Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

20 лет упадка и извращения смысла науки и образования

20 лет упадка и извращения смысла науки и образования

А.И.Московский

Двадцать лет рыночных реформ России, начатых штурмом советской экономики под лозунгом «либерализация цен» — «финансовая стабилизация» — «приватизация государственной собственности», — выросшего в магическую формулу либеральных преобразований на все 20 лет, непосредственно не имел направленности на реформирование науки и образования. Но внутренне важное указание для этого содержится в тезисе «финансовой стабилизации», необходимо связанной с бюджетом. Либеральная идея «минимизации государства», дополненная «минимизацией бюджета», была развита бывшим министром науки и технической политики Б.Г.Салтыковым, заявившим, что «у нас слишком много науки», и эта фраза надолго стала важным аргументом снижения бюджетных расходов на науку и образование. Несмотря на то, что определение —  «слишком много» не имело и не имеет под собой никакого конкретного обоснования, оно хорошо согласуется с «минимизацией государства» — «минимизацией государственных расходов на науку и образование». Сегодня по этим расходам Россия стоит в ряду слаборазвитых стран.

Жалкое финансирование науки подкрепляется аргументами интеллектуальной элиты. Известный журналист Леонид Радзиховский внушает слушателям «Эха Москвы»: «Наука – это излишество….Наука – это роскошь…Без науки можно прожить». Даже во фразе Салтыкова «науки слишком много» допускается хотя бы какое-то пространство необходимости науки. Радзиховский не оставляет вообще ей места среди необходимых элементов бытия современного российского общества.

Зачинатели рыночных реформ в Советской экономике исходили из представлений об экономике, почерпнутых из ортодоксальной неоклассической теории. В этой теории нет места какой-либо внятной теории науки, образования как нет места и теории производства. Все пространство экономики заполнено исключительно «рынком», на котором действует единственный субъект – «индивид» или «только индивиды».

Еще в середине 80-х годов будущие реформаторы на своем семинаре в пансионате «Змеиная горка»1 под Ленинградом вполне определились, что целью преобразований в Советском Союзе должно быть построение капиталистической экономики. Первоначально это не афишировалось. И не все это безоговорочно приняли. Возможно, поэтому часть участников ушла из семинара на его начальной стадии. Но важно, что никто из оставшихся участников семинара тогда не имел даже малейшего представления, о том, что капитал для своего существования, роста и развития нуждается в некоей коллективности, в некоей коллективной силе, без которой он не может существовать, расти и развиваться. Именно в ней заключается огромный ресурс роста, гибкости и пластичности капитала, которой он – на вполне законных основаниях! – распоряжается как своей индивидуальной частной собственностью. Такой ресурс, такая сила заключена в специфической форме коллективности – совокупной или совместной рабочей силе. Эта форма коллективности – не единственная её форма, но можно сказать базовая, поскольку заключена в производстве условий жизни капиталистического общества и в главном его институте – капитале. Сегодня, когда предпринимаются решительные меры по «модернизации», «реформированию» науки (и образования), как никогда важно понимание коллективности как объективного, внутреннего, необходимого свойства еще одного института современного общества — науки.

Реформаторы терпеть не могли Маркса и марксизм и вычеркнули все его идеи из своего актуального сознания, включая, естественно, понимание Марксом науки в качестве формы «всеобщего труда». Но реформаторы не знали и другого важного теоретического направления современности — классического институционализма, в котором коллективность действия занимает одну из главных позиций. Институционалисты-классики рассматривают институт как коллективное действие, которое формирует и расширяет индивидуальное действие (Дж.Коммонс). Институционалисты не отвергают индивидуального действия, но их внимание обращено преимущественно на те сферы экономики, где оно связано – множественно и очень по-разному, — но совсем непросто с коллективным действием – предприятие, корпорация, государство, учреждения образования и здравоохранения, профсоюзы, партии, профессиональные ассоциации и т.д. Во всех этих формах индивид представлен, но не как исключительно потребитель, а как участник деятельности, как работник как производитель, как созидатель. И марксизм, и институционализм не сводят экономику к рынку, а акцентируют внимание на деятельности людей, на всем многообразии форм этой деятельности, которая только и создает возможность самого рынка. Императивы спроса и предложения, заключающими в себе только два вида действий – куплю и продажу, рынка, конкуренции, распространяемые реформаторами на них, не могут не быть разрушительными по отношению к объективно обусловленным и необходимым многообразным формам коллективного действия – таким, как наука, образование, здравоохранение, многие сферы культуры, наконец, само государство.

Для либерально-рыночного реформирования этих сфер магическая мантра «либерализация —  стабилизация — приватизация» была развита в другую священную формулу — «бизнес — рынок – конкуренция — потребитель». Наука – это бизнес и рынок «научных» идей (?). Образование – это бизнес и рынок «образовательных услуг»(?), а главный смысл и цель образовании – «взрастить потребителя» (А.Фурсенко). Здравоохранение – «это же просто бизнес и рынок медицинских услуг»(?). Ну а чтобы оно прочнее укрепилось в этом своем качестве, надо поставить его на фундамент «страхового бизнеса» — «бизнеса медицинского страхования». И так до государства — до рынка «услуг государства потребителю».

В теоретических представлениях реформаторов – в «неоклассическом мэйнстриме», в «новом институционализме», в так называемой «новой политической экономии» — любое проявление коллективности и сам термин «коллективность» табуированы, вызывая специфический интеллектуальный дальтонизм, выражающийся в том, что во всех социальных явлениях они видят проявления только индивидуального, не замечая ничего, выходящего за его пределы. Такая позиция или «принцип методологического индивидуализма» заявляет о себе иногда весьма решительно: «… «пафос» этого принципа …в стремлении исключить из научного рассуждения такие надындивидуальные феномены как «коллектив», «класс», «организация», «общество»…»2 Это будит тревожные воспоминания – «исключить из комсомола», «исключить из партии», исключить из науки, как в 1948 году «школа Лысенко» исключила из науки генетику и генетиков.

О разрушительности рыночных реформ для российской науки неоднократно заявлял – выразительно и аргументировано – известный биолог, профессор Московского университета Симон Эльевич Шноль.3

 

Начала науки относят обычно к очень давним временам, но фактом общепризнанным является то, что беспрецедентно мощное её развитие, кажущееся даже экспоненциальным, происходит последние двести лет. Это развитие совпадает с двумя крупными социально-экономическими сдвигами этого периода: во-первых, становлением и развитием капиталистических общественных отношений и, во-вторых, возникновением и распространением индустриального способа производства. К.Маркс аргументировано доказал закономерный характер этой связи в «Капитале». Это было многократно интерпретировано другими авторами в разной степени близости к логике аргументации Маркса.

Из этой истории нельзя исключить и опыт семидесяти лет развития науки, технологии, образования в Советском Союзе, который представляет уникальный пример реальной возможности сжатия во времени того двухсотлетнего развития, который прошел западный мир. Российские политики, экономисты, обществоведы сегодня склонны отвергать начисто этот опыт, какую-либо его ценность для настоящего и будущего, рассматривая его исключительно как историю «проклятого тоталитарного прошлого» России. Однако этот опыт слишком упрямый, многократно и детально описанный и достаточно глубоко осмысленный факт. Более того, кое-что из этого опыта перенимали другие страны – отнюдь не только бывшие социалистические. Никакие эмоции идеологического характера не могут его опровергнуть. Но сегодня другие эмоции, выражающие интересы и идеологию современной элиты, её собственности и власти стремятся до отказа заполнить все пространство общественного сознания, являя собой одну из форм и способов становления «специфического тоталитаризма» постсоветской России.

У этого тоталитаризма отнюдь не советские корни, в которых непросто, но следует хорошенько разобраться. Например, известный французский экономист, Морис Алле, отмечая угрозу «нового схоластического тоталитаризма», связывает его с феноменами «математического шарлатанства» и «дикой эконометрики»4. Декан факультета высшей школы телевидения МГУ Виталий Третьяков обращает внимание на крайне агрессивный и опасный «тоталитаризм массовой культуры», паразитирующий на действительном искусстве и науке, являясь угрозой их уничтожения5. То есть, он имеет свои особые истоки, свои специфические причины, а также поддерживающие структуры и социально-кадровый и даже научный потенциал. Одна из целей этого тоталитаризма – вычеркнуть из сознания общества историю советского прошлого, а главное – забыть реальный опыт создания промышленности, науки, системы образования, здравоохранения, огромной экономики, превысившей экономику дореволюционной России в 70-80 раз. Этой задаче противостояли и противостоят совсем другие идеи. На конференции 1990 года в Будапеште, посвященной проблемам развития бывших социалистических стран Восточной Европы известный и авторитетный американский экономист Мансур Олсон заявил6, что мы ничего не поймем в этой проблематике, пока не ответим на вопрос, как в течение 50-ти лет социалистическая экономика могла производить все то, что она производила. Этот вопрос имеет естественное продолжение – как могло произойти за эти 50 лет, – в которое входят огромные военные потери и восстановление разрушенного войной хозяйства, — семидесятикратное умножение экономики России? Собственное объяснение этого факта Олсоном, которое он связывает исключительно с «насилием» и «репрессиями» тоталитарной системы представляется неубедительным. Насилие и репрессии всегда есть преимущественно негативный, отрицательный фактор и не может быть достаточным объяснением столь длительного и столь мощного развития науки, техники, экономики.

Но попытки такого рода были. Например, апеллируя к печально знаменитым «шарашкам», один журналист строит такое рассуждение: творческий образованный человек, ученый, попадая в заключение, не имел другой возможности «сохранить свою свободу, сохранить себя как человека» иначе, как «погружаясь в интенсивное научное творчество». Этой точке зрения не откажешь и в некоторой проницательности, но и в немалой дозе иезуитства. Ни А.Ф.Лосев, ни С.П.Королев, ни, к сожалению, многие другие, попавшие в мясорубку репрессий люди, стали мыслителями или учеными не в лагере или «шарашке» – они стали таковыми до заключения, которое скорее сократило результат их творческой деятельности, чем было фактором их научной продуктивности. Поэтому в такой точке зрения нет ни тени научности, а больше изощренного вымысла, литературно-идеологической тенденциозности, питаемой ненавистью к советскому прошлому, чем объяснения действительных истоков прогресса науки в Советском Союзе.

Этой позиции правомерно противопоставить тоже, может быть, не столько «научную», сколько «литературную», но взвешенную и достаточно твердую оценку советского опыта. Она принадлежит известному писателю, поэту, являющемуся к тому же еще и учителем литературы в школе — педагогом, что, несомненно, придает особую проницательность его мысли и вызывает дополнительное доверие к нему. Это Дмитрий Быков, хорошо известный в обществе по циклу Гражданин Поэт. В одной из передач на «Эхе Москвы» ведущий её Лев Гулько заметил, что в словах Быкова промелькнуло что-то похожее на ностальгию по «советскому прошлому» и попросил объяснить это. Вот что ответил Д.Быков: «Советский Союз представляется мне во многих отношениях, конечно, чудовищной системой, но во многих отношениях прорывной. Она в любом случае была сложнее и интереснее, чем нынешняя Россия. Она была побеждена не чем-то лучшим, а много худшими силами. Силами потребления, лени, откатом в пещеру, пещерной архаикой, эгоизмом, ленью. И мне представляется, что Советский Союз у нас еще впереди. Если мы хотим идти дальше вперед, нам придется миновать эту стадию заново, потому что мы от нее откатились назад…»7.

Здесь совершенно отчетливо выражено ощущение того, что современная Россия потеряла из прошлого что-то весьма существенное, ценное, крайне необходимое ей сегодня, без чего невозможно «идти дальше вперед». Это ощущение широко распространено среди представителей деятелей культуры, отличающихся от остальных смертных целостным восприятием жизни, обостренной способностью воспринимать подлинное, настоящее. Они говорят об этом — совсем не мечтая о возврате советского социализма. Но что это – важное, ценное в советском опыте России? Может оно заключено в словах Евгения Велихова – «Необходимо вернуть культ (?-!) знания»? Или в неоднократных призывах С.П.Капицы – «необходимо восстановить уважение к науке»? Или в рассуждениях Виталия Третьякова в статье «Университеты: от обороны к наступлению»? Во всех этих случаях сердцевина утраченных ценностей, так или иначе, оказывается связанной с наукой и образованием. Но что такое наука? Что такое образование? Сегодня вопрос «что есть наука» несет печать не меньшей сакраментальности, чем вопрос Понтия Пилата «что есть истина».8 К сожалению, нынешние рыночные реформаторы науки, включая самых продвинутых в этом вопросе людей, например, Игоря Федюкина9, демонстрируют такой гигантский масштаб непонимания природы и действительной ценности науки для общества, что будущее и науки, и образования, и экономики России в целом не может вызывать оптимизма.

В течение двадцатого и уже двадцать первого века в мире и в России накопился такой большой массив многообразнейших изменений и в формах капитала, и в технологиях, и в науке, которые венчаются сегодня столь многообразными проявлениями так называемой «информационной революции», что необходимая и закономерная связь между «капиталом», «промышленностью», «технологией», «наукой», «знанием», «образованием» и «информацией» сегодня растаяла, растворилась. Она исчезла не только для понимания «lay public»(грамотной, но непрофессиональной публики, излюбленной аудитории многих ток-шоу, а так же некоторых «мозговых центров», таких как, «институт Катона»), но, что особенно удивительно, и для представлений значительной части профессиональных ученых, исследователей всех этих изменений.

Каждая из проблем – науки, технологии, индустриальности, информации, капитала – стала отдельной самодовлеющей проблемой, которая не имеет внешне видимых, значимых и конкретных связей с остальными. Для науки такой разрыв означает угрозу непонимания природы, существа, перспектив развития науки и связанного с ней образования. Для общества он проявляется в масштабном заполнении «лакун непонимания» мистификациями различного происхождения, претендующими, тем не менее, на научную значимость.В значительной мере это обстоятельство побудило академика, российского математика Владимира Арнольда заявить:

«…торжество мракобесия — удивительная черта нового тысячелетия, а для России — самоубийственная тенденция, которая приведёт к падению сначала интеллектуального и индустриального, а впоследствии — и довольно быстро — также и оборонного, и военного уровня страны»10. И вряд ли В.Арнольд сгущает краски. Парадокс нашего времени проявляется, в частности, в том, что «торжество мракобесия» совпадает по времени с бесчисленными упованиями на прогресс науки, на переход к «обществу знания», на эпоху «пожизненного образования» как символы современного развития.

Угроза невежества и мракобесия существует для всей мировой науки. Но для Российской науки она особенно тревожна. Эта тревога и даже ощущение трагизма была выражена одним из участников дискуссии по проблеме «экономики знаний» в Никитском клубе в 2003 году. Её выразил А.Р.Марков следующим образом:

«… в стране сложилась трагичная ситуация. Советская система ценой гигантских издержек и отказа от нормального распределения ресурсов сформировала феноменальный фундаментальный потенциал науки. И прошедшие 15 лет показывают, что новая экономическая система пока не выработала механизм и инструментарий для того, чтобы этот совершенно уникальный фундаментальный потенциал запустить в работу в новых условиях. Видно, что, с одной стороны, у бизнеса нет возможности сформировать такую потребность, потому что бизнес существует в неконкурентных условиях.

А с другой стороны, публичная политика управления не выработала четкой парадигмы, как этот феноменальный потенциал двигать, развивать и запускать на службу экономике».11

Что касается аргумента Маркова о «неконкурентных условиях бизнеса», то этот тезис был и остается достаточно неопределенным, что связано с его молчаливой убежденностью в существовании «необходимой» (?) и «непосредственной» (?) связи «науки» и «конкуренции», вызывающей большие сомнения. Сегодня в глазах немалого числа экономистов и многих политиков такие понятия как «конкуренция», а рядом с ним «рынок», «индивидуальный рыночный выбор», «коммерциализация» странным образом содержат в себе огромный «кредит доверия» в качестве «аргументов последней инстанции», не имея на то никаких сколько-нибудь объективных, научных оснований.

Но замечание А.Р.Маркова об отсутствии «четкой парадигмы публичной политики» относительно «научного потенциала» остается справедливым и сейчас – спустя 10 лет. И, возможно, одной из главных причин этого является то, что недавно подчеркнул академик Л.И.Абалкин у государства «на сегодняшний день нет вообще никакой экономической стратегии».12 Свыше 800 страниц «Стратегии 2020», переработанного по требованию В.В.Путина первого варианта этой стратегии, представляя результат труда более двух десятков «экспертных групп», отличается от него, к сожалению, только размером,. Известный российский экономист Г.Б.Клейнер имеет возможность еще раз и более обстоятельно объяснить «Почему «Стратегия 2020» не является стратегией»13 — как говорил он о первом варианте стратегии.

Острота проблем в российской науке плохо сознается политиками и руководством страны. Это проявляется в сохранении жалкого финансирования академических институтов и университетов, в чуть ли не полной ликвидации прикладной науки в лице отраслевых НИИ. Ещё более это выражается почти в систематическом принижении науки, научных организаций, людей, занятых научно-исследовательской деятельностью, в безудержной критике, особенно Академии Наук, которая достаточно часто инициируется не столько интересами улучшения и развития науки, сколько чисто меркантильными претензиями на недвижимость, которая находится с советского времени в её руках.

Такое отношение к науке, по-видимому, нечаянным образом поддерживается неосторожными заявлениями представителей самой науки. Так доктор экономических наук Евгений Балацкий, известный рядом глубоких статей о науке, о научном труде, о труде ученых-экономистов14, в авторитетном журнале заявляет буквально следующее: «Современный подход к роли и смыслу научных исследований таков: наука – это тривиализация (упрощение) знаний»…«Потребность в тривиализации знаний становится все более насущной. Люди не желают проникать в тайны науки».15 Для широкой и никак не связанной с наукой публики и даже для «lay public» («грамотной, но непрофессиональной публики»16) в этом заявлении нет, как говорят, «ничего криминального». Более того, оно может представиться даже некоторым продуктивным откровением – с точки зрения идеологических догм, формируемых неоклассическим мейнстримом, где потребитель является главным и все определяющим агентом экономической и всей остальной общественной жизни. Для него «тривиализация, или упрощение знаний» — вполне современный, т.е. вполне «потребительский» взгляд на науку. Польза науки для него – эфемерная вещь. Именно он – потребитель – «не желает проникать в тайны науки», потому что он просто очень далеко отстоит от этой самой науки. Он – продукт не только «нормальной рыночной экономики», но и того «идеала системы образования», целью которой в России, оказывается, является «взрастить потребителя, способного пользоваться достижениями и технологиями, созданными другими». Именно так определил цель образования недавний министр науки и образования А.Фурсенко в своем выступлении перед молодежным объединением «Наши» на Селигере17. Здесь особенно интересен вопрос о «других», «создающих новые технологии и усовершенствования». Если эти «другие люди» тоже исключительно «потребители» и тоже ориентированы на «тривиализацию знаний» и «не желают проникать в тайны науки», то перспективы не только российской науки и образования, но и её экономики, и мировой экономики, и человечества в целом выглядят удручающе.

 

Феномен коммерциализации науки и проблемы стратегии реформирования российской науки

 

Все представленные рассуждения (Радзиховского, Балацкого, Фурсенко) являют специфически российское отображение изменения понимания и формирования образа науки в обществе, которое идет во всём мире, включая экономически развитые страны. Процесс этот называют «коммерциализацией» или «коммодификацией» науки. Смысл его в том, что некоторые (ни в коем случае не все!) результаты научной деятельности на определенной своей ступени приобретают вид специфического товара и получают рыночную, денежную оценку. Но существенно то, что это изменение относится только именно и исключительно к определенной ступени, стороне и виду результата научной деятельности. Только она, только результат этой части научной деятельности, строго говоря – выпадающий вообще из научного процесса, действительно может стать и товаром, и получить денежную, рыночную оценку, но не весь и не сам процесс научной деятельности. Сам по себе феномен коммерциализации науки, его возможность и даже необходимость отмечены давно. Он отмечен уже К.Марксом, когда он пытался определить «границы применения машин» — «математически», и им же, когда он определил науку, как «так сказать, функцию капитала» — «капитала как самовозрастающей стоимости». Несколько позднее американский ученый, основоположник философии прагматизма Ч.С.Пирс также отмечает необходимость какой-то формы денежного выражения прогресса науки.18 Но ни Маркс, ни Пирс не утверждали, что наука получает в коммерциализации адекватную, законченную и исчерпывающую – полную форму своего проявления.

Коммерциализация – частность, фрагмент проявления даже не существа, а некоторой отдельности внешнего выражения некоторых результатов научной деятельности в современной рыночно-капиталистической экономике. И причину этого феномена следует искать не в рынке самом по себе, а в капитале, стремящемся подчинить себе все области человеческой деятельности, которые содержат в себе возможность получения добавочной прибыли. Наука в этом отношении представляет для капитала совершенно уникальный ресурс. Встать на ступень отдельного момента её движения и рассматривать науку исключительно с точки зрения частного и фрагментарного свойства современной науки – значит полностью игнорировать науку как специфическую форму «коллективного», «совместного», «общественного» действия. А настойчиво проводить политику, отвергающую это существенное свойство науки означает её поступательное, последовательное уничтожение. Точно так же совершенно недопустимо рассматривать систему образования исключительно как «рынок образовательных услуг», что не просто искажает, а извращает существо образования как «специфического института социализации каждого отдельного человека» в течение его жизни.

Однако, феномен коммерциализации некоторых результатов научной деятельности имеет объективные основания и идет с разной степенью «успеха» во всем мире, создавая тем самым широкий простор «околонаучной», совершенно «ненаучной», даже «антинаучной», маскирующейся, тем не менее, различными способами «под науку», деятельности.

Существенно иной взгляд на отношение коммерциализации к науке представляет известный российский экономист научный руководитель ГУ-ВШЭ Е.Г.Ясин. Коммерциализация, с его точки зрения, не препятствует развитию науки, а предстает чуть ли не главным фактором и способом прогресса науки. В подготовленном им докладе для традиционной в «Вышке» апрельской конференции еще 2007 года говорится, что «Наука, как и образование — фундамент инновационной экономики. Наука добывает новые знания, образование их распространяет и систематизирует для удобства восприятия»19. Но это выражение уже давно стало общим и, к сожалению, малосодержательным (хотя бы потому что «систематизация» есть, прежде всего, необходимость для развития самого научного знания, а не только в системе образования для «удобства восприятия» обучающихся) местом в рассуждениях о науке, образовании, инновациях в России. Более существенно и более определенно другое – выделение автором основных моментов стратегии реформы в науке России. Е.Г.Ясин выделяет четыре «направления реформы науки», одним из которых является именно коммерциализация. Вот – точные их формулировки:

«(1) Соединение науки с образованием, создание так называемых исследовательских университетов;

(2) концентрация ресурсов на приоритетных направлениях фундаментальных наук, осуществление в этой области, кроме условий для индивидуального творчества, ряда крупных проектов — метапроектов по терминологии Фурсенко;

(3) максимальная открытость и интеграция российской науки в мировое научное сообщество и независимая научная экспертиза;

(4) первоочередное и массовое развитие индустрии инноваций, коммерциализация науки.

 

Все эти вещи известны. Но по всем этим направлениям идут бесконечные дискуссии и нет заметных продвижений»20.

Доклад Е.Г Ясина интересен не только сам по себе, но и потому, что ГУ ВШЭ уже давно занимает статус (если не формально, то реально, фактически) важного «мозгового центра» (“think tank” – так часто в англо-язычной печати называют такие структуры), занимающего положение близкое к монопольному не только в определении основных ориентиров развития экономической науки и экономического образования в России, но и в формулировании принципиальных положений стратегии и политики государства. Поэтому доклад научного руководителя ГУ ВШЭ Е.Г.Ясина должен оцениваться с учетом этого особого статуса «Вышки».

К сожалению, все четыре пункта стратегии развития науки в России определены автором доклада весьма расплывчато, а акцент делается скорее на внешних и формальных моментах жизни науки, чем на существенных её свойствах, по которым только и можно сколько-нибудь серьезно и аргументировано судить о силе, слабостях, или признаках болезни российской науки, о действительных истоках необходимости реформирования и принципиальных моментах стратегии её реформы.

Представляется совершенно очевидным, что первый пункт обозначенной Ясиным Е.Г. стратегии реформы науки имеет своим истоком отнюдь не состояние науки в России, а современные проблемы образовательных учреждений – институтов и университетов. Действительно, наверное, в большинстве из них сотрудники заняты преимущественно преподавательской работой и не ведут научных исследовании. Однако, ещё с советских времен принцип сочетания преподавательской работы с научно-исследовательской деятельностью был обязательным для всех сотрудников этих учреждений. Более того, ведение исследовательской работы каждым преподавателем провозглашалось необходимым условием эффективности преподавания. Для многих вузов он действовал формально, но немалое их число вполне успешно сочетали эти виды деятельности. Придание сегодня некоторому избранному числу вузов формального статуса «исследовательского университета», провозглашаемое как важный момент стратегии реформы науки, само по себе ничего не может изменить в существе деятельности университетов, являясь чисто формальной бюрократической операцией. Единственный некоторый – очень малый, практически ничего не значащий — якобы стимулирующий — момент заключен просто в факте «избрания» высшими органами государства учреждения «достойного носить это высокое звание». Это мало отличается, или скорее отличается в худшую сторону, от процедур «избрания ученых» через присвоение степеней и званий — кандидатов, доцентов, докторов наук, профессоров, членов Академии Наук. Автором доклада предлагается в качестве одного из главных стратегических направлений реформы науки по существу ещё одно чисто формальное решение, в котором никак не обозначены конкретно и содержательно существующие проблемы ни в науке, ни в образовании. А формула «соединение науки с образованием» в данном случае выглядит просто банальностью, рожденной в около-научном бюрократическом пространстве, поскольку ничего, кроме расплывчатой идеи «так называемых исследовательских университетов» не содержит.

Второе направление, сформулированное в докладе, содержит очень важный момент о «приоритетных направлениях фундаментальной науки», но у экономистов нет сколько-нибудь определенного, более или менее конкретного и признанного представления ни о «фундаментальной науке», ни о «приоритетных её направлениях», как и нет вообще ответа на вопрос «что есть наука». Представители естественных наук в своем большинстве некоторое представление на этот счет имеют, но у них нет единства в понимании ценности, полезности, необходимости науки для общества, как и того, что сегодня приоритетно в науке вообще и приоритетно для российской науки – в частности. Экономисты должны уметь их слушать и понимать. Но для этого экономисты должны иметь представление об экономическом смысле естественной науки и о том, что является содержанием деятельности представителей этой науки. А без серьезной экономической теории науки экономисты неспособны ни услышать их, ни понять. Правда, и в советское время экономическая теория – политическая экономия не баловала вниманием проблемы науки. Например, инициатива обобщенного политико-экономического анализа истории развития науки от «простой», «случайной» формы до современной «всеобщей» П.А.Рачкова в книге «Раскованный Прометей»21 не вызвала отклика у экономистов-теоретиков, скептически принявших попытку слишком прямолинейного перенесения схемы «развития форм стоимости» на науку и не воспринявших других продуктивных идей автора. Другой пример — замечательная работа А.И.Анчишкина «Техника – наука – экономика»22, в которой было сформулировано важное обще-теоретическое положение о необходимости рассматривать и исследовать «производительные силы как производственные отношения», была именно «теоретиками» принята в штыки, и именно за это его предложение. Мало кто заметил, что принятый Анчишкиным взгляд на проблемы взаимоотношений «экономики-науки-техники» позволил ему сделать ряд глубоких выводов, оценок и обобщений, имевших актуальнейшее теоретическое и практическое значение. Такого рода работы были единичны.

В то же время, прежде всего в США, но также и в ряде других западных стран, после запуска первого советского спутника поднимается мощная волна широких исследований проблем науки, появляется серия новых периодических изданий. В 60-е годы начат интереснейший проект «Бостонских исследований в области философии науки», который отнюдь не исчерпывался «философией науки», а включал широкий круг вопросов философии и экономики смежных проблем – технологии, информации, знания, организации и управления наукой, истории науки. В рамках этого проекта издано несколько сот серьезных работ по разным аспектам науки в современном обществе. Проект продолжается и сегодня. По сути дела стал формироваться определенный «культ науки», существование которого ранее западными специалистами почти всегда иронически отмечалось только в Советском Союзе. Сегодня трудно представить формирование серьезной «экономической теории науки» в России без учета опыта пятидесятилетних исследований проблем науки на Западе. Следует заметить, что в исследовании проблем науки практически отсутствуют представители экономического мейнстрима, идеи которого имеют в России статус «монопольного теоретического основания» (чем не тоталитаризм?) экономических реформ, «инновационного развития», «модернизации». Немногий их опыт вызывает либо досаду, либо иронию, как например статья Арта Дайамoнда c претенциозным и многообщающим названием «Наука как рациональное предприятие».23

Одной из самых знаменательных работ начала этого периода была статья Майкла Поланьи «Республика науки»24. Автор сразу же подчеркивает такую важную особенность научной деятельности как «тесную связанность организации» (closely knit organization) её участников, которая, однако, не отвергает свободы индивидуального выбора проблем исследования. Но, если нет непрерывной «координации» деятельности отдельного ученого «с тем, что делают другие», индивидуальное исследование перестает быть эффективным. Здесь Поланьи через сто лет после К.Маркса по существу заново и в иных выражениях формулирует идею Маркса, что «наука и всякое изобретательство представляют форму всеобщего труда». В терминах институциональной классики наука представляет «специфическую форму коллективного действия». Такой взгляд на науку Е.Г.Ясин, автор доклада на конференции в ВШЭ, по-видимому, не может принять прямо, хотя косвенно обращается к нему в следующем направлении стратегии реформы науки, когда говорит об «интеграции» (правда, в мировое сообщество), о «научной экспертизе», правда лишь как о внешней и формальной процедуре согласования отдельной работы «с тем, что делают другие» (Поланьи), а не о содержательном и существенном объективном свойстве науки. Здесь нет и намека на необходимость внутренней «непрерывной координации» научной деятельности. Более того, автор на первый план ставит «индивидуальное творчество» (создание «условий» для него), отодвигая «крупные проекты», «метапроекты», в которых можно предполагать присутствие какого-то «коллективного действия», на последнее место. Но эти крупные проекты просто неосуществимы без создания для каждого из них специальной формы «коллективного, непосредственно совместного действия». Примечательно, что М.Поланьи видит в природе и формах научной деятельности пример и направление развития «демократического устройства общества в целом». Это отражено уже в названии статьи.

Что касается четвертого направления реформы науки, то оно вызывает больше всего сомнений, поскольку на первый план выдвигает именно «коммерциализацию» науки. Претензия «коммерциализации» на статус «стратегическое направления» явно завышена, ибо никакой непосредственной связи с научной деятельностью, с её природой она не имеет. Как частный момент развития науки в условиях рыночной экономики она даже необходима. Но ни в коем случае не в качестве «стратегического направления». Пользуясь словами В.Л.Макарова относительно термина «экономика знаний»25, можно утверждать, что «коммерциализация науки – неправильное понятие», научная деятельность «не вписывается в рыночную экономику», поскольку её основной смысл – «производство объективного знания». И нет ничего странного в том, что «по всем этим направлениям идут бесконечные дискуссии и нет заметных продвижений». Странно то, что предлагаемая в докладе стратегия примитивно прямолинейна и представляет формальный отклик на оценку состояния нашей науки в середине 90-х, когда Б.Г.Салтыков заявил, что «науки у нас слишком много». Сегодня науки стало меньше, но возросло число образовательных учреждений — университетов, академий и институтов. Может пора в стратегии реформирования науки ставить в центр всех задач просто «восстановление науки как особой, отличающейся от политики, технологии и экономики, формы организации социальной жизни и деятельности» (С.Кордонский)?.26

Что же касается создания массовой «индустрии инноваций», предлагаемого Е.Г.Ясиным, то странно, что такой термин вообще появляется в научном докладе. «Индустрия инновации» — безусловный миф. Такой индустрии не может быть, по причине, которую лучше всего определил известный чеховский персонаж, — «потому что не может быть никогда». «Индустрия» — отрасль. Отрасль – по определению, консолидируется в реальность определенным конкретным продуктом. Инновации – опять же по определению, представляют нескончаемое множество разных, неповторяющихся продуктов, которые никогда не смогут объединиться в специальную индустрию, кроме как на бумаге или в виде чисто формальной, бюрократической вообще или академически-бюрократической структуры.

В итоге можно сказать, что предложенные автором доклада стратегические направления реформы науки, к сожалению, весьма неконкретны, приблизительны, абсолютно нестратегичны, поскольку даже мельком не затрагивают существа и научной, и образовательной деятельности. Совершенно неудивительны бесконечные дискуссии по ним, но главным образом потому, что стратегические позиции доклада отражают приверженность его автора идеям неоклассики, «нового институционализма» и идеологии либерализма. Именно такая теоретическая ориентация заложена в 800-страничный документ Стратегии 2020.

Поэтому нет никаких надежд в вопросах выработки стратегии развития науки и технологии привести к единству представления о развитии науки и технологии «на условиях неоклассики», что прогнозирует Либман27 по отношению к «еретическим экономическим теориям» (институционализм традиционный, марксизм, посткейнсианство), имеющим серьезные результаты анализа производства, технологии, науки. Но «на условиях неоклассики» невозможно представить и понимание «порождения технологии технологией» Брайана Артура (Brian Arthur) в его недавней книге «Природа технологии» или «теорию инновационного предприятия» Уильяма Лазоника (William Lazonick).

Дифференциация научных исследований и проблемы взаимоотношений фундаментальной и прикладной науки

 

Парадоксы науки связаны не только с коммерциализацией – она представляет скорее внешнее явление науки обществу. Есть и внутренние проблемы собственного её развития, способствующие искажению представления природы науки не только в глазах тех, кто непосредственно с наукой не связан, но и в глазах представителей самой науки – но тех, кто не склонен задумываться о природе, философии, методологии и истории науки.

Во-первых, это — процесс дифференциации научных исследований, который со времени «Структуры научных революций»(1962) Т.Куна, в какой-то мере благодаря его, Куна, влиянию, стала признаваться в качестве единственно неоспоримой и признаваемой почти всеми (внутри и за пределами науки) закономерностью развития науки в целом. Результатом этого процесса становится расщепление научного знания на части, и даже частности, в пределе – фрагменты, связь между которыми, тем более – необходимая связь, исчезает. Можно сказать, что это — специфическое проявление общего «закона разделения труда» в сфере научной деятельности. Но если в сфере трудовой разделение труда достаточно легко обнаруживает необходимое дополнение в виде «кооперации труда» — по Марксу, или в необходимости «управления и организации» разделенным трудом – по Маршаллу, то в научной сфере необходимость такого дополнения в качестве противоположного движения, а именно «совместность», «коллективность», «всеобщность» научного труда замечается с трудом, не сразу, а лишь по мере накопления некоторой критической массы фрагментации научного знания.

Сегодня идея «объединения сил», «совместности», «коллективности» имплицитно присутствует в понятии «синергии», достаточно широко применяемом специалистами естественных и технических наук (С,П.Курдюмов, Г.Г.Малинецкий, С.П.Капица и многие другие). Однако, вполне простое в исходном пункте истолкование синергии как совместности действия нескольких факторов, порождающей результат, который неспособен дать ни один из этих факторов, действующих отдельно, с непонятной легкостью представители технических наук превращают синергию в «самоорганизацию» — сразу лишающую её конкретности и определенности, как только речь заходит об организации, управлении, контроле в общественном масштабе. Можно конечно усмотреть в «самоорганизации-синергии» технических систем идею автомата, заметить её присутствие в гипотезе «порядка из хаоса» и строить множество математических моделей возможностей происхождения какого-то «порядка» из хаоса, но в приложении к общественной организации, она скорее мешает, чем способствует пониманию универсальности идеи синергии-совместности-социальности-коллективности. Кроме того, специалисты в области техники склонны представлять идею «синергии-совместности» как недавнее открытие или изобретение ученых. На самом деле первым открыл этот феномен тот, кто сказал «человек – это общественное животное», тот, кто заметил «социальность» как сущностное свойство человеческого бытия, а не некоторую обобщенную характеристику современных технических систем. И речь здесь не о приоритете открытия, а о существенном различии синергизма в технике и синергизма в обществе: синергизм в технических системах механистичен, синергизм в общественной системе – органичен. А органическое невозможно истолковать на механистическом языке. И как заметил ещё А.Эйнштейн ещё в 20-е годы, «механицизм изгоняется даже из физики».

Видимо, это принципиальное различие механистического и органического представляет главное препятствие в создании искусственного мозга. Роджер Пенроуз, длительное время работавший над этой проблемой пришел в 90-е годы к заключению, что в деятельности естественного мозга присутствуют механизмы, устройства, которые, по-видимому, невозможно описать на количественном (механистическом) языке. Эту невозможность он выразил предположительно, но его рассуждения называют обычно «доказательством» невозможности имитировать на машине полностью работу естественного, природного мозга.

Во-вторых, внутри научных организаций, как и в производственных и хозяйственных организациях существуют – и необходимы! – свои «белые» и «синие» воротнички, свои топ-менеджеры и просто клерки, существуют свои административные службы. И есть объективная необходимость в их услугах для научных организаций. Но не все они заняты собственно исследовательской работой, хотя значительная часть из них должна иметь формальный знак принадлежности к научному сообществу, подтвердить его соответствующим дипломом, диссертацией и т.д. Из этого круга работников научных организаций проистекает масса формально-научных исследований, подобий, имитаций, «симулякров» научной деятельности и её результатов. В итоге получается картина науки, точно зафиксированная С.Кордонским: «Наука… переполнена вторыми-третьими производными от измеряемых и наблюдаемых феноменов. Более того, для обывателей и политиков именно эти дериваты воплощают науку»28.

Может казаться, Кордонский слишком резко выразился, но важный феномен современной науки он определил очень верно. Стоит только добавить, что многие дериваты ведут свое происхождение от «десятистепенных частностей», вполне наблюдаемых, иногда в совсем иной предметной области, феноменов, которым придается, однако, значение совершенно несоразмерное их весу в действительности. Вытеснение предметно наблюдаемых феноменов особенно болезненно для общественных наук. Оказывается, есть огромный соблазн в легком и быстром построении новых направлений в экономической, например, науке: «нано-экономики», «нейро-экономики», «QWERTY-номики» и, наконец, «фрикономики». Возникают нечто вроде «интеллектуальных пузырей», аналогичных финансовым пузырям, совершенно бесплодных в научном и образовательном смысле, но интенсивно заполняющих значительное пространство научной литературы, но что особенно тревожно, пространство сознания молодежи, вступающей на научную стезю. Действительный смысл и значение этих интеллектуальных пузырей – дезориентация научной мысли, и это их свойство может быть предметом продажи.

Кое-что из таких явлений можно было заметить как частность даже во времена Советского Союза – но совершенно не в таких масштабах, как сейчас, как в сегодняшней России. Замещение действительной науки её дериватами свойственно, и современной западной науке, пожалуй, даже в большей степени, чем России. Это может показаться даже странным, поскольку за годы реформ у нас утвердилась раболепство перед всем западным и убеждение, что там-то буквально все достойно быть примером, и пренебрежение к отечественному опыту. Можно сказать даже, что в западном мире существуют более благоприятные, чем в России, условия для распространения имитаций науки. Неслучайно там давно исследуется проблема «мошенничества в науке», проблемы мифологизаций в области «экономики науки», «экономики знаний», «управления знаниями», применения информационных технологий и во многих других областях29. Возможно, именно «коммерциализация науки», далеко продвинувшаяся в развитых капиталистических странах, является основой этого рода их сомнительных «преимуществ».

В-третьих, уже многие десятилетия исследователи науки (экономики науки, философии науки, социологии науки) подчеркивают важность проблемы взаимоотношений «фундаментальной» и «прикладной» науки. Широко распространилось представление, что наука как-то, где-то, почему-то «разделилась» на фундаментальную и прикладную. Сейчас трудно сказать в какой области научной деятельности произросла идея такого разделения. По-видимому, она не могла возникнуть в собственно научной сфере, а скорее появилась в пространстве «около-научной», возможно, административной деятельности. Но мысль эта внутренне и ущербна, и заразительна, что умножает эту ущербность. Простая констатация этого разделения как чего-то «очевидного» и «понятного» лишает фундаментальную науку прикладного характера, практической значимости, задает ей образ так называемой «чистой науки» — своего рода «искусства ради искусства». Прикладная же наука освобождается им от необходимости быть основательной, надежной, а по существу освобождается от требований подчинения исследований критериям научности, объективности, вполне удовлетворяясь расплывчатым критерием «конвенциальности». Конечно же, конвенциальность есть необходимый момент научной деятельности и взаимоотношений между учеными, но доводить её до критерия научности, строить на ней «конвенциальную методологию» — значит явно преувеличивать значение частного момента над общим смыслом научной деятельности. Все это вместе до крайности размывает действительно существующие и необходимые в развитии науки – фундаментальной и прикладной — критерии научности.

 

Среди представителей собственно науки распространено убеждение, что деление науки на фундаментальную и прикладную весьма условно, весьма относительно. Например, академик В.Арнольд заявил о своей солидарности с мыслью Пастера на этот счет и писал следующее: «Высказывание Пастера таково: «Никогда не было, нет и не будет никакой прикладной науки. Существует наука и её приложения». Далее Арнольд поясняет: «Имеется научное открытие, а потом оно прилагается к чему-нибудь – это да, а прикладная математика, прикладная физика, прикладная биология — всё это обман, для того чтобы выкачивать деньги из налогоплательщиков и бизнесменов – больше ничего. Нет прикладной науки, есть одна наука – просто обычная».

Иногда отрицание, или неприятие, деления науки на фундаментальную и прикладную ученые выражают в другой, внешне противоположной форме. В одном из своих выступлений известный физик Жорес Алферов, заявив о крайней относительности такого деления, приводит слова своего друга Джорджа Портера – «Вся наука — прикладная. Разница только в том, что одни приложения осуществляются сегодня, а другие – через 50 или даже через 100 лет». Но обе эти мысли едины в одном: нет никаких серьёзных собственно научных оснований в разделении науки на фундаментальную и прикладную. Эти два суждения утверждают глубочайшую идею неразрывности, внутреннего единства фундаментальных и прикладных исследований. Но «какое-то разделение» есть, и его причины и смысл надо понять и объяснить.

Оно, возможно, проистекает из поверхностных рассуждений о науке людей, не имеющих к ней прямого отношения, но авторитетных и влиятельных в каком-то другом отношении. Возможно, что оно происходит из внешних форм организации научных исследований, когда одни её учреждения преимущественно заняты исследованиями «природы вещей» — исследованием фундаментальных свойств и закономерностей природы и общества, а другие — преимущественно – использованием этих свойств и закономерностей для достижения вполне практических, или прагматических, целей. Преимущественно, но не исключительно – в обоих случаях! Впадение же в односторонность либо «фундаментальности», либо «практической пользы» оказывается губительным для самой науки, для её движения вперед в исследовании тайн (вопреки «нежеланию людей копаться в тайнах науки», что констатировано в оценке современной науки Балацким Е.В.!) природы и общества. Вследствие такого управленчески-организационного деления становятся загадочными смысл, цели, способы, оценка результатов научной деятельности как в области фундаментальной, так и прикладной науки. У многих представителей общественных наук возникает странное представление, будто бы смысл и цели фундаментальной, или теретической, науки концентрируются вокруг «поиска истины», а прикладной — вокруг решения чисто прагматических, практических задач.30 Вследствие этого возникает двойная мистификация науки — фундаментальной и прикладной.

О.Ананьин начинает свою статью следующим рассуждением: «Позиция экономиста-исследователя, участвующего в разработке политики и хозяйственно-правовых актов кардинально отличается от экономиста-теоретика. Установка на постижение истины в прикладных исследованиях уступает место ориентации на решение практических задач. Научные знания становятся уже не самоцелью, а средством…» (с.15). На первый взгляд, утверждения Ананьина не должны, кажется, вызывать никаких сомнений – «так многие говорят!». Однако, при более внимательном рассмотрении легко обнаружить в нем ряд очень сомнительных положений, о которых сам автор, возможно, не подозревал. Конечно, нельзя не учитывать, что речь идет об экономической науке, предмет которой, по мысли известного российского экономиста О.Ю.Мамедова, значительно сложнее предмета других наук – «он трижды дуалистичен», поэтому заключает в себе ряд специфических сложностей для анализа. О.Ю.Мамедов, являя собой яркий пример «экономиста-теоретика», отстаивающий необходимость фундаментальности в экономических исследованиях, которую видит в теоретической их основательности, выражает свою мысль так: «…из всех объектов научного познания экономика представляет объект наивысшей сложности, поскольку экономические процессы трижды дуалистичны по своей природе – они объективно-субъективны, вещественно-невещественны, чувственно-сверхчувственны» (курсив Мамедова).31 Свое утверждение автор аргументирует той – онтологической — особенностью экономики, что она является «пограничной» сферой между природным и социальным мирами. Это действительно исключительно важная особенность экономической науки. В этом ключе можно и должно рассматривать труд и вообще всю человеческую практику. Особенно важно понимать науку вообще как специфическую форму взаимоотношений природного и социально-экономического мира. Но в высшей степени сегодня актуально освоить такое понимание науки экономистами, для которых её связь с природой видится чуть ли не исключительно сквозь призму «отрицательных экстерналий» — экологических проблем.

Сомнения в рассуждении Ананьина вызывает акцентирование им двух весьма вольных определениях ориентаций «экономиста-теоретика», который в данном случае олицетворяет представителя фундаментальной науки,  — «установке на постижении истины» и «научном знании как самоцели». «Истина» — великое слово, и каждый, кто имеет дело с исследованиями, познанием в любой сфере — фундаментальной или прикладной, – имеет серьезные с ней отношения. Но смысл этих отношений заключается просто в том, чтобы полученный результат соответствовал фактам, природе вещей, логике, теории, в которых имеются свои специфические критерии истины, к тому же претерпевающие изменения по мере расширения массива знания.

Формула — «установка на постижении истины» как свойство и цель фундаментальной или теоретической науки – избыточно-демонстративна, но и крайне неряшлива. Наверное, невозможно найти человека в сфере научной деятельности, который мог бы принять её в качестве ориентира. Она приемлема разве что в практике религиозной деятельности. Опять, говоря словами В.Л.Макарова, можно утверждать, что это – «неправильная формула», но совсем не потому, что она «не вписывается в рыночную экономику» — в неё-то она как раз очень хорошо вписывается. Она не вписывается в смысл, содержание и цель научной деятельности, которая всегда была занята изучением свойств и закономерностей природы и общества, что равнозначно получению новых ресурсов для человека.

Наука – уникальный, надежный, а сегодня и даже самый надежный канал доступа человека к бесконечным ресурсам природы. Формула «постижения истины» замазывает, затемняет действительный вполне жизненный и совершенно практический смысл фундаментальной науки. На Западе же, где исследование проблем науки, как отмечалось выше, за последние десятилетия сделало серьезные шаги – конечно же, не без проблем и противоречий, споров и противостояния позиций — исследователи науки размышляют над феноменом появления фундаментальной науки внутри некоторых компаний. Действительно, зачем компании, имеющие, прежде всего, коммерческие интересы заниматься исследованиями в области фундаментальной науки? Возможно, дело просто в том, что наука обнаруживает новый ресурс и с течением времени вырабатывает ключ доступа к нему. В этом смысле наука оказывается «первым собственником» этого нового ресурса, собственником специфическим, по существу – коллективным, общественным. А собственность, какая бы она ни была, в рыночно-капиталистической экономике всегда найдет других на неё претендентов. Эта экономика содержит в себе стойкий интерес приватизации всего, что угодно, в том числе результата научного труда. Но здесь есть серьезные проблемы, которые сегодня обычно связывают с «правом собственности на интеллектуальный продукт». С одной стороны, дискуссии на эту тему вообще и наиболее активное в ней участие представителей «нового институционализма» до крайности запутали обсуждение проблемы собственности. С другой — теория прав собственности32 с самого начала появления «нового институционализма» в России стала в нем одним из главных направлений исследований, обнаружив в теме «интеллектуальной собственности» предельную узость господствующих сегодня представлений и о «собственности», и о «праве», и об «интеллекте».

В Никитском клубе, президентом которого является Сергей Петрович Капица, на заседании 22 марта 2007 года обсуждалась проблема интеллектуальной собственности. Вступительный доклад на этом заседании был сделан А.Елисеевым (авторы доклада – А.Елисеев и И.Шульга). Центральное место в нем занимало следующее весьма небесспорное рассуждение: «Вряд ли надо доказывать взаимосвязь интеллектуальной творческой деятельности и общественного прогресса, предполагающую необходимость, с одной стороны, стимулирования интеллектуальной творческой деятельности, а с другой — диффузии новых знаний в обществе, т.е. быстрого и достаточно широкого их распространения. В действительности реализовать оба эти принципа в некоторых случаях нелегко.

В чем суть проблемы? Проблема заключается в неравенстве издержек на создание результата интеллектуальной творческой деятельности и его копирование, хотя издержки на копирование могут быть ниже, нежели издержки на создание интеллектуального продукта. Но с другой стороны, по мере распространения копий в обществе цена их неизменно снижается с каждой новой копией. А коль скоро копия и оригинал ничем не отличаются друг от друга, то и ценность оригинала в этом случае падает. Если так, то это означает, в свою очередь, что создатель интеллектуального продукта не сможет возместить свои издержки на его создание. Следовательно, в дальнейшем у него не будет стимула для занятий интеллектуальной творческой деятельностью из-за того, что он не сможет возместить издержки на такую деятельность».33 Ситуация почти «трагична». А суждение это довольно стандартное и очень распространенное сегодня. В чем сомнительность этого рассуждения? Прежде всего, в том, что оно переполнено специфической, но многообразной мистификацией — и «стимулов», и «интеллектуальной деятельности», и «творческой деятельности», и «диффузии новых знании». Единственное, что конкретно подтверждаемо и проверяемо, это то, что копия «нового знания» действительно может быть многократно дешевле затрат на производство этого знания. Но и здесь вкрадывается нечто, искажающее суть дела. Действительно, сводится ли диффузия или распространение нового знания исключительно к распространению его копий? И требуется ли бесчисленное количество копий, которое только и снижает стоимость копий? Новое знание отнюдь не продукт массового спроса. На него имеют «спрос» считанное число «покупателей»34. Это – точечный спрос и точечное предложение. Да и не «покупатели» они, а такие же создатели нового знания. Здесь термины «спрос», «предложение» совершенно неуместны. Что касается смысла «интеллектуальной деятельности» и «права собственности на её продукт», то они могут иметь очень разное содержание. Конечно, можно исходить из однажды высказанной мысли Рональда Коуза, что начало права интеллектуальной собственности представлено в одной из первых статей американской конституции, где зафиксирована безусловность «права выражать свое мнение» каждым гражданином Америки. Здесь «индивидуальное мнение» представляет интеллектуальный продукт. Но представляет ли он, «новое знание», является ли он вообще «знанием» — большой вопрос, на который большинство его творцов не смогут дать внятного ответа.

Что касается стимулирования «интеллектуального творческого» труда, то такой труд никогда не стимулировался максимумом денежного вознаграждения. Поэтому изощряться в поисках универсальной формулы соотношения «предельных издержек» и «предельной полезности» труда и его результата применительно к деятельности изобретателя или ученого совершенно бесполезно. Однако, проблема денежного эквивалента их труда, особенно сейчас и для России, очень серьезна, но по той лишь причине, что она сегодня унизительно низкая. Однако, размер их «вознаграждения» не имеет прямого отношение к стимулированию процесса производства нового знания или изобретений. Размер денежного «вознаграждения» труда ученого, изобретателя должен быть просто достаточным и не унизительным — по критериям данного состояния общества, чтобы не вынуждать их бросаться во все тяжкие за «подработками». Но размер его не должен быть и избыточно-большим, чтобы не привлекать в эту сферу случайных людей. Когда-то, ещё в 40-е годы эти критерии были представлены в письме П.Л.Капицы о зарплате ученых Сталину. Но это не есть первый и главный принцип стимулирования процесса интеллектуального творчества. Можно сказать, что это необходимое, но совершенно недостаточное и не главное условие стимулирования труда ученых и изобретателей.

В самом процессе творческого труда есть внутренние механизмы биологического характера, активизирующие мыслительную деятельность. Конечно же, сводить стимулирование творческого труда только к чисто биологическим механизмам совершенно недостаточно – здесь действуют сложные и тонкие механизмы социального, психологического, эстетического характера. Во всяком случае, представлять его стимулирование по грубой схеме «деньги – новое знание или изобретение» как это по существу сделано в докладе на заседании Никитского клуба по проблемам интеллектуальной собственности, значит предельно упрощать и даже примитивизировать и содержание, и мотивы научной деятельности.

 

С.П.Капица, не имевший возможности лично участвовать в дискуссии, направил её участникам письмо, выражающее принципиально иной подход к проблемам собственности и праву собственности на интеллектуальный продукт. В нем есть некоторая незавершенность в отдельных пунктах, но оно имеет, несомненно, большой научный интерес. В нем говорится: «Информация, точнее обобщенная информация, приводящая к развитию человечества по квадратичному закону, в отличие от обычной собственности, при ее распространении в обществе размножается, и этот процесс необратим. По существу, вся система обучения, образования и воспитания человека происходит в таких условиях, и на эту деятельность, занимающую в современном обществе очень заметное место, распространять рыночные отношения невозможно. Более того, традиционно все наиболее существенные открытия в области науки сразу с момента публикации общедоступны»35. «Интеллектуальный продукт» и его распространение представлены как научная деятельность, как функционирование систем обучения, образования, воспитания, органично связанные друг с другом, которые трудно или невозможно встроить в рыночную систему без серьезных потерь в каждой из них. Поэтому вполне логично заключение материала Капицы, хотя и выглядит несколько экстравагантно — «В целом вопрос об интеллектуальной собственности и противоречивости этого понятия в современном мире приводит к ряду парадоксальных выводов, главный из которых состоит в том, что знания принадлежат человечеству в целом. Возможно, само понятие собственности связано с примитивными половыми инстинктами человека и зверей, поэтому в век осознания информационной природы человечества необходимо критическое отношение к этому понятию даже в эпоху жесткого капитализма. Так что, да здравствует «Горбушка», и да скроется тьма патентов!»36

Особенность современного состояния отношений между фундаментальной и прикладной наукой в том, что, например, в общественных науках – социологии, экономике, не говоря о политологии, — есть немало свидетельств о претензии «прикладной науки» занять место фундаментальной. Ситуация напоминает годы противостояния российской школы генетиков (теоретиков-«мухолюбов», прозванных так за их опыты с мухой-дрозофилой, позволившие получать важные выводы о законах генетики) и «практической и очень прагматической» школы Т.Д Лысенко, имевшее трагические последствия для науки и страны.

Дефективность подчеркивания «установки на постижение истины» в науке, может быть, более всего заключается в том, что в ней присутствует в неявной форме представление будто наука, научная деятельность пребывает, или, по крайней мере, должна пребывать, в сплошном, непрерывном пространстве бесспорности, несомненности суждений, действий, решений. Это крайне упрощенное, если не сказать примитивное, представление о науке и научной деятельности. Наоборот – наука, наука действительная, а не её превратное учетно-бюрократическое подобие, постоянно пропитана сомнениями, предположениями и опровержениями, противоречиями, спорами и т.д. Упрощенное представление о науке как «пространстве несомненности» питается, видимо, известной максимой Декарта — «истинно только несомненное», ведущей нередко к абсолютизации дедукции как единственно научного метода, совершенно не ведая о другой его максиме – «принципе систематического сомнения». И сегодня в экономической науке, благодаря гипертрофии математической манеры рассуждении, «дедукция так подавляюще велика, что полностью заслоняет опытное, эмпирическое основание знания» — так можно перефразировать применительно к экономике мысль А.А.Богданова о математике. Вторая максима Декарта хорошо согласуется с распространенной среди представителей науки другой, по существу – противоположной идеей, что «сомнение является двигателем науки». Возможность легкого заострения до противоположности двух максим Декарта обусловлена тем, что научная деятельность протекает в высшей степени противоречивом пространстве – на линии, разделяющей знание и незнание.

Парадоксальным является то, что каждый шаг, расширяющий область знания, не сокращает, а в еще большей степени расширяет пространство неизведанного. Поэтому научный труд, открывающий для человека все новые и новые ресурсы природы, является воистину Сизифовым трудом. Единственной его отдушиной является, возможно, лишь сознание того, что он есть «всеобще-человеческий труд».

Выдающийся советский семиотик Юрий Михайлович Лотман писал: «Пока мы находимся в донаучном состоянии, нам все понятно, а первый признак науки — непонимание. Один хороший учитель рисовал на доске мелом маленький круг. Внутри него он писал: «знание», а за его пределами — «незнание». Он говорил ученикам: «Смотрите, какое маленькое пространство — знание, зато как мало оно соприкасается с незнанием…» Потом он рисовал большой круг, писал внутри: «знание», снаружи: «незнание» и говорил: «Увеличив пространство знания, мы тем самым увеличили наше соприкосновение с незнанием». Чем больше я знаю, тем больше я не знаю».37

Другой парадокс науки заключается в том, что передвижение границы знания/незнания не есть чисто механическое накопление знания — оно сопряжено» с необходимостью регулярного пересмотра знания, ранее «накопленного», которое вызывается новым знанием. Это не значит отвержения старого знания, а приводит лишь к изменению конфигурации массива знаний в каждый данный момент, к изменению положения отдельных его частей в общей структуре знания.

Расположение продуктивной научной деятельности на линии, отделяющей знание от незнания, позволяет разграничить деятельность, которая осуществляется непосредственно на этой линии, и деятельность в пространстве уже известного знания. Именно в этом втором пространстве преимущественно производятся и множатся те самые «дериваты второй-третьей т.д. степени», теряющие связь с наблюдаемыми и измеряемыми феноменами, которые обозначены С.Кордонским как особенность современной науки. Здесь менее всего открытий, менее всего появления нового знания, хотя в принципе возможно и открытие «нового в старом». Здесь больше всего взаимного комментирования-цитирования, демонстрирующего формальные научные успехи, которых может вообще-то не быть. Критерий цитируемости как показатель научного достоинства работы ущербен заведомо потому, что «высокий рейтинг» по этому показателю могут иметь работы откровенно шутовские или даже скандальные.38 Но это не главная проблема деятельности внутри уже известного знания. Главное в том, что эта деятельность все же необходима — для консолидации и совершенствования этого знания, для преобразования его в форму, которая была бы, с одной стороны, доступна для понимания начинающего исследователя, но в то же время была средством, которое давало бы ему возможность быстро и с глубоким пониманием существа дела дойти до «переднего края науки» — линии разделяющей знание и незнание. Ставить начинающего ученого сразу на эту линию – значит очень многим рисковать. Г.Г.Малинецкий, выступая в марте 2009 года в Клубе Инновационного Развития (КИР) Института Философии, называет несколько «болезней современной науки», среди которых и такую, как — «Путь до переднего края науки слишком длинен. Большинство не может его пройти». И все же это – не просто болезнь, а скорее — неизбежный спутник «научного роста», постоянно порождающий сомнения и делающий всегда актуальным для исследователя декартовский «принцип систематического сомнения».

Все эти особенности реальной жизни науки создают неодолимые сложности для того, чтобы «вписать научную деятельность в рыночную экономику». Скорее придется заключить, что там, где какой-либо её результат становится объектом продажи – «коммерциализируется», он выпадает вообще из процесса собственно научного труда, перестает быть его моментом. Это – побочный его продукт. В условиях рынка он неизбежен. Но ставить реформу науки в зависимость от побочного, вторичного её результата – значит заведомо дезориентировать направление необходимого, объективного её развития.

Специалисты в исследовании проблем науки давно заметили специфический феномен «избытка» (spillover), сопровождающий научную деятельность. Какая-то его часть может стать объектом немедленного коммерческого использования «на стороне». Но значительная часть её результатов необходима для собственного — «внутреннего» употребления в самой науке в долгом, по существу бесконечном, и трудном пути формирования объективного знания. Тот, кто изначально полагает, что «наука – излишество, роскошь», может, конечно, усмотреть в феномене «spillover» просто подтверждение своему поверхностному представлению. На какой же ступени «донаучного состояния» (Лотман) оно находится!

«Донаучное сознание», конечно же, не может ни понять и ни принять формулу — «Без науки у России нет будущего!», которую сегодня часто заявляют серьезные представители современной российской науки, как это сделал недавно председатель сибирского ОАН Асеев А.Л.39 Вступая в должность, Асеев основным приоритетом деятельности Сибирского отделения выдвинул развитие фундаментальных исследований. Но он, тем не менее, считает, что сегодня АН должна заниматься и прикладными исследованиями. Свое представление он определил так: «Моя позиция состоит в том, что Академия наук должна взять на себя, по крайней мере, часть прикладных исследований, которыми раньше занимались отраслевые институты, рухнувшие за годы перестройки. Меня не всегда и не все понимали, но сейчас у этой точки зрения все больше сторонников».

История отраслевых НИИ весьма поучительна и к ней полезно присмотреться, чтобы понять, почему они «рухнули». Ведь их никто насильственно не ликвидировал – они «самоликвидировались», поскольку потеряли своего непосредственного заказчика – отраслевые министерства, которые только и могли предъявить реальный и консолидированный «спрос» конкретной отрасли промышленности на прикладную науку. За короткое время рыночных реформ они просто стали лишними. Именно это обстоятельство, наблюдаемое как очевидность, прежде всего, и породило представление, «что науки у нас слишком много». За этим суждением не было никаких серьезных научных аргументов, опирающихся на анализ состояния, потенциала, проблем и перспектив как промышленности, основательно тоже «упавшей» за годы реформ, так и российской науки в целом и прикладной её части. Всем видам деятельности рыночная реформа в России предложила одно требование — «покупай и продавай!». И совершенно понятно, почему основным видом коммерческой (рыночной) деятельности сохранившихся научных учреждений стала сдача в аренду их помещений, вообще недвижимости, которые они получили в наследство от советского времени.

Самое же главное заключается в том, что в результате рыночных реформ и, главным образом, приватизации, передавшей предприятия в частные руки, исчезли отраслевые министерства, исчез субъект, имевший актуальный интерес к прикладным разработкам. Сегодня в какой-то степени такими субъектами могли бы выступать только крупные и крупнейшие компании и государство. Но государство остается пока крайне инертно в этом отношении, поскольку, как заявляет Л.И.Абалкин, оно до сих пор «не имеет никакой экономической стратегии» вообще, тем более какой-либо определенной стратегии относительно такого сложного, деликатного предмета как наука. Что касается крупных компаний и их владельцев, то их позицию удачно определил своим язвительным вопросом известный журналист В.Костиков: «Почему, завладев невиданными по меркам европейского капитализма богатствами, наши форды, ротшильды и рокфеллеры не научились (и не хотят учиться) строить заводы, дороги, учреждать университеты, внедрять научные открытия? А умеют только (по известному выражению Г. Явлинского) «купи-продай». И добавим для рифмы от себя: «Возьми в долг — и не отдай»».40 Действительно, почему? Некоторый ответ содержится в самом вопросе Костикова – ориентация исключительно на «купи-продай».

Но для того, чтобы дать исчерпывающий на него ответ, необходимо объективно оценивать 20 лет изменений и современное состояние российской промышленности, пережившей обвальную деиндустриализацию, породившую потребность в новой индустриализации. Необходимо, исходя из понимания объективной природы науки как формы коллективного действия, трезво оценивать урон, который понесла наука за годы реформ, и её нынешнее состояние. Наука, со всей совокупностью её связей с предметом исследований (природа, общество и многообразие их прямых и опосредованных взаимосвязей), множеством подходов к их изучению, многообразием форм организации и управления наукой, разнообразием взаимоотношений с пользователями результатами научной деятельности, с государством и его структурами, наконец, с взаимоотношениями с огромным числом людей, «делающих науку», — предмет огромной сложности для его количественной и качественной оценки. Полагаться в анализе и оценке такого серьезного, сложного предмета на абсолютно формальный, односторонний, совершенно поверхностный механизм импакт-фактора и индекс цитирования, который Министерство науки и образования принимает за «основное средство управления наукой» (кадрами, финансами, научными подразделениями и пр.) – значит откровенно демонстрировать «легкость мысли необыкновенную» известного литературного персонажа, вполне приемлемую в литературе, но непростительную для людей науки.

К сожалению, проект Стратегия 2020, который имеет некоторые шансы стать руководством к действию, не внушает надежд на улучшение положения ни в науке, ни в образовании, ни в экономике в целом, поскольку с избытком наполнен ложными ориентирами. Генеральный директор Центра проблемного анализа и государственно-управленческого проектирования, принимавший участие в работе одной из экспертных групп по доработке первоначального его варианта, заключает свою оценку этого документа следующими словами:

«Получился документ имени трех человек: Мау, Ясина и Кузьминова. Он скорее вненаучный, контрнаучный, псевдонаучный, какой угодно, но к науке имеет отношение весьма отдаленное и не выдерживает никакой критики».


 

 

 

 

1 Воспоминания о нем опубликованы на сайте polit.ru – в 2006 г. Е.Гайдара и в 2011-ом –других участников.

2 Тамбовцев В.Л. Перспективы «экономического империализма» //Общественные науки и современность 2008, № 5, с.133

3 Шноль С.Э. История российской науки: на пороге краха. Полит.Ру 02 ноября 2006;

 

4 Алле М. Экономическая наука и факты. //THESIS 1994. Т.II, вып.4, с.11

5 Третьяков В. Университеты: от обороны – к наступлению. «Известия», 14 мая 2010

6 Осуществление рыночных реформ в странах Восточной Европы. М. 1994, с.91

7 Книжное Казино – передача на «Эхе Москвы» 14.08.2011

8 Сулакшин С.С. Наука и государственное управление: российский случай //Экономическая наука современной России 2008, №1. Автор аргументировано показывает, что управление (тем более реформирование) наукой невозможно без понимания того, что есть наука. Сегодня администраторы от науки (МинОбр), хорошо сознавая или «позиционируя себя как обслуживающее подразделение» (слова И.Федюкина в Якутске 27 августа 2012 года) принимают «импакт-фактор и индекс цитирования» за ответ на вопрос «что есть наука».

9 Федюкин И. Российская наука: от кризиса качества к поискам точек роста. //Экономическая политика 2009, №10. В июне 2012 года президент Медведев назначает новому министру образования Ливанову Д.В. заместителем И.Федюкина, а также еще заместителями – А.Климова и И.Реморенко. Из всех четверых только Игорь Реморенко имеет педагогическое образование и некоторый опыт работы учителем в школе.

10 Арнольд В. Аналитическая записка относительно реформы образования //Ж. Skepsis, Декабрь 2001

12 А и Ф, №50, 2010

13 «Стратегия России – 2020». Материалы Круглого стола по Стратегии 2020 Центра Проблемного анализа и государственно-управленческого проектирования. См. также материалы обсуждения в Центре расширенного проекта Стратегии 2020

14 В качестве примера сошлюсь на его статью – острую, где-то может быть, противоречивую, но несомненно актуальную: Балацкий Е.В. Мировая экономическая наука на современном этапе: кризис или прорыв? //Науковедение №2, 2001

15 Балацкий Е. Экономическая наука: новые вызовы современности // Мировая экономика и международные отношения, 2006, № 1, с.64

16 «The Cato Institute seeks to broaden the parameters of public policy debate to allow consideration of the traditional American principles of limited government, individual liberty, free markets and peace. Toward that goal, the Institute strives to achieve greater involvement of the intelligent, concerned lay public in questions of policy and the proper role of government» — это из определения «миссии Института Катона» на его официальном сайте, которая хорошо согласуется с деятельностью р/с «Эхо Москвы» и «Собственным мнением» Леонида Радзиховского. Сегодня на сайте cato.org упоминание о «lay public» снято – по вполне «разумным основаниям».

17 См: Абрамов А. Российский журнал 2007, 25 октября

18 Science Bought and Sould: Essays in the Economics of Science/ By Ph.Mirowski, E.-M.Sent. University of Chicago Press. 2002

19 Ясин Е.Г. Модернизация и общество [Текст]: докл. К VIII Междунар. Науч. Конф. «Модернизация экономики и общественное развитие», Москва, 3-5 апреля 2007, Изд.ГУ ВШЭ, 2007, с. 50

20 Указанная работа, с 54-55

21 Рачков П.А. Раскованный Прометей. Наука как практическое богатство социалистического общества. М: Изд-во Московского университета 1979.

22 Анчишкин А.И. Наука – Техника – Экономика. М., 1986.

23 Diamond, A. Science as a Rational Enterprise // Theory and Decision 24 (1988). К чести автора следует сказать, что последующие его работы уже в 90-е годы куда более интересы и основательны.

24 Polanyi, M. The Republic of Science. Its Political and Economic Theory // Minerva 1 (1962)

25 Макаров В.Л. Открытие как прыжок в неизведанное //Экономические стратегии 2010, №7-8. В 2003 году рядом публикаций академик Макаров выступил зачинателем разработки проблем «экономики знания» в России, а 2010 заявил, что теперь он борется с самим понятием «экономика знания», поскольку оно, по его словам, «неправильное понятие».

26 Кордонский С. Служение истине и инновационное развитие. Полит.Ру 28 мая 2008.

27 Либман предрекает исчезновение «в ближайшие десятилетия» неортодоксальных экономических теорий, которые якобы должны будут частью переместиться в область социальных и политических наук, либо интегрироваться с неоклассикой «на условиях последней». См: Либман А. Современная экономическая теория: основные тенденции //Вопросы экономики 2007, №3, с.50

 

28 Кордонский С. Наука и кризис. Ко дню российской науки. См: polit.ru 2009.

29 В качестве примеров исследования этого феномена в западной науке можно привести: Wilson, T.D. The nonsenseof “knowledge management” //Information Research, Vol.8, No.1, October 2002; Miller, F. I=0 (Information has no intrinsic meaning < http://InformationR.net/ir/8-1/paper140.html

30 Ананьин О. Теория и политика в прикладных экономических исследованиях: уроки зарубежного опыта // Мировая экономика и международные отношения 2008, №1; Кордонский С. Служение истине и инновационное развитие. Полит.Ру 28 мая 2008.

31 Мамедов О.Ю. Экономика и экономисты (мучительные вопросы – смутные ответы) // Terra Economicus 2010 Том 8, №2, с.5

32 Так называлась первая работа нового институционализма в России – «Экономическая теория прав собственности» Р.И.Капелюшникова в 1990 году.

33 Никитский клуб, Выпуск 31: «Интеллектуальная собственность в XXI веке: король умер?». Тексты выступлений http://www.nikitskyclub.ru/article.php?idpublication=4&idissue=43&loc=1

34 Авторы доклада сами отмечают это обстоятельство несколько позднее в учебнике по «новой институциональной экономике».

35 Никитский клуб, Выпуск 31: «Интеллектуальная собственность в XXI веке: король умер?». Тексты выступлений. К обсуждению Никитским клубом темы интеллектуальной собственности (обращение С.Капицы) http://www.nikitskyclub.ru/article.php?idpublication=4&idissue=43&loc=0

36 Там же.

37 Лотман Ю.М. «На пороге непредсказуемого» // Человек, №6, 1993.

38 Чем иным, например, можно объяснить мгновенную популярность книги «Фрикономика» Лэвита и Дабнера, кроме как её осмысленно развлекательно-шутовским характером и откровенно коммерческим, а не научным замыслом?

39 Асеев А.Л. Без науки у России не может быть будущего // ЭКО 2010, №1

40 АиФ, 24 марта 2009.