчасти отразившийся ранее и в
пропаганде, постмодернизм поставил
ребром проблему мировоззрения прежде
всего. И ребро это — политическое. То
есть современный постмодерн у нас в
литературе возникал как некий критический
постмодерн — стиль, критикующий в
основном реальность советского прошлого,
как антиреализм в этом смысле. Тот же
самый политически ангажированный
журналист и поэт Курицын, которого
сегодня уже вспоминали, был пророком
Пелевина — в том смысле, что он предисловия
к его романам писал. А Пелевин до этого
крапал политически недвусмысленные
статейки по либеральным журналам, с
названиями вроде «Плюс зомбификация
всей страны», зарабатывая имидж и набирая
таким образом первичную аудиторию. Ясно
ведь, на чью мельницу льется водичка?
Более того, сам по себе Пелевин (которого
очень любит, например, Кагарлицкий и
какая-то часть левых теоретиков, считая,
что он нисколько не буржуазен, нелиберален),
скорее всего, куда хитрее этого
политического измерения теперь.

Тем
не менее, для меня, как для поэта, ищущего
собственные пути стиля в создавшейся
накануне миллениума обстановке, был
жизненно важным вопрос — как относиться
к постмодерну именно идеологизированному,
являющемуся любимейшим инструментом
правящего класса. Вот тут-то я и буду
переходить в марксистскому тезаурусу.

К
чему я пришел, критикуя постмодерн в
Манифесте радикального реализма в
двухтысячном году? Понимая, что на момент
наступления миллениума в конкретной
литературной обстановке, все это
прозвучит как бы в пустоту, я тем не
менее призвал отбирать методы русского
постмодерна, отметая его скепсис и
либерализм — например, литературтреггер
Дмитрий Кузьмин никогда не приветствовал
проявления политики, идеологии в
современной поэзии, которая, освобождаясь
от идеологизации реализма, она
освобождалась и от формальных моментов
стиля.

Вторая
же моя книга стихов двухтысячного года
«Револ материал поэмы Дом» не была
допущена Кузьминым на презентацию в
кругу «Вавилона». Само появление
какого-то политического нарратива в
прямой речи осуждалось, и я мгновенно
был исторгнут от этого литературного
кружка, что тоже было продуктивно:
изгнание за рамки того круга позволило
мне выдвинуться в другие сферы. К чему
я пришел, вкратце: от эстетического
неприятия постмодерна и попытки его
критики в художественной сфере (которая,
кстати, в России в то время не так была
богата) я перешел к марксистской критике
общества с закончившейся историей и
абсолютным релятивизмом — итоги этого
пути в моем романе «Поэма столицы». Если
вспоминать фантастов 80-х гг., Стругацких,
то, собственно, Пелевин на их фоне
выглядит как тоже фантаст, его также
относят к фантастическому реализму, он
просто был вынужден стать антисоветским
фантастом, в этом весь его постмодернизм.
В этом есть сложная общественная ирония:
даже чистого постмодерниста, к которому
не могут быть применены идеологические
упреки, тем не менее, вполне воспринимали
конкретно, как реалиста — если он писал
«Амон Ра» или «Чапаев и пустота». Есть
там политический смысл? Есть, безусловно.
Не буду тут бросать традиционные упреки
в нарко-романтизме Пелевина, но факт
налицо — герои реальной истории
Гражданской становятся героями
наркоманских «трипов». Обвиняя реализм
в мифологизаторстве, сам постмодерн
выглядит как в пословице «на воре шапка
горит». Не гибель богов, но гибель героев
 — типичный почерк постмодерна. Но все
ли герои гибнут? Нет, торжествует
«конкретная» братва девяностых на фоне
карикатурной матросни — и Пелевин ей
делает низкий поклон (это уже потом
«Поколение Пи» даст повод левым считать
Пелевина своим). Но не выдернешь его из
политического контекста.

Вот
тогда-то, с пониманием тупиковости
компиляций и фантастических дегероизаций
и начал рождаться новый реализм. Я лично
прихожу к концепции радикального
реализма, но это нюанс. Стиль этот
рождался объективно и повсеместно -
например, прозаик Сергей Шаргунов
примерно тогда же писал, не ведая о моем,
свой Манифест нового реализма. Это
реалистическое отрицание отрицания
постмодернистского внутри довольно
недолгого периода литературной эволюции,
на мой взгляд, должно было состояться
как реализм по-новому. Если все оптики
относительны, все взгляды между собой
равны, более того все школы трактовки
зримого равноположены, то что же мы
видим вокруг? Пелевинскую пустоту? Не
случайно его вскоре объявили гуру -
его читатели настолько дезориентированы
были в происходящем, что им требовался
буквально поводырь, обожествление
которого логично вытекало из неприятия
и отрицания собственных способностей
понимания и познания мира.

Реальность
просто уходила и от художника как
возможность ему самому быть в ней, так
или иначе — о ней пишущим. Она уходила
из текстов тогда стремительно, ее
величество Реальность. И чтобы увидеть
ее, нужны были радикальные средства
отрезвления, очищения восприятия -
после тяжелых наркотиков пелевианства.
Поэтому я говорил в манифесте о радикальном
реализме — непостсоветском, но о новом
социалистическом реализме в перспективе.
Я попытался в книге стихов и поэм 2001
года издания «Поэма-инструкция бойцам
революции. Манифест и методы радикального
реализма» умудриться не отказаться при
этом и от определенных сугубо технических
изобретений постмодерна, принести их
на новом блюдечке в том общественном
контексте. Такой экспроприаторский шаг
очевидным тогда был — и он был идеологически
верен. Постмодерн вскоре сбежал из
литературы, стерся словно рекламный
баннер, послужив немногим писателям
как модный лейбл, как пропуск в читательский
vip-зал.

Если
проанализировать современных писателей,
кто из них постмодернист, кто этим
хвастается сегодня, есть ли такие вообще
кроме Сорокина с Пелевиным? Наверное,
нет. Постмодернисты стали, говоря
вульгарным языком, объектом козления
 — причем не только критиков, но даже и
читателей, которые являются главным
критиком. Период боязни реальности
1990-х сменился, наоборот, вниманием к
реальности, возвращением к реальности.
Это было связано с марксизмом для меня,
да и для общества, потому что пришлось,
объясняя эту реальность прямой речью,
использовать уже марксистский тезаурус,
но там остались некие оптические моменты
от постмодерна, но так это получалось,
на новом витке.

Б.В.
Скляренко:
Я представлюсь
Борис Скляренко. Вы знаете, значительную
часть того, что хотелось, уже сказано
молодым человеком. Вторая часть — я
пришел к выводу, что марксизм и
постмодернизм не находятся в контрпозициях,
и деконструкция как явление постмодернизма
во многом, я считаю, присуще сегодня и
марксизму. С одной стороны, разница
только в том, что постмодернизм есть
результат логического позитивизма,
логического осмысления тех явлений,
которые были во второй половине XX
века; а марксизм проявляет постмодернистские
признаки своего развития в своей
бытийности в силу своей и исторической,
и реальной незавершенности с последующими
вынужденными деконструкциями по
отношению к самому себе. Проявлением
этого является в практике попытки
развития марксизмом их нарративный
характер, веерное распыление марксизма
на его подвидовое множество и т.д. Для
меня, поэтому ближе линия не поиска
того, что разделяет марксизм и
постмодернизм, а то, что их объединяет.
В этом плане опыт американского марксиста
Фредерика Джеймисона предпринявшего
весьма успешную, по мнению Жижака попытку
соединения марксизма и постструктурализма,
обнадеживает.

По
сути, марксизм и постмодернизм во многом
 — это близкие явления, противоречий я
не вижу. Почему? Два понятия как, например,
посткультурная традиция и аналитическое
отношение к объекту в классической
философии, которые были на самом деле
ясны и раньше, но в силу рационализма,
заблуждений рационализма абсолютизированы.
То, что сейчас открыли, это есть специфика
этих явлений в общественном сознании
нашего времени выражаемая понятиями
постмодерн и деконструкция. Когда
начинаем проверять в историческом
контексте, оказывается, это было и
раньше, в других рамках, других масштабах,
других условиях и обстоятельствах.
Нечто похожее мне видится в истории с
симулякрами и их синонимически близким
явлением — виртуальностью. Если
разобраться хорошо, то, на мой взгляд,
наука бывает не меньше симулякром,
нежели тот или иной носитель знаковости,
и она тоже в значительной мере носит
виртуальный характер. Вся разница
состоит в том, что, если снова же
исторически просматривать, то в
значительной мере эти понятия имели
место, становились актуальными тогда,
когда происходили радикальные, коренные
социальные изменения, которые раньше
имели в своем распоряжении более
длительный промежуток времени, когда
они были на восходящей и нисходящей
линии. Особенность XX
века в отличие от этих
процессов в прошлом состояла именно в
том, что пересечение и факторов
формирования рисков и их последствий
были столь огромны, а временной промежуток
для принятия решений столь короткий,
что все это сжалось до такой степени,
что локальные и региональные риски
превратились в глобальные (здесь -
аналитика У.Бека). И это глобальность
не позволяет принять какую-то реакцию,
какие-то аналогично глобальные ответные
решения. Если раньше реакция была в
форме военных действий, политических
моментов, средств, то здесь такие меры
могу действовать как спусковой крючок,
когда все может мгновенно закончиться
глобальной общепланетарной катастрофой.

В
этом контексте было бы интересно
исследовать постмодернизм через его
связь с его предпосылками и истоками.
Было бы интересно сопоставить
Ортегу-и-Гассета с его «Восстанием масс»
и Бодрийара, но не в плане его концепции
знаков как таковых, а его произведение
«В тени молчаливого большинства. Конец
социального». Он для меня представитель
в большей мере логического позитивизма,
в то время как Негри, или близкий к нему
Жижек, это социальный левый позитивизм,
в котором они находятся, и даже, по сути,
попытка соединить левизну с постмодернизмом.

Именно
диспозиция этих трех авторов составляет
очень интересную комбинацию, анализ
работ которых позволил бы более явственно
понять исторические корни и содержание
постмодернизма. То, что постмодернизм,
это результат — я повторю — в отличие
от исторического прошлого, нынешней
беспомощности в реакции на тупиковость
глобальной ситуации и невозможности
отреагировать в критически краткий
предельный период времени на глобальные
вызовы современности, в условиях которых
любое действие может превратиться в
спусковой крючок для глобальной
катастрофы.

А.В.
Бузгалин:
Спасибо. Виктор
Григорьевич.

В.Г.
Арсланов:
Я процитирую
строчки одного постмодернистского
манифеста. Я предлагаю присутствующим
угадать, что это за постмодернистский
манифест. Я несколько фраз прочитаю. «У
нас широкий кругозор, и мы смотрим
глазами всех на все. Именно поэтому в
нашем журнале появится подготовленная
виднейшими специалистами работа, — я
все их не перечисляю (В. А.), — принципиальный
вопрос инструментовки стиха, звук и
запах в литературе, пафос разорванной
композиции, динамика сжатой фразы, сюжет
как пустяки и т.д. Мы выступаем не против
догмы в обычном значении этого слова,
мы, почему бы не сказать откровенно,
утверждаем специфику искусства как
веселого мастерства без стеснительных
рамок мировоззрения. Мы не только
отстаиваем именно такой антидогматизм,
не только защищаем наши глубочайшие
убеждения в абсолютной относительности
всех убеждений и вкусов, пожалуй, даже
несерьезности всего этого. По крайней
мере, так относятся к этим вопросам все
те, кого мы считаем подлинными ценителями
искусства». Постмодернистские тезисы?!

Участники
дискуссии:
Непостмодернистские,
модернистские.

В.Г.
Арсланов:
А почему не
постмодернистские: абсолютная
относительность всего ведь утверждается?

А.А.
Пензин:
Вы читали у Фуко
и Делеза фразу «все абсолютно относительно»?
Мне кажется, Вы процитировали замечательный
манифест 20-х или 30-х гг.

В.Г.
Арсланов:
Откровенно
говоря, я не нахожу ни одной из
процитированных фраз, которых не было
бы у постмодернистов. Так вот — что это
такое, прочитанное мною? Это литературная
пародия (перепечатана в журнале
«Альтернативы» № 3 за 2008 г.), которую
опубликовал журнал «Литкритик» (в
котором ведущую роль играли Лифшиц и
Лукач) в 1939 году. Пародия на авторов и
теоретиков 30-х гг., образующих
постмодернистское единство: с одной
стороны, Виктор Шкловский, с другой -
Всеволод Вишневский, Владимир Ермилов
и ряд других «зубодробительных» авторов.
Но, как ни парадоксально, «священная
корова» современной либеральной
интеллигенции Виктор Шкловский и всеми
ныне презираемый Ермилов — это очень
тесная упряжечка, она была реальной не
только чисто тактической, но и теоретической
связью между формализмом
в литературоведении и «сталинскими
термидорианцами».

Ведь
В. Ермилову, подобно современным
российским постмодернистам, скажем,
Виктору Ерофееву, было на все наплевать,
абсолютно на все! И самое интересное,
что была уже не только постмодернистская
теория в 30-е годы, но и практика. Практика
зубодробительная: Всеволод Вишневский
в 30-е годы писал: Вы знаете, сколько весит
удар кулака рядового члена Красной
Армии, так вот удар кулака «военно-литературных
работников», к которым себя причислял
Вишневский, весит, убеждал он, несколько
больше. Причем, это были не только фразы,
это были действия, потому что наряду с
этими фразами писались клеветнические
письма, ряд из них опубликован, товарищу
Сталину.

Б.Ф.
Славин:
У Сталина есть
отличная фраза: «Сколько весит
государство?»

В.Г.
Арсланов:
Писались
письма, то есть предпринимались конкретные
действия. Из этих «постмодернистских»
теоретических установок вытекала
практика и практика чудовищная, самого
идиотского, самого чудовищного так
называемого соцреализма 40-50- х гг. На
мой взгляд, и современный, даже самый
«левый» и почти марксистский постмодернизм
чреват этой практикой, он разрушителен
по своей сути, хотя не все постмодернисты
плохие люди. Мих. Лифшиц убеждал в своем
знаменитом эссе «Почему я не модернист?»:
Бывают хорошие модернисты, бывают среди
модернистов даже настоящие герои, но
не бывает хорошего модернизма. Я считаю,
что Деррида очень талантливый, знающий
человек и даже по-своему чрезвычайно
честный человек. Мой текст о Деррида в
«Истории искусствознания ХХ века»
заканчивается анекдотом о Пушкине:
якобы однажды Пушкин сказал, что выпьет
бутылку вина и с ним ничего не будет.
Выпил — и свалился мертвецки пьяным;
когда проснулся, ему сказали: «Ты лежал,
друг, без признаков жизни, одним только
пальчиком шевелил». А Пушкин в ответ:
«Так это я вам знак подавал, что со мной
все в порядке». Так вот Деррида в этом
смысле слова мертвецки пьяный, ибо он
абсолютный постмодернист, но пальцем
иногда все же шевелит, то есть показывает,
что еще жив. Это проявляется, например,
в одном из его текстов.

А.В.
Бузгалин:
Виктор Григорьевич,
они все очень разные. И «Призраки Маркса»
 — это совсем другой Деррида, чем тот,
что писал ранее.

В.Г.
Арсланов:
Да, но эта
разность образует некое постмодернистское
единство. Очень характерная в этом
смысле книжка, которую у нас перевели
друзья Деррида и издали под названием
«Деррида в Москве». Это пример того, как
друзья понимают своего друга. Книжка
очень тонкая и по объему и по содержанию
(в хорошем смысле). Деррида после
путешествия в Москву написал книжку о
том, почему он не может написать
«путешествие». Смысл сводится к тому,
что вообще сейчас текстов, литературы
быть не может — ни литературы, ни
философии — ибо любой текст сегодня
будет ложью. Деррида объективно не может
поэтому написать «Путешествие». «Пусть,
 — он говорит, — журналисты пишут — их
сейчас много — о путешествии в Москву».
Но он сам не может написать книгу, потому
что был уникальный литературный жанр
«путешествие в СССР»: родился этот жанр
и умер вместе с СССР. Деррида почти
вдохновенно пишет о том, что уникальный
жанр «Путешествий в СССР» был чуть ли
не героической попыткой воскрешения
литературы, которая, согласно Дерриде,
в XX
веке умерла. А сейчас СССР нет, и вот
поэтому, намекает Деррида, он никогда
не напишет книги о своем путешествии в
Москву, ибо то, что он пишет — это не
книга, не литература, а постмодернистская
смерть литературы. Но свой текст о
путешествии в Москву Ж. Деррида назвал:
«Back
from
Moscow,
in the
USSR».
Правда, он тут же оговаривается: когда
я распаковывал свои чемоданы в Нью-Йорке,
 — он прилетел из Москвы в Нью-Йорк, -
то в самолете звучала постоянно песня
Битлз «Back
from
Moscow
to
the
USA».
А в его сознании это прозвучало «в СССР»,
по-английски схоже. И он назвал свою
книжку «Back
from
Moscow,
in the
USSR»
 — «Возвращение из Москвы в С-С-С-Р».
Деррида, конечно, не хочет сказать, что
возродится СССР, но он намекает, что
вместе с СССР умерла литература, поэтому
он не напишет книгу. Но он постоянно в
то же время утверждает, что должен
написать эту книгу. Когда? По его логике
получается, что он сможет написать
вообще какую-нибудь настоящую книгу, а
не постмодернистскую чушь, лишь тогда,
когда вновь воскреснет то, что началось
в мире вместе с СССР.

Все
это у Деррида хорошо, умно и тонко, даже
замечательно, и многим левым сегодня,
увы, не хватает его интеллектуальной
честности, ибо их тексты еще в меньшей
мере, чем тексты Деррида, имеют право
именоваться «книгой» и «литературой».
Но в конце замечу, что постмодернизм я
считаю большим интеллектуальным грехом,
как и модернизм в целом.

Т.
Адорно утверждает главную мысль всякого
модернизма, что искусство живо тем, что
оно совершает самоубийство, искусство
не может жить в XX
веке, поэтому только в
акте самоубийства оно живо, но это, к
сожалению, у Адорно только слова. Почему?
Потому что акт самоубийства искусства
 — это молчание, бывают ситуации, когда
действительно надо промолчать. У
Твардовского Василий Теркин в иных
ситуациях, действительно безвыходных,
молчит. Я в своей книжке о постмодернизме
привожу эти ситуации. А либеральный
интеллигент-модернист в трагической
ситуации ХХ века начинает истерически
кричать, шуметь, махать руками: он
порождает панику. Вот что делает
современное искусство, провозглашая
молчание, оно истерически вопит и
распространяет безумие. Величайший
грех постмодернизма, который, мне
кажется, неизбежно приведет к практике,
к которой привел тот манифест-пародия,
строки из которого я прочитал вначале.
Если действительно нечего сказать -
так молчите, господа, а не истерически
кричите, распространяя безумие вокруг
себя, — и получая за это гонорары и
премии, весьма, бывает, не малые. Спасибо.

А.В.
Бузгалин:
Мне, конечно,
очень хочется поспорить, но я промолчу.
Сейчас Людмила Булавка, а потом Борис
Славин.

Л.А.
Булавка:
Говоря о
постмодернизме и марксизме, а точнее о
постмодернизме с позиции марксизма, я
бы выделила несколько важных, на мой
взгляд, моментов.

Первый.
Рассуждения о постмодернизме у нас
зачастую обретают форму запоздавшей
рефлексии на чужие комментарии к
непрочитанным книгам. Да, и характер
открытия западного постмодернизма
отчасти напоминает открытие западной
социологии в 60-е гг., когда было переведено
немало социологической литературы, к
которой жадно припал советский читатель,
но восприятие ее было далеко не всегда
критическим (не путать с ругательным).
И потому разные встречающиеся в ней
методики по выявлению, например, того,
насколько сильным является психологическое
отклонение наемного работника от нормы,
определяемой требованиями конкретной
специализации на рынке труда, нередко
воспринималось уже как некий
методологический императив ко всем
остальным проблемам. Это лишь один из
примеров того, как сложнейшие проблемы
методологии незаметно и легко подменялись
вопросами методики — понятием другого
класса и другого интеллектуального
веса (не значения). Я это говорю к тому,
что очень важно понимать, что не
критическое восприятие, так же как и не
критическое отторжение
постмодернизма в действительности не
позволяет распредметить его реальное
содержание.

Второй.
Я согласна с Алексеем, что нельзя к
постмодернизму редуцировать всю
европейскую философию второй половины
XX
века, т.к. в ней действительно существуют
разные научные направления, идейные
течения, подходы. Правда, здесь следует
различать, с каким научным направлением
себя философ идентифицирует, и какое
направление он объективно представляет.
Это далеко не всегда одно и тоже.

Говоря
уже о самих постмодернистах, я бы
разделила их на тех, кто честно (в научном
смысле) фиксируют
симптомы самого
этого феномена, отражающего господствующую
в мета-реалиях болезненную логику
распада и на тех, кто эти симптомы
возводит в императивы
философии и бытия. Кстати, этот последний
подход зачастую является едва ли не
единственным и потому господствующим
среди российских апологетов постмодернизма.

Правда,
в западном постмодернизме есть еще один
подход, связанный с попыткой объяснения
этого феномена и более того — поиском
альтернатив этой логике распада. Но
этот подход (если речь не идет о превратных
альтернативах) сильно уступает первому
и второму. В связи с этим приходится
признать, что даже те, не очень крупные
научные достижения, которые есть в
западном постмодернизме (речь не идет
о западной философии в целом), своим
происхождением они все-таки обязаны,
как правило, марксистскому багажу их
авторов.

Третий.
Если говорить о самих
основах постмодернизма, то, на мой
взгляд, главной из них являются процессы
де-субъективации человека как творца
истории во второй половине XX
века. Конечно, борьба с
мировым фашизмом стала апогеем в истории
субъектного бытия западного человека.
Кроме того, здесь нельзя забывать о той
мощной практике анти-коллониального,
анти-военнного протеста, которая была
на Западе в XX
веке и которая также питала этот
субъектный, а в действительности -
трагедийный принцип бытия. Все это
породило сильный и яркий всплеск в
культуре Запада, особенно в начале
второй половины XX
века. Но по мере отдаления от принципа
субъектности развивалась стагнация и
в первую очередь, идеи бытия самого
человека. В чем эта идея? Получать
приличное
жалованье в фирме, честно
платить налоги, делать удачные
покупки на Рождество и бодрить
себя на старости лет комфортными
путешествиями?

Вот
это без-субъектное бытие в целом, мощно
подкрепленное господством рыночных
отношений, в которых индивид может
пребывать обезличенно, а точнее -
анонимно, только как их агент, но никогда
как субъект и личность — все это и стало
субстанцией развития постмодернизма.
Российский постмодернизм, несмотря на
большое сходство особенно в формах
своего проявления с западным, тем не
менее, имел принципиально иной генезис,
но это предмет особого разговора.

Кстати,
именно из этой без-субъектности
проистекает и черты постмодернизма и
принцип отсутствия в нем всякого рода
отношений. И действительно, в постмодернизме
нет идеи человека как субъекта, более
того, в нем нет самой идеи
человека, соответственно, нет и самой
идеи отношения, а значит — адресности
посыла, направленности. И это один из
императивов постмодернизма. Совершенно
прав Александр Бузгалин, когда он
говорит, что постмодернизм — это эстетика
без красоты, этика без добра, наука без
истины.

Разрешил
постмодернизм гамлетовское противоречие
 — быть или не быть?
Нет. Точнее, он
предложил, но именно видимостное
разрешение.

А ведь
речь идет о противоречии, которое стало
роковым вызовом для философии второй
половины XX-го
века — противоречии между наличным
бытием
человека в
сфере материального
и отказом
от идеи человека в сфере идеального,
что есть утверждение идеи человека как
ничто
в сфере идеального.

Говоря
иначе, противоречие между наличным
бытием
человека (теза)
и ничто как
идеи отказа от человека (антитеза)
 — это противоречие постмодернизм
разрешил утверждением идеи наличного
бытия
человека как
ничто
(анти-синтез).

Такое
решение есть не просто отказ от идеи
человека, провозглашающее бытие без
 — 
или — вне
 — человека. Это есть именно постмодернистский
отказ
от идеи человека,
который в действительности утверждает
принцип наличного
не-бытия
человека, причем в
хронотопе — здесь и сейчас.

Т.е.
постмодернизм «разрешил» это противоречие
через утверждение идеи не-бытия
человека в хронотопе
 — здесь и сейчас.

Именно это и дает мне
полное право определить постмодернизм
как идеальное наличного не-бытия (ничто)
человека.

А
что в действительности есть этот налично
не бытийствующий

человек, т.е. человек, налично
подтверждающий присутствие своего
отсутствия? Это есть труп. Понятие «труп»
означает не отсутствие человека, это
наличное присутствие его отсутствия
как идеального. Вот откуда в культуре
постмодернизма доминирование не столько
эсхатологии, сколько идеи самого процесса
наличной
де-субъективации
(де-монтировки) человека,
который
постмодернизм провозглашает как
универсальный принцип бытия человека
и самой реальности в целом.

Соответстенно,
субстанцией постмодернизма является
логика разложения целого
на частности, в
результате которого это целое
обречено на необратимые
формы мутантного бытия. Вот почему
альтернативой постмодернизму является
всякое идеальное,
несущее в себе целостное представление
о целостности мира и бытия. Но субстанцией
этого альтернативного идеального,
на мой взгляд, может быть только творческая
деятельность человека, связанная с
освобождением его от всех превращенных
форм бытия.

И,
наконец, четвертый, очень
важный момент. Здесь я хотела бы выдвинуть
тезис не просто об общности постмодернизма
и сталинизма, а заявить более категоричный
 — постмодернизм является
идейным
(не
политическим)
наследником
сталинизма
. На первый
взгляд такой тезис может показаться
абсурдом — разве такое возможно, ведь
у них совершенно разный исторический
контекст, разные риторики. Да риторики
у них действительно разные, но объективные
позиции очень близки. Понимаю, что мое
время заканчивается, поэтому обозначу
лишь некоторые аргументы.

Во-первых,
и сталинизм, и постмодернизм не
приемлют
идеи
человека как субъекта.

Я тут вспомнила о том, что
как-то Илья Эренбург в 60-е годы задавался
вопросом, почему Сталин расстрелял
большевика Мейерхольда, и не тронул
беспартийного Пастернака.

Д.
В. Черный:
Пастернак был
реакционером.

Л.А.
Булавка:

В отличие от Мейерхольда, Пастернак
осуществлял свою субъектность, оставаясь
лишь в границах культуры — Какое,
милые, у нас Тысячелетье на дворе?

Для
сталинизма же главный «враг народа» -
это человек, имеющий самостоятельную
позицию, убеждение и в первую очередь,
осуществляющий себя как субъект истории.
Вот почему роковой выстрел Маяковского
был неслучайным: поэт понял, что быть
целостным субъектом (и в культуре, и в
истории) далее невозможно. А быть не
целостно он не мог - поэт.

Во-вторых,
и сталинизм, и постмодернизм не
приемлют
идею
противоречия.
Для
сталинизма одно лишь выражение
«противоречия социализма» было бы
достаточно, чтобы попасть в разряд
«вредителей». Но ведь именно противоречия,
а точнее — общественная практика по их
разрешению являлась теми скрепами,
которые соединяли сложные реалии
советской системы, в которой были все
(от большевика Маяковского до антикоммуниста
Солженицына) в единое целое. Но по мере
бюрократического размывания этой
практики размывалась и сама целостность
советской системы. Так что, для социализма
страшны не противоречия, которые
современные либералы подают как компромат
на социализм, а их неразрешенность,
которая как раз и приводит к стагнации.

Но
ведь и для постмодерниста понятие
«противоречие» — это чуждое понятие.
Скажите, пожалуйста, вы часто встречаетесь
с этим понятием в постмодернистских
текстах? Достаточно посмотреть их
предметные указатели. Для
постмодернизма понятие «противоречие»
не имеет никакого значения, оно вообще
для него не существует, т.к. для него не
существует самой идеи развития.

В-третьих,
и для сталинизма, и для
постмодернизма понятие
социального творчества

как общественной творческой
практики по освобождению мира от разных
форм отчуждения абсолютно
чуждо
.
Посмотрите предметные указатели
постмодернистских книг и скажите, много
там сносок на это понятие? Как правило,
их нет.

  • В-четвертых,
    для меня феномен ГУЛАГа — это есть
    мощное и страшное доказательство
    неспособности сталинизма действительно
    разрешать противоречия советской
    реальности. Кстати, насколько гениальной
    была диалектика Ленина и соответствующая
    ей практика социального творчества,
    которая позволила в целом снять
    разрушительную мощь сложнейших
    противоречий эпохи в созидательный
    потенциал массовой культурной революции.
    В отличие от этого, ГУЛАГ — это страшный
    памятник беспомощности сталинизма в
    разрешении противоречий своей эпохи.
    Постмодернизм также не смог ответить
    на вызовы своего времени, обнаружив
    всю свою методологическую беспомощность
    и гуманистическую нищету. Но постмодернизму
    удается разрушить даже то, что не смог
    сделать сталинизм — внести вирус
    распада уже в саму логику культуры.

И
теперь последний вопрос: если постмодернизм
является идейным наследником сталинизма,
то тогда в чем он его превзошел?

Обозначу
лишь некоторые «успехи» постмодернизма
на этом поприще.

  • Если
    сталинизм все-таки допускает принцип
    субъектности человека, но только в
    культуре, то для постмодернизма не
    допустимо даже это.

  • Если
    сталинизм утверждает в искусстве символ
    человека как творца истории, то
    постмодернизм упраздняет даже символику
    такового.

  • Если
    сталинизм порождает превратные
    формы
    социализма, которые
    существуют наряду с интенциями и
    практиками подлинного социализма, то
    постмодернизм развивает уже превратное
    содержание
    и тем самым
    являет собой диалектическое
    единство превратных форм и содержания
    .

А.В.
Бузгалин:
Спасибо. Борис
Федорович, а потом Андрей Колганов.

Б.Ф.
Славин:
Cначала
несколько слов из собственной биографии,
а потом о постмодернизме. Я работал на
кафедре теории научного социализма.
Заведующим ее был один из первых
российских исследователей постмодернизма
Леонтий Зыбайлов: он защищал по нему
докторскую диссертацию. Это было начало
90-х гг. Тогда общественная атмосфера
была тяжелой: в каждом стороннике
социалистических идей многие видели
«красно-коричневую» «ведьму», которую
надо без устали гнать повсюду. Даже
историк Рой Медведев, не смотря на его
антисталинизм, попал в «красно-коричневые».
На кафедре к тому времени преобразованной
в кафедру политологии и социологии,
началось определенное идейное
размежевание. Появились преподаватели,
вспомнившие о своих дворянских предках.
Новоиспеченные любители постмодернизма
стали трактовать политику как «игру»,
и это определение преподносили студентам
как новейшее открытие. Но были и
преимущества на этой кафедре по сравнению
с другими. Поскольку зав. кафедрой
политологии симпатизировал постмодернизму
и его идее равноправности всех идеологий
(больших нарративов), отношение к
преподавателям, оставшимся верными
марксизму и социализму было терпимое.

Теперь
о том, как я понимаю идеологию
постмодернизма, точнее, постмодернистское
мировоззрение. Конечно, я считаю его
идейным течением эпохи зарождения
глобального капитализма и крушения
советской модели реального социализма.
Классический капитализм эпохи модерна
рухнул, социализм в его тоталитарной,
сталинской версии тоже «приказал долго
жить». Одним словом, «все смешалась» и
«перевернулось» в новом глобальном
доме. Это смешение и переворачивание
породило соответствующую идеологию:
ею и стал постмодернизм. В этом смысле
постмодернизм есть реакция на современный
капитализм, где разрушены границы добра
и зла, истины и заблуждения, прекрасного
и безобразного.

На
самом деле эти границы и критерии
существуют, но господствующая духовная
элита буржуазного общества это не хочет
замечать. Ей выгодно, когда говорят, что
теория социализма устарела, что уже
давно нет классов, эксплуатации, истины
и справедливости. Отсюда многие сюжеты
и тексты постмодернистов, которые
философски обосновывают подобные
утверждения. В действительности, конечно,
продолжают существовать эксплуатация,
классы и классовая борьба, стремление
миллионов людей к справедливости, истине
и красоте, однако все это постмодернизм
объявляет устаревшими высказываниями
(нарративами), лишенными содержания.
Все течет, и в этом глобальном потоке
социальной жизни нет ничего, за что
можно было бы ухватиться: нет центра и
периферии, нет высокого и низкого, даже
смерть и жизнь являются истинами
относительными, которыми можно пренебречь.
Одним словом, все относительно в этом
мире.

Откуда,
например, возникла идея постмодернизма
об устарелости и ложности больших
нарративов? Думаю из реальной
действительности. Например, долгое
время считалась истиной сталинское
высказывание «о полной и окончательной
победе социализма» в СССР, но оно
оказалось ложным. Ложными оказались и
великие нарративы буржуазной эпохи
модерна с его ценностями: Свобода,
Равенство, Братство. В этом смысле
постмодернизм по — своему «ухватил»
реальность, но «ухватил» односторонне.
В чем его гносеологический недостаток?
В релятивизме. От того, что многие большие
нарративы и ценности оказались ложью,
вовсе не следует, что все нарративы и
ценности есть ложь. От того, что многие
идеологии оказались иллюзорными, вовсе
не следует, что все идеологии есть ложь
и иллюзия, как думают все постмодернисты.
Например, исходя из ложности «немецкой
идеологии» младогегельянцев, вовсе не
вытекает ложность ленинской идеологии,
как думают некоторые отечественные
критики русского марксизма.

Идея
постмодернистской деконструкции есть,
по сути дела, ложная релятивистская
идея, не признающая возможности
существования абсолютной истины и
правды. Это идея фактического разрушения
любого смысла, любых нравственных и
научных ценностей. Что же тогда остается,
за что же тогда ухватиться? По мнению
бывшего либерального марксиста, а затем
православного священника Сергея
Булгакова, человек не может нормально
и осмысленно жить, если он не стоит на
твердой почве. Поскольку все материальное,
включая Землю, не может являться такой
почвой, (все материальное течет и
изменяется во времени), то Булгаков
приходит к идее Бога, как вечного и
неизменного творца этого мира.

Но
для постмодернистов Бог тоже есть
большой нарратив, который не может
обладать истиной, поскольку последняя
сугубо относительна. Где же тот пункт,
на которой можно опереться в познании
и жизни? На чем «сердце может успокоиться»?
У постмодернистов ответа на эти ключевые
вопросы нет. Практики как критерия
истины для них не существует. В этом
смысле постмодернизм переживает кризис
и возможно он скоро сойдет со сцены. Я
поясню эту мысль.

Чтобы
окончательно сойти со сцены, на мой
взгляд, постмодернизм должен был дойти
до крайности, до своего собственного
отрицания. И, на мой взгляд, он уже к
этому подошел, в частности, в литературе
наших русских модернистов. Неделю назад
супруга принесла мне одно из последних
литературных произведений В.Сорокина
с просьбой прочитать и дать ему оценку.
С ее слов, она ничего в нем не поняла, а
хотела бы обсудить со студентами. Я не
хотел читать, потому что знал более
ранние вещи этого автора и имел о них
свое, в основном, негативное мнение.
Жена меня уговорила. Стал читать его
рассказ «Настя». Никто из Вас не читал?
Советую это сделать, хотя заранее
предупреждаю: для его прочтения нужны
крепкие нервы.

Рассказ
начинается с описания главного его
героя молодой и романтичной девушки
Насти. Она во многом напоминает светлый
образ Наташи Ростовой у Льва Толстого.
Настя смотрит в открытое окно и радуется
жизни. Ей исполнилось 16 лет. Она полна
безоблачных мечтаний и надежд на лучшую
и красивую жизнь. Приходят гости, чтобы
отметить ее день рождения, дарят ей
подарки. Один из родственников дарит
ей «золотую брошь с латинской
написью.

-
„Transcendere!»,
 — прочитала Настя.- А что это?

-
„Преступи пределы!» — перевел Лев
Ильич.

-
Ну, брат!- Отец замер с вилкой у рта,
покачал крутолобой головой. — А меня
упрекаешь в буквальном понимании!».
(См.: Владимир Сорокин. Пир. 2-ое изд. М.:
Ad Marginem, 2001, с.12).

О
каком «буквальном понимании» сказал
отец Насти? Оказывается, речь идет о
философии Ницше, которая была предметом
обсуждения родственников незадолго до
застолья, посвященного, чему Вы думаете?
Не много, не мало, как предстоящему
зажариванию и съедению Насти в ее день
рождения. Автор долго, и в сугубо
натуралистической манере описывает
данный процесс. Он специально углубляется
в детали, подробно раскрывая процесс
привязывания живой Насти к лопате,
погружения этой лопаты в печь и т.д.

Участники
дискуссии:
Дальше не
надо!

Б.Ф.
Славин:
Я хочу, чтобы Вы
почувствовали современный постмодернизм
в его «лучших» литературных формах.
Итак, В Сорокин подает свою зажаренную
героиню к столу и подробно описывает
процесс ее коллективного поедания под
философские разговоры о смысле жизни.
При этом он не упускает различные детали
и вкусовые нюансы этого совершенно
иррационального пиршества. Вот такой
«простенький» пример современного
постмодернистского литературного
творчества.

Скажу
сразу, на мой взгляд, этот рассказ есть
апогей всей современной постмодернистской
литературы. Здесь автор нам в образной
форме показывает, что в человеческом
мире не существует никаких границ: ни
интеллектуальных, ни нравственных. Это
«выход за любые пределы» и любые табу
в человеческих отношениях.

Откровенный
каннибализм — вот единственная
положительная ценность современной
эстетики постмодернизма, пропагандируемая
В.Сорокиным. Абсолютов ныне нет ни в
жизни, ни в искусстве, все относительно,
и все возможно, вплоть до воспевания
смерти и сугубо физиологических
потребностей. Напомню, что каннибализм
был закономерным явлением, когда человек
только начал выходить из животного
состояния. Он возрождался лишь в
экстремальных условиях человеческого
существования типа блокадного Ленинграда,
но никогда не был и не мог быть сутью
человеческой жизни, ибо жизнь есть
отрицание смерти, есть борьба с ней.

Не
свидетельствует ли искусство слова,
воспевающая смерть как единственную
ценность, о глубоком кризисе этого
искусства и эстетики, лежащей в его
основе? Нужен ли современному обществу
такой постмодернистский «подарок»? Мне
жена рассказала, что обсуждение рассказа
В.Сорокина в студенческой аудитории
вызвало у абсолютного большинства
студентов негативное к нему отношение,
и лишь одна студентка пыталась трактовать
этот рассказ как «символический протест»
против «потребительского общества».
Оставим подобную трактовку на ее
эстетической совести.

Однако,
в чем же идеология постмодернизма
отражает современность? Прежде всего,
в том, что она фиксирует в ней всеобщее
отчуждение и антигуманизм общественной
и политической жизни, когда уничтожаются
в войнах и террористических актах ни в
чем неповинные люди, когда в одночасье
миллионы людей остаются безработными,
когда духовной ценностью называют то,
что таковой не является. На самом деле
разве может быть ценностью такие явления
и процессы современной жизни, когда
мертвое и вещное возводится в предмет
культового поклонения, а все живое и
человеческое объявляется тривиальностью?

Что
же следует противопоставить подобным
тенденциям? На мой взгляд, одно -
возвращение к идеологии и ценностям,
выражающим истины и интересы подавляющего
большинства человеческого сообщества.

Сегодняшний
мировой экономический кризис показывает,
что нынешний буржуазный мир не вечен,
не вечна и его идеология постмодернизма.
Люди не хотят соглашаться с системой,
которая порождает насилие, «финансовые
пузыри», безработицу, коррупцию и другие
«прелести» буржуазных отношений. Они
требуют иного мира, где нет виртуальных
денег и капитала, где понятия нравственности
справедливости не являются ложными
нарративами, где труд господствует над
капиталом, а жизнь над смертью. Старый
мир должен уйти, об этом все чаще говорят
простые люди и трезвые политики. Не
случайно сегодня раскупают «Капитал»
Маркса, показавшего как можно избавиться
от кризисного развития человечества.
Этот нарратив Маркса как никогда
актуален. Уверен, что с уходом старого
мира, уйдет и постмодернизм, уступив
место новому реалистическому мировоззрению
и новой классике в литературе и искусстве.

Г.Ш.
Аитова (аспирант Института философии
РАН):

Тот
постмодернизм, о котором мне бы хотелось
поговорить, более всего относится к
сфере международных отношений. Его
явление в этом пространстве во многом
сопряжено с необходимостью «оправдания»
тех политических средств, и особенно
целей, которые представляются неэтичными
и, более всего, не соответствующими
ценностям современной эпохи. Я хочу
обратить внимание именно на то, каким
образом процветающие страны Европы
пытаются выстроить политику в отношении
своих ближайших соседей.

Здесь
нужно иметь в виду, что развитые
европейские государства во многом свое
окружение представляют в терминах
«буфера безопасности» или «коридора
сдерживания иммиграционных потоков».
Именно данный подход соответствует той
реальности, которая отражает неравную
политику экономически сильных государств
по отношению к периферийным странам.

Но
век либерализма и «уважения суверенитета»
не позволяет выстраивать межгосударственные
отношения, оперируя понятиями и
механизмами периода «европейского
концерта», или «холодной войны». Тем
самым, возникает необходимость выработки
такого подхода, который смог бы создать
иное представление об взаимоотношении
между так называемым «пространством
процветания, благосостояния и стабильности»
и «пространством, несущее в себе вызовы
данным ценностям». Теоретическим базисом
этого подхода как раз и стали
постмодернистские концепции.

Во
многом здесь показательным, я считаю,
является конструктивистский подход.
Основными его теоретиками выступили
Ослинская школа конструктивизма и Центр
европейских политических исследований
(Брюссель), который в большей части
переложил основные идеи этого течения
на отношения европейских стран центра
и их ближайших соседей.

В
основе данного подхода лежит теория
социализации, ранее выработанные
классиками социологии Питером Бергером
и Томасом Лукманом. Однако, в
конструктивистском варианте эта теория
предстает в виде некого
конструкта действительности

для «соседних стран», вбирающего в себя
ценности прав человека, демократии и
благосостояния, но осуществление
которого будет возможно при условии
исполнения этими государствами жестко
регламентированных норм, правил и
обязательств. То есть во многом
«социализация» выступает механизмом
перевоспитания «соседних» — для
Европейского Союза — стран. На мой
взгляд, цель такого проекта не стремление
расширить «зону единых ценностей», а
во многом увеличить пропасть между
материально благополучным обществом
европейских стран и обществом тех стран,
которые географически оказались вне
данного ядра.

Этот
внешнеполитический конструкт в
значительной степени однообразен для
всех «соседей». Единый вариант реформ
предлагается как для стран Восточной
Европы, так и государств Магриба и
Ближнего Востока. И я думаю, что это
связано с тем, что для «разновекторного»
или «многоликого» внешнеполитического
инструмента необходимо учитывать
реальность этих развивающихся и во
многом бедных обществ. Последнее,
безусловно, не коррелирует с интересами
благополучного Запада. В связи с этим
идеи конструктивизма здесь выступают
не только как «оправдание» политики
экономической экспансии, но и как
«признание» (постмодернистскими
теориями) того, что понять и объяснить
существующие взаимосвязи между разными
странами и социумами современные теории
международных отношений уже не в силах.

 

А.В.
Бузгалин:
Спасибо. Андрей
Колганов.

А.И.
Колганов:
У
меня сложилось убеждение, что постмодернизм
так, как его трактуют большинство здесь
собравшихся..

А.В.
Бузгалин:
Не существует…

А.И.
Колганов:
Нет. Ничего
подобного. Не представляет определенного
философского течения, так как представлял
из себя философское течение позитивизм,
марксизм, разные течения гегельянства,
кантианства и т.д. Есть некий более или
менее связный слой философов, пользующихся
определенными общими методологическими
подходами, который оказывает влияние
на смежные дисциплины общественного
знания, которые базируются на этих
методологических подходах.

На
мой взгляд, постмодернизм — это явление
совершенно иного порядка, это некое
извлечение, выжимка, интерпретация,
отчасти, может быть, даже приписывание,
которое делается из некоторых положений
ряда течений современной философии. То
есть это некий «продукт», я бы сказал,
«вторичный продукт» бессознательного
философского творчества. Люди, которые
так или иначе соприкасаются с философией
или являются философами, берут из
современной философии ряд таких
положений, которые в совокупности
представляют нечто такое, что более или
менее хорошо описал Александр Владимирович.

Это
ни некое течение, мы не можем сказать:
этот человек постмодернист или эта
группа людей — постмодернисты.
Постмодернист — это «вторичный продукт»,
это изъятие из этих философских течений
чего-такого и конструирование из этого
псевдоцелостности. «Псевдо» — потому
что она не является продуктом некоего
творчества. И эта выжимка существует
как факт общественного философского
сознания, независимо от того, что хотели
сказать люди, из которых эту выжимку
делали и, может быть, даже вопреки тому,
что они хотели, вопреки тому объективному
смыслу того, что они говорили. Тем не
менее, это явление сложилось или было
сложено.

В
таком виде это явление, вторичная
философская надстройка, на мой взгляд,
неправильно называется постмодернизмом:
неправильно в том смысле, что термин
неподходящий. У него, конечно, есть
преемственность с тем, что мы называем
модернизм, и Виктор Григорьевич эту
преемственность показал, но я подхожу
к оценке этого философского течения не
с историко-философиской позиции, не с
позиции неких внутренних закономерных
развитий философского знания. Я пытаюсь
оценить это явление с точки зрения его
места в общественном бытии. С этой точки
зрения, постмодернизм претендует на
то, чтобы быть философией эпохи
постмодерна, и, следовательно, он
претендует на самоутверждение, что
модернити завершено, что оно осталось
позади. И в этом смысле можно назвать
мое выступление «Постмодернизм как
ошибка».

Л.А.
Булавка:
Как ошибка?

А.И.
Колганов:
Да, ошибка,
потому что эпоха модернити еще не
кончилась, как этого не хотелось бы
некоторым из нас, между прочим. Мне бы
самому хотелось, чтобы она закончилась.
Но она на самом деле длится. Постмодернити
в изображении постмодернизма так, как
я его обрисовал, это на самом деле не
эпоха, вытекающая из эпохи модернити,
это не эпоха, продолжающая эпоху модернити
на какой-то новой ступени. Это эпоха
расставания с модернити, чистое
расставание. Постмодернизм — это
разрушенное или рухнувшее модернити.
Если мы посмотрим на постмодернистскую
социологию, то мы увидим, что она именно
так описывает это общество.

Это
уже не массовое общество с атомизированными
людьми, а нечто несоциальное. Человек
там вроде бы и не человек. По крайней
мере, не субъект. Он перестает быть
действующим субъектом, он не человек
практики. Это даже не масса, а некий
аморфный туман.

Поэтому
постмодернизм неслучайно так стремится
дистанцироваться от действительности.
Для него крайне опасным является вопрос:
а с чего Вы взяли, что эпоха модернити
закончилась, и вместе с ней ушли и смыслы,
и иерархии, и структуры, и большие
нарративы? Я считаю, что эпоха модернити
не кончилась, структуры, смыслы, и большие
нарративы существуют и действуют в
человеческом обществе. И в этом смысле
постмодернизм неправ.

Что
такое эпоха модернити? Эпоха модернити
началась с ликвидации сословного
общества и замены его гражданским
обществом, то есть обществом буржуазных
прав и свобод, подданный заменился
гражданином; а если смотреть на
экономическую сторону процесса, то
человек статусный, человек сословного,
феодального общества заменился человеком
экономическим. Завершено ли движение
из начатой исходной точки? Нисколько
не завершено. Можно, правда, сказать,
что оно почти завершено, оно близко к
завершению, потому что этот буржуазный
гражданский мир действительно пронизал
собой все слои общества, все его структуры,
все его сегменты; он распространился
за пределы европейской цивилизации,
вбирая в себя весь оставшийся мир,
окрашивает его в свои собственные цвета.
Но, тем не менее, этот процесс не завершен
как в экстенсивном смысле, так и
интенсивном. Хотя очень близок к
завершению, особенно в интенсивном
смысле, потому что этот буржуазный мир,
мир капиталистический, мир движения
капитала практически полностью
преобразовал все общество — не только
экономику, не только производство вещей,
но и производство самого человека. Он
захватил не только рабочее время, но и
свободное время, преобразовал, то чего
не было в XIX
веке, а сейчас это есть. Поэтому он очень
близок к своему завершению, но он еще
не вышел за пределы, не перешагнул за
эту границу.

Мир
этих постмодернистских концептов еще
не наступил, хотя должен сказать в пользу
этого постмодернизма, что он как симптом
разложения, как диагноз, действительно,
состоялся; он, действительно, указал
определенную тенденцию, которая живет
в современном мире модернити, а именно:
тенденция к его грядущему разрушению
и разложению.

В
этом смысле он полезен и прогрессивен;
более того, можно сказать, что его
инструментарий может быть инкорпорирован
в другие идейные и методологические
течения, он может быть использован как
инструментарий анализа процесса
разложения, исследования процесса
разложения; ни как фундаментальное
философское основание, а именно как
дополнительный инструментарий, но не
более того.

Я
могу сказать, что обрисованный
постмодернизмом мир, действительно,
существует как некая сторона современного
капиталистического общества, но сам по
себе этот мир, описанный постмодернизмом,
не может существовать, он не может быть
реальностью; он не может быть реальностью
даже в сфере тех концептов, текстов,
даже как идеология; он не может быть
реальностью — это лишь сторона разложения.
Наряду с ней существует другая сторона
и другая реальность, и другая идеология.
А этого другого постмодернизм в упор
видеть не желает. Это все, что я хотел
сказать.

А.В.
Бузгалин:
Спасибо. Далее
Григорий.

Г.
А. Хакимов:
Я бы хотел
начать с того, что здесь говорилось, что
постмодернизм — это есть какая-то
методология, на мой взгляд, постмодернизм
не является методологией, и трудно
отнести термины, которые использует
постмодернизм к какой-либо теории, к
методу, к научному объяснению
действительности. Если говорить о
постмодернизме и методологии, то следует
отметить скорее то особое влияние,
которое постмодернизм оказывает на
методологию. Здесь говорили о постмодернизме
в литературе, в искусстве. Я хотел бы
привести в качестве примера его проявления
в методологии социального познания.

Я
занимаюсь миросистемным анализом
динамики капитализма, и если посмотреть
с точки зрения постмодернизма, то
миросистемный анализ, как и социальные
идеи Фуко, Делеза, Бодрийяра и других,
формируется под влиянием «культурного
шока» 1968 года и в этом смысле является
альтернативным исследовательским
направлением. Например, подход Иммануила
Валлерстайна. Мы видим, что, с одной
стороны, за основу Валлерстайн берет
марксизм, в какой-то степени идеи
империализма Ленина, идеи неравномерного
развития капитализма Розы Люксембург,
неомарксистские теории зависимого
развития. С другой стороны, мы видим
влияние Зомбарта, то есть уже отошедшего
от марксизма историка, который исследовал
капитализм на базе конкретного
исторического материала. Далее это
теория способов экономического поведения
антрополога Карла Поланьи. Наконец,
методологический стержень миросистемного
подхода составляют идеи представителя
школы «Анналов», крупнейшего историка
Броделя, далекого от марксизма. Я не
буду перечислять какие идеи берет у
этих представителей Валлерстайн и его
последователи, могу сказать, что сказать,
что от объединяет принципы перечисленных
выше теорий, плюс, к удивлению многих
гуманитариев, заимствует из синергетической
теории Пригожина идею стохастичности
или нелинейности, перенося её из физики
на интерпретацию социальной динамики.

То
есть, миросистемный анализ представляет
собой «большой нарратив», который
актуален и в настоящее время. Центр
имени Фернана Броделя до сих пор
продуктивно функционирует в Бингхемптонском
университете США, проводя междисциплинарные
исследования. Миросистемные конструкты
позволяют не просто выявить какие-то
отдельные черты капитализма или
исторического процесса, но они помогают
в целостности и многообразии анализировать
капиталистическую систему. И достигает
он этого благодаря «духу» постмодернизма.
Поэтому в данной ситуации, на мой взгляд,
постмодернизм — это, конечно, не
методология, он гораздо шире в смысловом
значении, как говорит Хабермас, это
явление или феномен, который «проникает
во все поры человеческого бытия». Он
затрагивает и сферу познания, ориентируя
исследователя на методологический
синкретизм, эклектизм, диалог с другими
концепциями, тем самым усложняя сам
познавательный процесс. На примере
миросистемного анализа видно, что
постмодернизм помогает современным
исследовательским подходам разнопланово
и объективно понять социальную реальность,
избегая тем самым крайности и ограниченности
многих социальных теорий эпохи модерна.

А.В.
Бузгалин:
Спасибо. У нас
тут аспиранты Института философии,
Университета.

И.Е.
Гумаргалиев:
Здесь уже
многое говорилось, поэтому я постараюсь
не повторяться. Я думаю, что изучаемая
нами парадигма исторически оказалась
в том же положении, что и философия
Нового времени, которая должна была, с
одной стороны, отвечать на вызовы
расширяющегося опыта, познания, то есть
теории Бэкона, Декарта, и тенденции
обмирщения религии, сохранение религии
в новом качестве. Наша парадигма стоит
приблизительно перед той же задачей -
сохранения уровня знания. И здесь вопрос:
сохранения или приспособление к новым
реальностям, которые можно охарактеризовать
как скачкообразный рост мегабайтов
информации. Своеобразное новое влияние
нового фактора социальной жизни. Здесь
много говорилось о сравнении, но не
упоминался такой исследователь как
Фейерабенд. Я думаю Фейерабенд, с его
теорией против метода, стихийным
анархизмом мог бы совпасть в чем-то с
постмодернизмом. Прежде всего, тем, что
он отрицал некую системность методологии,
отрицал метод, и говорил о неких хаотичных,
несистемных началах революций в науке,
теории. Хочу все-таки отметить, какие
можно конструктивно удержать позитивные
черты постмодернизма и, которые можно
использовать для конструктивного
анализа и конструктивной творческой
деятельности.

Прежде
всего, теория симулякров мне представляется
должна быть пересмотрена или
проанализирована с точки зрения того,
насколько симулякр является положительным,
то есть является ли он создателем
положительной теории смыслов, имеет ли
он какую-нибудь перспективу прогнозирования
будущего; связан ли он с такой теорией,
методологической техникой построения
моделей. Симулякр и модель, в чем-то вещи
схожие: и там, и там исследователь
стремится подогнать реальность под
свои интенции, свои задумки, но другое
дело — вопрос меры. Если отсечь в меру
волюнтаризм, в меру несистемность в
постмодернизме в отношении симулякров,
то можно симулякры сделать позитивными
смыслами в анализе. С другой стороны,
виртуальность, особенно в современных
условиях, как говорил Борис, она может
быть положительной, если ее направить
на те неизученные перспективные смыслы,
которые можно получить и которые
невозможно другими методами, даже
опасно.

Моделирование
неких процессов, которые невозможно
совершать в масштабах общества. Эти
проблемы можно вывести и рассмотреть
в постмодернизме. Касаясь проблемы
нерациональности или антирациональности
как характеристики постмодернизма
можно сказать следующее. Приведу пример
из современной экономической теории.
Она говорит о том, что для достижения
цели исследования, описания реальности
понятие равновесия не годится, и
соответственно теряет смысл примитивное
рациональное балансирование как
экономический принцип, то есть необходимо
новое динамическое хаотическое
неравновесие, которое содержится в
исходных посылках постмодернизма. Я
думаю, удерживая эти три положительных
черт постмодернизма можно по-новому
посмотреть на марксизм и наши основные
теории.

А.В.
Бузгалин:
Спасибо.

Б.
В. Скляренко:
Я на секунду
хотел сказать в продолжении Андрея, что
есть факт того, что Маркузе после 1968-го
года был недоволен реакцией на то, как
восприняли его теорию. Он был недоволен
как из нее сделали выжимку и как
интерпретировали.

А.В.
Бузгалин:
Мы сейчас
сделаем по-другому: Алексей скажет свое,
а потом я.

А.А.
Пензин:
Я оказался в
таком странном положении — говорящего
то ли за постмодернизм, то ли против.
Хочу сохранить все же неопределенность
и обратиться опять к нашему локальному
контексту, а потом перейти к вещам более
общим. Мне хотелось бы начать с конкретных
вещей, — как говорил Дмитрий Черный,
как это решалось на уровне какой-то
конкретной практики, литературной, либо
Пелевин и Сорокин, либо поиски «нового
реализма», и как это было связано с тем,
что здесь происходило. Мне кажется,
важным момент нашей интеллектуальной
ситуации, — это, мягко говоря, ее
изолированность, которая связана,
возможно, исторически и со сталинизмом,
так же как и с более либеральным периодом
после, когда был очень ограниченный
доступ к знанию, которым располагали
только эксперты по западной философии,
марксизму, французской философии. Как
этот советский контекст трансформировался
в то, что происходило здесь в 1990-е гг.?
Мне кажется, что здесь я бы опять не стал
употреблять этот термин «постмодернизм».
Я говорю о постсоветском состоянии,
которое имело свои очень специфические
вещи на уровне ощущений мира, на уровне
переживаний, на уровне практики, которому
я бы с большим трудом навязал такой
широкий термин, как постмодернизм, если
брать этот термин, опять же, в очень
определенном смысле, а именно в
культурологическом, как название
«эпохи». Сказать, что это просто все
некая текучесть, релятивизм, мне кажется,
непродуктивно. Поэтому, на мой взгляд,
интереснее говорить о постсоветском
состоянии, которое производит свои
какие-то формулы, более специфичные.
Свой цинизм, допустим, свой особые стеб,
это такие вещи, которые в 1990-х
распространились. И, наконец, производит
зашоренность интеллектуальную, когда,
к сожалению, многие вещи мифологически
воспринимаются — то, что происходило
в международном левом движении, в том
числе и движении интеллектуальном. То
есть, в отношении того, чего здесь не
было, скажем, революции 1968-го и связанной
с ней французской левой мысли. Они просто
неизвестны и не состоялись здесь как
интеллектуальный факт. Поэтому все это
воспринимается немного через такие
мифологизирующие очки. Мне кажется, это
важно показывать все время. Если говорить,
возвращаясь к французской философии,
послевоенной и после 1968-го, то в ней не
было простого единства. Например, Фуко
находился в жесточайшей полемике с
Деррида, при этом Бодрийар писал книжки
«Забыть Фуко» и т.д. Это очень ожесточенное
интеллектуальное поле, конфликтное,
где каждый утверждал свои тезисы, свою
истину. Хотя я не спорю, что в каком-то
смысле можно говорить, в культурологическом
смысле, о постмодернизме как об окончании
эпохи модерна, но и то там очень сложных
моментов, это все сцепляется с философским
полем, что тоже очень сложно. Тот же
Лиотар — у него не такое простое понимание
постмодернизма, он говорит о кризисе
легитимации, ссылаясь на Хабермаса, о
том, что нарративы, рассказы, прежние
«байки» культуры утрачивают свою
убеждающую силу. Но он говорит
парадоксально, что постмодерн — это
есть возвращение к авангардизму и
раннему модернизму, это все время
воспроизведение начального состояния.
Действительно, давайте возьмем это в
плоскости искусства — художественных
течений, людей, которые себя называли
первыми постмодернистами в США. Основная
проблема была в том, что модернистское
искусство стало проблемой, оно
модифицировалось, оно стало таким
репрессивным каноном, как писал, например,
тот же Джеймисон. Возьмите, скажем,
Джойса, который был канонизирован как
своего рода «Пушкин» интеллектуального
модернизма, который даже сравним с
вполне с тем, что было в соцреализме в
советском контексте, в том плане, что
был назойливым «образцом». Поэтому для
многих художников обращение к массовой
культуре, к иронии и т.д. носило тоже
авангардистский импульс, как ниспровержение
канонов модернистских. Это уже если
спроецировать в предметную область
философское понимание Лиотара, которое
сложнее, чем просто конец «больших
нарративов». «Нарративы» — это вообще
не постмодернистский термин. Была и
есть такая область научная, нарратология,
люди, которые занимались семиотикой. У
нас же слово «нарратив» сразу к
постмодернизму ссылают. Мне кажется,
важно подчеркнуть эти моменты. Я опять
говорил об особенностях нашего контекста,
второе — о том, что отдельные философии
находятся на уровне, который нельзя
редуцировать к «патологическим», говоря
в терминологии Канта, представлениям
о постмодерне, если мы даже используем
это слово. Мне также кажется интересным,
что доктор Арсланов отметил по поводу
связи такого формализма Шкловского с
циничным «конструированием» соцреализма,
насколько я понял.

В.Г.
Арсланов:
Да.

А.А.
Пензин:
Потому что
интересно в отличие от того, что говорит,
например, Борис Гройс о том, что сталинизм
и соцреализм вырастают оба из
авангардистской идеи «жизнестроительства»,
что не совсем точно. Соответственно, и
распад советской культуры был связан
именно с возвращением к формализму
своеобразным, постсоветскому формализму.

Л.А.
Булавка:
Алексей, скажите
одним словом: какой методологией
постмодернизм объясняет себя, какая
методология, какой вектор?

А.А.
Пензин:
Существуют разные
уровни. Существует, действительно,
экспериментальная, авангардная философия,
как во второй половине века во Франции.
У этих мыслителей были разные позиции,
но были и базовые консенсусы, они критично
относились, например, к феноменологии,
если взять Фуко и Делеза, и, с другой
стороны, Деррида, который Гуссерля
переосмыслял. Можно выделять общие
черты, но это был конфликтный порядок,
который не позволяет, собственно всем
этим философиям застыть в виде
идеологической доктрины, догматики.

Л.А.
Булавка:
С Вашей точки
зрения?

А.А.
Пензин:
Методология?
Я не знаю, как это слово здесь применить.
Я думаю, что существует другой уровень,
не философский, где можно говорить о
низовой стихийной идеологии — цинизм,
релятивизм и т.д. Знаете, во времена
Веймарской Германии была такая же
идеология в 1920-е гг. Сам феномен цинизма
тогда был очень распространен. То есть,
можно в разные исторические эпохи найти
эти вещи.

Б.Ф.
Славин:
А через какое
понятие Вы определяете постмодернизм?
Постмодернизм — это что? Это результат
общественного сознания, это идеология,
это что?

Л.А.
Булавка:
Как бы Вы сами
сформулировали и дали свою дефиницию,
свое личное определение, это очень
важно?

А.А.
Пензин:
Мне интересно
размышлять в таком плане, если мы
принимаем это слово в историко-культурном
смысле, как название эпохи и одновременно
ее интерпретацию. Как я уже несколько
раз сказал, я не склонен употреблять
его в области философии. Если в этом
узком смысле говорить, то интересна
мысль, что конструкция постмодерна
всегда строилась на неком компромиссе.
Тут надо сказать для начала, что важна
идея того, что не было одного монолитный
модерна, то есть эпохи капиталистической
модернизации. Мне кажется важным то,
что мы, как марксисты, должны понимать,
что общество всегда было расколото.

Л.А.
Булавка:
А Ваше определение?

А.А.
Пензин:
Я сейчас не могу
в трех словах дать школьное определение.
Извините, это не ко мне, наверное, вопрос.
Я хочу донести, скорее, тезис, что
существуют, по крайней мере, две
современности: одна современность
связана с установлением буржуазной
культуры и репрессивного государственного
аппарата, защищающего права частной
собственности и рынок, а с другой -
всегда было сопротивление этой системе.
Грубо говоря, это можно свести к ленинской
идее двух культур. Есть культура
господствующая, есть культура
сопротивляющаяся и борющаяся. В этом
смысле постмодернизм предлагал некое
примирение, компромисс. Почему он устроил
марксистов, например, таких как Джеймисон?
Он предлагал некую идею примирения
высокой и массовой культуры. То есть,
грубо говоря, можно найти освободительные
элементы утопии в любом масскульт-мусоре.
Постмодерн всегда выступал с такой идей
консенсуса, идеей примирения двух
современностей — господствующей и
сопротивляющейся ей. В этом была его
историческая сила — он говорит, что нет
никакой альтернативы господствующей
капиталистической современности, и
поэтому проще примирится с ней.

Л.А.
Булавка:
То есть это
некое псевдоснятие?

А.А.
Пензин:
Нет.
Вы можете объяснить, что это такое, что
значит псевдоснятие?

Б.Ф.
Славин:
Это культурный
феномен.

Л.А.
Булавка:
Ничего, это то
же личная формулировка, но я поняла.
Спасибо.

А.А.
Пензин:
Этот
консенсус получил практическое
подкрепление в связи с процессами
неолиберальной колонизации культуры,
когда в рыночном пространстве высокое
и низкое оказываются в одном поле. Если
говорить в узком смысле, постмодернизм
 — это одна из историко-культурных версий
интерпретации современной эпохи.
Возможно, более точным названием,
например, было бы «культура эпоха
неолиберализма».

Л.А.
Булавка:
Это не цель, это
определение категории и т.д. Например,
постмодернизм как бессубъектное бытие
в этом мире, обессубъеченное бытие.
Бытие человека, который десубъективирован.
Это принцип, правильно Колганов сказал.
Мы сейчас переходим к дискуссии.

А.В.
Бузгалин:
Мне бы хотелось
сказать несколько слов в завершение
дискуссии. Начну с того, что необходимо
различить многообразную французскую
философию, включающую работы очень
разных авторов, как правило, ассоциируемых
с постмодернизмом, и постмодернизм как
некоторое полустихийно, полубессознательно
используемое философское учение,
методологию и парадигму. Это реально
используемая методология, мировоззрение,
философствование, существующие в
общественном сознании и используемые
как методология в практике общественных
наук. Как таковой постмодернизм есть
некий отделившийся от этих авторов
инвариант их работ. Почему так получилось?
Это особый вопрос, на который я сейчас
не буду отвечать.

Далее.
Я перечислю ниже некоторый набор
признаков, которые сегодня встречаются
в очень многих работах в области
культурологи, экономической и социальной
теории, в размышлениях о некоторых
не-закономерностях не-истории — то, что
раньше было историей философии и т.д.
Это признаки, которые отличают
постмодернизм от марксистов.

Первый:
взгляд на предмет сквозь призму
симулякров, когда определений содержания
нет и быть не должно; есть только как
бы.
Это слово как бы,
повторяемое регулярно, — типичный язык
постмодерниста, предполагающий уход
от определений и принципиальную установку
на то, что их давать неправильно.

Б.
Ф. Славин:
Это слова
молодежи сегодня.

А.А.
Пензин:
Это установка
на «как бы„…

А.В.
Бузгалин:
Если Вы
позволите, я продолжу. Это не критика в
адрес А. Пензина, ни в коем случае. На
самом деле марксизм этому противопоставляет
исследование содержания, исследование
отличных от него форм (в том числе -
превращенных форм), понимание их
взаимосвязи, ограниченности определений
их исторического, культурного контекста.

Второй
тезис
: асистемность.
Постмодернизм не любит системности,
уходит от выделения систем, которые
имеют начало, конец, системное качество,
возникают, умирают, сменяют друг друга
и т.д. Это типично, в частности, в экономиксе
есть экономика, где она же рыночная
экономика, экономика США конца XX
в., и все это такой кажется. Это даже не
мозаика, а просто а-системность,
децентрация, детерриализация. Это не
обязательно Фуко или Делез, но если Вы
покопаетесь, то Вы поймете, что
постмодернизм а-системен.

А.А.
Пензин:
У них все четко
классифицировано.

А.В.
Бузгалин:
Я
продолжу.

Третий
тезис
. В постмодернизме
нет объективного критерия Истины, Добра
и Красоты, высокого и низкого. Это
необязательно опять Фуко, Делез, тем
паче Деррида, но инвариант постмодернизма
именно таков. Если Вы спросите
постмодерниста, что более ценно в
искусстве, он скажет, что вопрос
неправомерен. Если Вы скажите: это -
масскультура, а это — высокая культура,
то вам опять скажут, что эта постановка
неправомерна. Ни системности, ни их
четких границ нет.

Соответственно,
в марксизме альтернативой децентрации,
асистемности является системный
конкретно-исторический подход, понимание
логики смены систем и т.д. Я не говорю,
кто прав, кто нет. Я лишь утверждаю, что
эти различия реальны.

А.А.
Пензин:
Нет.
Мне кажется, если говорить об истине,
то давайте возьмем пример Фуко. Он не
говорит, например: ‹истины нет, все
ложь, жизнь ужасна, мир лежит во зле, в
хаосе›. Нет. Этого он не говорит. Он
говорит о том, что его интересуют условия
производства истины, в том числе
социальные и политические. Как она
институционально порождается, какими
вещами, как допускается сама позиция
говорения истины и правды. У него много
исследований на эту тему, но он не
говорит, что ‹истины нет›, или ‹я люблю
смотреть, как умирают дети›. Фуко такого
не говорил.

А.В.
Бузгалин:
Алексей, я еще
раз говорю: есть тексты классиков, и
есть постмодернизм как реально
присутствующая методология. Я прихожу
на любой философский семинар: что в США,
что в России, что во Франции, и пытаюсь
говорить: давайте попробуем понять -
какая методология истиннее: марксизм,
позитивизм или постмодернизм? На меня
смотрят: ‹Вы из кого века? Ну разве можно
так ставить вопрос!›

А.А.
Пензин:
Я не готов это
комментировать.

А.В.
Бузгалин:
Нельзя правильно?
Вы согласитесь, что с точки зрения
постмодернизма так нельзя ставить
вопросы?

А.А.
Пензин:
То есть они
считают, что Вы неправильно ставите
вопрос. Мне кажется, да. Потому что у Вас
свои профессиональные и дисциплинарные
критерии, допустим, политэкономические.
Конечно, есть процедуры элементарной
классификации, логических операций, и
все это есть и у авторов вроде Фуко и
Делеза ‹по дефолту›. Но существует
уровень философской мысли, который не
может быть объективирован через простые
критерии, это можно, конечно, сделать,
но тогда вы потеряете, если угодно, смысл
этой философской мысли. Если Вы почитаете
эти тексты через эти критерии, кто Вам
там скажет, что ‹падающего — толкни›,
‹мы ничего не классифицируем›? Никто
этого не говорит. Почему, я не понимаю,
вообще возникает такое представление?
Меня это поражает, честно говоря. Все
это довольно ясные тексты.

Л.А.
Булавка:
Ты про тексты
говоришь или про свою методологию? Я не
понимаю.

А.В:
Бузгалин:
Я Вам еще раз,
Алексей, объясняю, что я не про тексты
говорю, а про то, как реально сегодня
устроены.

А.А.
Пензин:
Я к этому
скептически отношусь, например.

А.В.
Бузгалин:
Я еще больше.

А.А.
Пензин:
Но я же не говорю,
что ‹истины нет›.

Л.А.
Булавка:
Ты не про тексты
говоришь, а про методологию?

А.В.
Бузгалин:
Я
еще раз говорю, я пытаюсь показать, как
реально сегодня устроена …

А.А.
Пензин:
Идеология некая?

А.В.
Бузгалин:
Не идеология,
а методология. То, при помощи каких
теоретико-познавательных процедур,
методологических установок, критериев
работают в общественных науках.

А.А.
Пензин:
Эти методологии
не прописаны, не признаны, они неформальные.
Если они вообще есть.

А.В.
Бузгалин:
На самом деле
Вы все названные мной черты постмодернизма
найдете в любом учебнике по философии,
они прописаны. Есть даже энциклопедия
постмодернизма, Вы там все найдете.

А.А.
Пензин:
Дело в том, что
Вы, видимо, это на русском читали, все
эти ‹энциклопедии постмодернизма›,
но их же читать нельзя, это трэш.

Б.Ф.
Славин:
Вы не договоритесь,
пока Вы не будете иллюстрировать тексты.

А.В.
Бузгалин:
У меня есть
текст, три печатных листа. Я буду ждать
ремарок. Хорошо. Давайте скажем так: Вы
согласитесь, Алексей, с тем, что идея
децентрации, детерриализации, асистемности
 — это выдумки Бузгалина. А идея системного
историко-конкретного марксистского
подхода — это правильная идея.

А.А.
Пензин:
Асистемность›,
я такого слова даже не встречал.

А.В.
Бузгалин:
Хорошо. Тогда
не надо использовать системные методы
исследования в социальных наук.

А.А.
Пензин:
Существуют
системные вещи, это смотря как их
использовать, систематичность может
быть разная.

А.В.
Бузгалин:
Все понятно.
Я молчу. Похоже, мы так и останемся
перпендикулярными.

А.И.
Колганов:
Кстати
сказать, в интернет-сообществе совершенно
не придерживаются постмодернизма, и
там является нормой на отсутствие
четкого фактического контраргумента
сказать ‹слив› защиту.

А.В.
Бузгалин:
Продолжу.
Отрицание больших нарративов, то их
нельзя использовать в современной
методологии повторяли повторяют сотни
ученых во всех странах мира.

А.А.
Пензин:
Не отрицание, а
делегитимация больших нарративов.

А.В.
Бузгалин:
Хорошо, пусть
будет делегитимация больших нарративов.
Но это означает, что они нелегитимны,
не так ли?

А.И.
Колганов:
Проще говоря,
те текстуальные формулы, которые выдают
на горах философы, являющиеся сыром
материалом для постмодернистов, допускают
постмодернистское толкование, и более
того, они составлены таким образом,
чтобы это толкование допускать.

А.В.
Бузгалин:
Итак, четвертый
тезис
: делегитимация
больших нарративов, есть по сути запрет
на большие нарративы. В марксизме же
они не запрещаются, но и не абсолютизируются.
Марксизм — это исследование логики их
смены, объяснение почему они возникают,
почему должны уйти в прошлое, в какой
мере они должны быть открыты и т.д.

Пятый
тезис.
Десубъективация.
Есть очень много постмодернистских
текстов, в которых прямо говорится об
этом. Для марксизма же человек — это
субъект, творец истории, причем человек
в его социальном понимании. Для марксизма
принципиальны вопросы когда, почему, в
какой мере эта субъектность осуществлена,
в какой мере реализуется родовая сущность
человека и т.д.

Шестой
тезис
. Постмодернизм -
это уход от реальности через текст к
номаде. В марксизме есть альтернативная
концепция — концепция идеального,
точнее всего развитая Э.В. Ильенковым.
Эти две концепции очень расходятся.

Седьмой
тезис.
Для постмодернизма
mainstream’а
типичен социально-политический
конформизм. Да, это не имеет никакого
отношения к Дерриде, тем более Бодрийару,
но из Бодрийара и Дерриды вырос и стал
общераспространенным постмодернистский
конформизм. Как вырос ГУЛАГ из Ленина
и Маркса. Почему? Как?

Я
различил во вступлении ‹обыденный›
постмодернизм, постмодернизм как
господствующее философское течение и
работы ряда французских ученых
социалистической ориентации, из которых
вырос постмодернизм. И это так же важно
различать, как работы Маркса и практику
сталинизма или учебники ‹марксизма-ленинизма›.
Мы проводим оба эти различия, а вот
большинство постмодернистов, даже
левых, это различие акцентировать не
хотят. Мы Вам предлагаем сделать нечто
подобное тому, что мы сделали по отношению
к марксизму, показав: Маркс и Ленин
таким-то образом привели к ГУЛАГу,
поэтому ГУЛАГ тем-то и тем-то отличается
от Ленина и Маркса. Если же Вы для
постмодернизма такого различия не
проводите, то Вы уподобляетесь тем
марксистам, которые оправдывают
сталинизм.

Восьмой
тезис
: постмодернизм -
это десубъективированное бытие либо
бунта, либо конформизма. Но не-субъект
и того, и другого берет на себя ту миссию,
о которой я говорил в самом начале.
Миссию отрицания сопоставимости высокого
и низкого, плохого и хорошего, более
истинного и менее истинного. Постмодернисты
же предпочитают утверждать, что каждый
по-своему, как бы, может быть, отчасти
что-то может утверждать, что можно в
некотором контексте иногда сказать
так, но в другом контексте можно сказать
иначе или вообще не сказать.

А.А.
Пензин:
Я стараюсь
говорить ясно.

А.В.
Бузгалин:
Я
не про Вас, я про так, как устроено
большинство постмодернистских текстов.
Вы в данном случае представляли течение,
к которому Вы принадлежите лишь отчасти,
будучи в чем-то марксистом, в чем-то
постмодернистом. У Вас, Алексей, есть
своя особая позиция, но, похоже, что мы
ее так до конца и не поняли.

А.А.
Пензин:
Я просто проясняю
некоторые вещи.

А.В.
Бузгалин:
И это очень
полезно, поэтому мы ни в коем случае не
отождествляем Вас ни с Дерридой, ни с
Лиотаром, ни с постмодернизмом.

А.А.
Пензин:
Спасибо.

А.В.
Бузгалин:
Я закончу.
Итак, из постмодернизма вырастает либо
бунт, либо конформизм. За перечисленными
выше тезисами, указывающими на
отличительные черты постмодернизма,
т.е. на определение того, что по его
собственному мнению определить нельзя.
Я согласен с Колгановым, что постмодернизм
интересен как инструмент, который
позволяет смотреть изнутри на рождение
позднекапиталистической постмодернити.
Если Вы хотите понять, почему кусок
‹чего-то› продали за 2 миллиона долларов
как великое произведение искусства, то
для этого надо знать современные
постмодернистские культурологию и
искусствоведение, которые Вам объяснят
почему эту штука стоит дороже, чем
картина Репина или Моне. Постмодернизм
Вам объяснит это, и точно объяснит, и
правильно объяснит, потому что в этом
мире, по законам этого мира, кусок стены
столь же ценен, сколь и великое произведение
искусства, если этот кусок на рынке
купили за то же количество долларов.
Кстати, Ваша (обращается к
А.А. Пензину)
это подтверждение
Вашего тезиса о ‹contemporary
act›
как соединении рынка и авангарда. Я
прав?

А.А.
Пензин:
Кентавр. Точнее,
я имел в виду, что современное рыночное
искусство легитимирует себя через
‹благородные› повествования об
авангарде.

А.В.
Бузгалин:
Постмодернистская
методология позволяет объяснить, как
авангардная идея куска стены соединяется
с рынком, превращая этот кусок в
двух-трех-десяти миллионное произведение
‹искусства›, которое должно быть
оценено — в соответствии с Вашим текстом
 — именно в эту сумму, именно так оценено
художественно, потому что для contemporary
act
оценка вне рыночного денежного выражения
некорректна. Поэтому если Вы хотите
понять, как происходит эта инверсия
ерунды в произведение искусства; понять,
почему эта
ерунда стоит 2 миллиона долларов, а
картина передвижников стоит в 10 раз
дешевле, как устроены общественная
практика и общественное сознание,
приводящие к такому выверту, а так же
то, какая методология и как делает эту
инверсию нормой, — если Вы хотите понять
все это, то Вы должны изучать постмодернизм.
Не поняв этой инверсии философии и
методологии, очень трудно понять и
существующий ныне мир симулякров,
имитирующих превращенные формы.

Несколько
слов о группе ‹Что делать?›

А.А.
Пензин:
Наша группа ‹Что
делать?› формировалась около 5 лет
назад, в 2003-2004 гг. Встретилась группа
профессионально очень разных людей -
художники, философы, литераторы,
арт-критики, причем из нескольких
городов. Встретились и начали сотрудничать,
скорее, по принципу левой политической
ангажированности, которая отличала нас
и от традиционных постсоветских левых,
поскольку мы ориентировались на
современную интернациональную левую
культуру и теорию, на ‹западный›
философский марксизм 20 века, и были
против любого рода догматики, а за
переосмысление и советского опыта в
том числе. Но потом, после многих
длительных и весьма интенсивных
обсуждений, проработки наших позиций,
оказалось, что эта политическая
ангажированность во многом сводит нас
и эстетически, и теоретически, хотя, как
и в любой группе, есть разные взгляды
на одни и те же проблемы. В частности,
сходство наших позиций было задано
протестом против аполитичного понимания
той же современной французской философии,
вообще современной критической теории
поколением либеральных российских
интеллектуалов 1990-х гг. При этом интересно
отметить и взаимовлияние людей,
занимающихся разными — теоретическими
и художественными — практиками.
Неожиданно одни и те же темы и проблемы
обнаруживались и в искусстве, и в теории,
и в активистских вопросах распространения
знания, самообразования, критики
идеологии и т.д. В связи со всеми этими
темами и проблемами нам удалось выпустить
больше 20 номеров одноименной газеты,
организовать несколько конференций и
коллективных исследований, я не говорю
уже о массе международных выставок
критического искусства, в которых
участвуют художники нашей группы. Все
номера ‹Что делать?› и другую информацию
можно посмотреть на сайте www.chtodelat.org.
Существует довольно большая сеть,
связывающая нас с другими активистами,
теоретиками, художниками, которые
общаются и дискутируют на общей
электронной рассылке-платформе.

 

Комментарии