Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

Американский институционализм и проблемы экономической реформы в России

Московский А.И1

Американский институционализм и проблемы экономической реформы в России

Экономические реформы, осуществляемые полтора десятка лет в России уже привычно называются «рыночными», а сегодня все более часто ещё и «либеральными», и определения эти не являются всего лишь формальными их названиями, но концентрируют в себе важные параметры как современной развитой экономической системы, так и содержания конкретных политических решений, реализующих эти реформы, — разумеется, как понимают то и другое теоретики и политики.

Действительно, ответ на вопрос — «стала уже или ещё не стала экономика России рыночной?», — является, например, существенным критерием принятия конкретных решений со стороны некоторых международных организаций относительно России. Здесь не место обсуждать, каким образом подобные критерии входят в сознание мирового сообщества и в международные документы, важно что политики России реагируют на них как на некоторое руководство к действию, несмотря на очевидные знаки их происхождения из каких-то обстоятельств политики — вещи изменчивой и всегда, кажется, подверженной множеству случайных и даже субъективных обстоятельств.

Очевидно, что реформы, сопряженные с немалыми экономическими и социальными издержами, необходимость которых (издержек) в таком объеме оспаривается многими политиками и теоретиками-экономистами, и осуществляемые сегодня в России уже длительное время, не могут базироваться на эфемерных основаниях исключительно политики, которая безусловно играет роль очень важную в переходный период — недаром так часто можно слышать аргумент «необходимости политической воли». Необходимы все же более прочные и объективные основания и аргументы экономического реформирования. Такие основания можно видеть, во-первых, в облике и опыте современных развитых стран, кажется очевидно дающих пример движения странам менее развитым, а, во-вторых, в научном обосновании необходимости экономической реформы вообще и именно той, которая ныне осуществляется в России.

Что касается первого обстоятельства, то прямо или косвенно, «легитимно» или «нелегитимно» орентирование России на историю США фатально и неустранимо, несмотря на очевидность принципиальной невоспроизодимости здесь опыта США во всей его полноте. И это определилось давно: когда в 20-е годы большевики ставили задачу «соединить американскую деловитость с русским революционным размахом», когда создание автомобильной промышленности СССР прочно соединилось с именем «советского Форда» — Лихачева и во многих других случаях. Более того, весь период «соревнования двух систем» был специфическим ориентированием экономического, социального, политического, технологического, военного развития Советского Союза на опыт США, как бы оно не искажалось, не трансформировалось глубокой конфронтацией фактических отношений между двумя странами в тот период и как бы ни велик был набор совершенно специфических для каждрй из них обстоятельств истории.

Сегодня ориентация России на США, с одной стороны, представляется, может быть, и более очевидной, но, с другой — и более противоречивой, и очень неоднозначной.

С одной стороны, совершенно неоспоримо прежде всего экономическое и в значительной степени политическое лидерство США в современном мире. Поэтому оглядка на США, примеривание своих действий на то, «как это делается в Америке» и «как это понимается и объясняется» там, являются обязательным моментом поведения политиков не только России, но и других стран. Страна-лидер по определению обретает свойства эталона, примера, ориентира развития для других стран.

С другой стороны, огромное отставание России от США в экономическом, промышленном, технологическом, научном отношении сегодня вызывает сомнение в том, чтобы ей ориентироваться на столь «далекий» пример. Может следует ей сегодня выбрать эталон поскромнее ?

В силу ряда причин объективного и субъективного свойства в России ещё в период «перестройки» «опыт развития человечества», к использованию которого всегда призывала компартия Советской России, — достаточно вспомнить слова Ленина, о том, что коммунистом можно стать только усвоив «всё богатство культуры, накопленное человечеством», и отнюдь не бесплодные формы их осуществления в стране, — этот «опыт человечества», или — в новой транскрипции — «цивилизационный опыт» был однозначно замкнут на американском опыте, цивилизационный возраст которого несоизмерим с опытом Старого света да и представлен часто весьма фрагментарно и тенденциозно. Конечно же при этом необходимо сознавать, что американский пример — это не только американский опыт как что-то уже состоявшееся и доказавшее своей историей право быть эталоном для других народов, но и разнообразная современная деятельность политиков — актуальных и бывших, ученых, отдельных журналистов и американских СМИ в целом и т.д. по отношению к России. Это тоже опыт, ориентир, несмотря на существование в мире — и в России — сильных антиамериканских настроений.

Здесь возникает необходимость остановиться на другом отмеченном выше «объективном основании» российских экономических реформ — на том, в какой мере они научно обоснованы и на том в особенности, как и какая экономическая наука аргументировала и аргументирует необходимость и способы осуществления этих реформ, какова здесь роль американской экономической мысли, как она принимается и интерпретируется российскими учеными-экономистами и каковы перспективы этих взаимоотношений. Понимание науки как объективного знания, а потому научного обоснования как объективного, т.е. свободного от случайности и субъективного произвола, критерия понимания и принятия конкретных решений, остается и сегодня общепризнанным, несмотря на всё ещё некоторый соблазн анархических относительно науки заявлений Пола Фейерабенда и распространение в последние десятилетия постмодернистского мировоззрения, игнорирующих науку именно в качестве объективного феномена. Повидимому, можно считать признанием объективности науки один из документов Окинавского саммита 2000-го года, в котором говорится, что лидеры восьми стран будут придерживаться «научности» и «норм права»2 в своей политике. Применительно к экономической науке тезис об объективности научного знания имеет принципиальное значение.

В теоретическом обосновании содержания и направленности экономических реформ в постсоциалистических странах решающая роль принадлежит неоклассической экономической теории, получившей статус главного, или основного течения современной экономической мысли во второй половине 70-х годов, когда отчетливо проявился спад популярности идей кейнсианства, занимавших господствующее положение до этого времени с начала 30-х годов. Важно при этом, что хотя неоклассическая теория формировалась и утверждалась усилиями экономистов разных стран, тот облик, который она приобрела сегодня в качестве «главного течения», создавался в американских университетах, где первенство, кажется, по праву принадлежит Чикагскому университету — «Чикагской школе»3, которая более всего способствовала распространению веры в фундаментальность, универсальность и всеобщность неоклассической теории цены, составляющей сердцевину микроэкономической теории. Воспитанник и представитель этой же школы Милтон Фридман — главный авторитет макроэкономической части современной неоклассики. Такая оценка роли американской экономической мысли не будет представляться преувеличением, если ещё иметь в виду, что конкретная форма «неоклассического синтеза», якобы разрешившего спор неоклассики с кейнсианством и согласовавшего базовые положения неоклассической микроэкономики с макроэкономикой Кейнса, возник именно в Америке и связан прежде всего с именем лауреата Нобелевской премии Пола Самуэльсона.

Сам Самуэльсон не был вполне удовлетворен получившимся результатом как и многие другие американские экономисты, сознававшие его незавершенность, среди которых имена таких авторитетных лиц как К.Эрроу, Е.Уайнтрауб и др. Строго говоря это был не синтез, а компромисс, что применительно к научной теории всегда «чревато». Действительно, компромисс был достигнут ценой выхолащивания важнейших идей Кейнса, за счет превращения их в частный случай неоклассики, за счет полного забвения близости идей Кейнса к идеям классической политической экономии. Сегодня мало кто даже среди профессоров экономики знает или помнит, что Кейнс говорил, например, о своей приверженности к доктрине, «согласно которой всё производится трудом» (курсив Кейнса!), и о предпочтительности «рассматривать труд, включая, конечно, личные услуги предпринимателя и его помощников, как единственный фактор производства, действующий при наличии технологии, природных ресурсов, производственного оборудования и эффективного спроса»4, выражая тем самым свою склонность не просто к «трудовому монизму» понимания экономических процессов и явлений, а к признанию центрального положения процесса труда, вокруг которого размещаются все остальные экономические процессы, в то время как неоклассика всё более утверждалась в идее, что труд есть всего лишь один из многих других ресурсов, или даже более того, что труд есть вообще «антиблаго», что противоречит пониманию труда как «какого ни есть», но необходимого ресурса, и что центром всех экономических процессов является рыночный обмен. Всё это давало серьёзные основания современному приверженцу кейнсианских идей А.Лейонхуфвуду определить «неоклассический синтез» как «неоклассический бедлам»5. Но этого, к сожалению, не знает или просто не понимает основная масса экономистов не только на Востоке, но и на Западе.

Энергичное распространение неоклассической теории в России начинается с конца 80-х годов, когда убеждение в необходимости реформ рыночного характера стало приобретать все более общий характер, и именно в форме отмеченного выше её компромисса с кейнсианством и с акцентированием идей чикагской школы. По свидетельству М.У.Редера, ведущего хронологию данного направления с 30-х годов, «основными чертами последователей Чикагской школы являются: 1) вера в возможность объяснить наблюдаемое экономическое поведение с помощью неоклассической теории цен и 2) вера в эффективность свободных рынков как инструментов аллокации ресурсов и распределения доходов. С пунктом 2 коррелирует и их тяга к минимизации роли государства в экономической деятельности»6. Сегодня повидимому не может быть никаких сомнений в том, что осуществление реформ на протяжении 14 лет, начиная с «либерализации цен — финансовой стабилизации — приватизации» Е.Гайдара до нынешних монетизации льгот, реформы здравоохранения, образования, жилищно-коммунального хозяйства, имеет в качестве основания именно эти «идеи и веру», которые весьма односторонне представляют и американскую экономическую мысль и современную развитую экономическую систему, не замечая или даже возможно сознательно игнорируя существенные моменты реальности.

В основных идеях Чикагской школы не нашло отражение то, что в университете преподавали основоположники «американского институционализма» — Т.Веблен, У.Митчелл, Дж.М.Кларк. Именно институционалисты были изначально и являются сегодня самыми решительными и обстоятельными критиками неоклассики.7 Марксисты были в этой критике слишком односторонни, даже слишком пренебрежительны, не замечая возможности этого направления занять место «мейнстрима». Представители Чикагской школы не обращают внимания также на то, что один из отцов-основателей этой школы Фрэнк Найт называл себя институционалистом и достаточно скептично относился к увлечению количественными методами анализа характерного для данной школы и неоклассики в целом. Примечательно, что заканчивая свой очерк, который был написан в середине 80-х годов, о традиции Чикагской школы, Редер неожиданно замечает: «Сегодня…угроза жизнеспособности этой традиции исходит скорее от все более широкого признания ее идей, чем от непризнания», сознавая, видимо, что слишком широкое и даже агрессивное распространение этих идей содержит риск более легкого обнаружения их односторонности, наподобие того как агрессивная реклама, продолжая выполнять свою функцию инструмента продвижения товаров на новых рынках, может приобрести и качества антирекламы.

Именно в таком виде одностороннего и компромиссного с кейнсианством понимания экономической системы неоклассика вошла в сознание российских экономистов и политиков. В этом, пожалуй, нет ничего странного, поскольку абсолютизация неоклассикой рыночного обмена, казалось, вполне соответствовала осознанной необходимости преодолеть жесткие ограничения товарных отношений, снять с них оковы, которые утвердились в экономике Советского Союза. Казалось, что здесь невозможно было «пересолить» — в полном соответствии с правилом, утверждающим, что для того, чтобы выпрямить палку, нужно её «просто» перегнуть в обратную сторону. Это тяготение к «простоте» оказывается фатально ущербно и в неоклассической теории и в политике, базирующейся на её догмах. Самый яркий пример — закон о монетизации льгот.

Однако очень скоро эта односторонность обнаружилась и столкнулась здесь и с резкой критикой, и с глубоким неприятием. Быть может, самую верную и обобщенную характеристику осуществления российских экономических реформ и теории, лежащей в их основе, а также и совокупности других обстоятельств, их сопровождавших, дал отнюдь не экономист-теоретик, не философ-«общественник», не авторитетный политик, а известный советский и российский физик Евгений Велихов: «К 1991 году мы пришли оторванными от родной истории, малообразованными, получив по импорту дешевую либеральную версию так называемого рыночного фундаментализма, что и привело к духовной, культурной и материальной катастрофе».8 Резкость суждения Е.Велихова не нуждается в смягчении, поскольку в сути своей оно и сегодня в целом остается верным и, может быть, нуждается лишь в одном —  в конкретизации.

Среди российских экономистов-профессионалов термин «рыночный фундаментализм» не в ходу, поскольку ассоциируется не столько с явлениями науки, сколько с религией (например, «исламский фундаментализм» и др.). В приведенной же выше характеристике главных идей Чикагской школы Редером они представлены именно как вера — вера в одно, в другое, в третье. Конечно, фундаментализм по определению представляет собой крайность, даже вид экстремизма с присущей всякому экстремизму нетерпимостью к инакомыслию, но именно эти качества постоянно демонстрируют представители неоклассики. Это свойство неоклассики У.Сэмуелс (W.Samuels), институционалист-классик, определил как её «исключительность в двояком смысле»: «исключительно себя» она считает экономической наукой и она «исключает любые другие подходы» в экономическом анализе, кроме тех, которых придерживается сама.9 Такое свойство больше присуще какой-либо экзотической религиозной секте, чем научному институту. Этот антиплюрализм неоклассики Ходжсон называет даже «интеллектуальным фашизмом».10

Не следует пренебрегать и определением «культурная и материальная катастрофа», использованным Велиховым, человеком, не одно десятилетие занятым в сфере фундаментальной и прикладной науки и их приложениями в материальном производстве, а потому воспринимающий и понимающий состояние дела в этих сферах так, как не может его понять ни один экономист-профессионал от «либеральной версии рыночного фундаментализма». И это — не эмоция, и не гипербола, поскольку никакой сколько-нибудь правдоподобной теории науки, технологии и производства неоклассика и её либеральная версия не имеют — всё это для них либо вообще экзогенные факторы, либо крайне абстрактная математическая интерпретация производства в виде «производственной функции». В этих вопросах неоклассика абсолютно бесплодна. Это, вообще говоря, неудивительно, поскольку есть прямое следствие абсолютизации в ней обмена, статичности анализа, крайней формализации применяемых понятий и неуклонному следованию своим весьма «условным» (К.Эрроу) предпосылкам, что означает абстрагирование неоклассики от реальных обстоятельств культуры, от реальных условий материального производства, науки, действительных факторов развития и опору на исключительно абстрактные «либеральные рыночные ценности».

Очень многие известные экономисты, включая такого авторитетного человека как Герберт Саймон, отмечали, например, что такой важный элемент развитой экономической системы как «современная корпорация» является «алогичным», «аномальным» в теоретической системе неоклассики. Многие экономисты верят в то, что это временное положение, и что по мере своего дальнейщего развития неоклассика сможет «вписать» корпорацию в свою теоретическую схему. Дж.Гэлбрейт, теоретик «зрелой корпорации», высказал гипотезу, которая свидетельствует по существу о наличии помимо научных ещё и «идеологических» трудностей преодоления данного «провала» неоклассики. Она широко известна. Гэлбрейт обратил внимение на то, что с течением времени неоклассическая теория стала выполнять специфическую функцию — служить «ширмой для сокрытия власти крупнейших корпораций»11. Стоит только обратить внимание на эти обстоятельства и станет очевидной крайняя бессодержательность, поверхностность и бесплодность бесконечных разговоров наших политиков и журналистов о «власти олигархов» в экономике России, в которых принимают участие и многие экономисты-профессионалы(?), сводящих всю проблему к эфемерной «корпоративной культуре», несовершенству российских законов и судопроизводства. Невозможно понять природу олигархической власти в современной развитой экономике и в России, если не рассматривать и не понять роль в этой системе крупной корпорации, под какими бы названиями она не выступала.

Что касается «дешевизны полученной по импорту версии», то и против этого трудно возражать, поскольку неоклассика издания середины 80-х была теорией, вполне обнаружившей «провалы», засвидетельствованные основательной критикой не только со стороны её оппонентов, но и изнутри, например, в работах М.Алле (факты «математического шарлатанства», «дикой эконометрики», угрозы «нового схоластического тоталитаризма»12), или в монографии Р.Нельсона и С.Уинтера по эволюционной экономике. Не забудем и об «угрозах идеям Чикагской школы», отмеченные выше Редером. Уместно здесь привести суждение известного авторитета в области истории экономической мысли и методологии, ныне редактора «Журнала экономической методологии», английского экономиста Марка Блауга в статье «Тревожные процессы в современной экономической теории», опубликованной в журнале Challenge в 1998 г. Заявив, что «современная экономическая теория больна» и показав симптомы и возможные причины этой болезни, Блауг делает важное и интересное именно для российских экономистов заключение: «Не удивительно, что мы как профессионалы оказались более чем бесполезны, когда стали советовать правительствам Восточной Европы как осуществлять переход от командной к рыночной экономике. Таково пагубное наследие теории общего равновесия и того престижного положения, которое занимает анализ конечного состояния конкуренции».13 Импортированная «дешевая» теория оказалась с серьезными дефектами, которые продавцы, видимо, вполне осознанно старались скрыть.

Уже первые годы экономических реформ, сопровождавшиеся падением производства вдвое, а в ряде отраслей до 90%, процессами деиндустриализации и депопуляции страны привели к тому, что неоклассическая риторика стала непопулярна даже среди экономистов-профессионалов. Неоклассическая теория очевидно нуждалась в каком-то ремонте, и уже с середины 90-х годов представление о «рынке», «рыночной экономике», «рыночных реформах» получило подкрепление в виде понятия «институт», которое вроде бы известно было у нас и ранее, но, придя в 90-е годы с Запада — из США — да ещё в качестве базового понятия «самой современной экономической теории», оно приобрело почти магическую силу в спорах о реформах в России. Фраза «Институты имеют значение!» заставляла умолкать самых яростных противников, и мало кто заметил и замечает сейчас, что «казачок-то был засланным» — возможно, что без какого-либо конкретного злого умысла. Аргумент «трансакционных издержек» действовал на оппонентов буквально завораживающе. Вместе с этим все чаще и чаще реформы, проводимые в России, стали называться «либеральными». Рыночные либеральные реформы тесно сплелись с понятием «институционализм».

Этот институционализм был мало похож на институционализм уже известный российскому читателю по работам Т.Веблена, Дж.Гэлбрейта, Г.Мюрдаля. Следует отметить, что знаковую формулу нового институционализма — «Institutions matter» — невозможно встретить в работах институциональной классики, поскольку их всегда интересовала содержательная сторона конкретных экономических институтов, и данная формула выглядит откровенной банальностью, режущей слух особенно в однозначном и претенциозном русском переводе. Но в частом повторении этой формулы можно уловить намек, неявное указание на то, что новая теория под «институтом» понимает, повидимому, что-то совсем другое, чем под ним понимали Веблен, Гэлбрейт и др. Это был «новый институционализм» или «неоинституционализм»14, входивший в сознание экономистов по переводам работ Р.Коуза, О.Уильямсона, М.Олсона, Д.Норта, Т.Эггертссона, которые стали быстро дополняться статьями и монографиями российских авторов, большинство из которых не столько развивают новую теорию, сколько просто абстрактно демонстрируют «важность развития институциональной теории», смысл которой, её конкретное содержание как правило остается неопределенным — как и смысл понятия «институт». Нельзя же всерьез придавать научную значимость определению — «институт — это правило игры», которое присутствует почти в каждой работе по данной теме и выдается чуть ли не за глубочайшее откровение, но именно в качестве такового оно используется как аргумент в парламентских дебатах. Повидимому здесь срабатывает одно обыкновение («обычай»- «институт»!), свойственное современному экономисту и подмеченное, упоминавшимся выше А.Лейонхуфвудом — «Обычно экономист хорошо знает что сказано, но часто плохо представляет то, о чем идет речь». К этому полезно добавить, что в «наш посткритический и пострациональный век» (К.Поппер) он, экономист, как правило и не пытается в этом разобраться, и для него «то, что сказано» полностью исчерпывает содержание «того, о чем идет речь».

Важной особенностью распространения «неоинституционализма» в России является то, что оно проходило в условиях практически полного отсутствия какой-либо внятной критики или оппонирования, каких-либо попыток осмысления того, о чем же здесь идет речь. Чуть ли не единственным примером попытки дать оценку этой волне служит статья Ю.Я.Ольсевича.15 Монополия вредна не только на рынке, она, возможно, ещё более ущербна в интеллектуальной сфере, поскольку деформирует способность мышления и искажает действительное положение дел. Утверждению этой монополии способствовало то, что течение 90-х годов на русском языке практически не появилось работ, выражающих взгляды современного классического институционализма. Единственная работа — очень интересная и весьма информативная статья Дж.Ходжсона «Жизнеспособность институциональной экономики»16, специально написанная к симпозиуму по эволюционной экономике, проведенному Институтом Экономики в Пущино в 1996 году, осталась почти неизвестной читателю за пределами участников симпозиума. Причину этого можно видеть и в малости тиража изданных материалов, и в том, что присутствующее в самом названии статьи Ходжсона выражение «институциональная экономика» было уже прочно захвачено выразителями «неоинституциональных» взглядов, уже много сообщивших о её жизнеспособности, имея в виду именно «неоинституциональное» понимание, а потому не вызвало особого интереса даже у участников семинара.

Повидимому эта монополия послужила главной причиной того, что «неоинституциональная теория» все время выступает в России под маской теории «институциональной», «институционального анализа», постоянно опуская приставку «нео» или дополнительное определение «новый», что скрывает или искажает истинное содержание этой теории. Сегодня, например, курс лекций, излагающий неоинституциональную теорию в МГУ, называется «Институциональная экономика»17. Учебное пособие, изданное в 2005 году имеет двойное название: «Институциональная экономика. Новая институциональная экономическая теория». Название второй книги несколько лучше, чем первой, но всё же и в нем сохраняется искажение существа дела. Западные авторы такого смешения и искажения как правило не допускают, поскольку очень хорошо знают, что идеи «старого» институционализма продолжают существовать и развиваться, основательно отличаясь от «нового» по предмету, методу и философским основаниям.

Когда во второй половине 80-х сторонники «неоинституционального» анализа публично заявили о своей теории как специальной исследовательской программе, институционалисты-классики не могли не отреагировать на это. Появилась статья Уильяма Даггера с характерным названием — «Новый институционализм: Новый, но не институционалистский».18И вопрос этот принципиальный для институционалистов — классиков. Им давно было ясно, что «новая институциональная экономика» оказалась ничем иным, как «неоклассической» институциональной экономикой»19, что широкий круг экономистов в России не осознает, как не сознает длинный шлейф неоклассических дефектов, который с железной необходимостью тянется за ней. Как свидетельствует Рэмстед, впервые такое определение использовал Александр Филд в 1979 году, а в 1981-м появилась его статья о самой этой новой теории — The Problem with Neoclassical Institutional Economics. То, что «новая институциональная экономическая теория» есть в действительнсти «неоклассическая институциональная экономика» можно прочитать и в указанном выше курсе лекций: «…изучая… институты…, новая институциональная экономическая теория исследует их методами стандартного экономического анализа, опираясь на весь тот инструментарий, который наработан в современной экономической теории, или «экономикс»…Другими словами, те знания экономической теории, в основном микроэкономики, её модели и методы анализа…используются для исследования экономических институтов».20 А в итоге неоклассическая теория (и теория, и её модели и методы!) появляется в новом облике — в одежде «новой институциональной теории».

Сегодня в связи с интересом к проблемам развития экономической системы, а в особенности — «институциональной системы», стала популярна формула — «имплантация институтов». Пользуясь этим выражением и учитывая приведенное выше суждение Блауга, можно сказать, что «новая институциональная экономика» пытается «имлантировать институты микроэкономического анализа» (к «методам анализа» вполне приложимо понятие института как «обычая» или «обыкновения» действовать), институты, признаваемые не только «болезненными», но даже и «пагубными»», в представления об институциональном устройстве экономики. Правомерно возникает вопрос — не окажется ли и эта теория «более чем бесполезной» (Блауг) для выработки способов осуществления экономической реформы в России ?

Журнал американских институционалистов-классиков Journal of Economic Issues опубликовал статью П.Лихтенштейна с названием не скрывающим иронию — A New-Insnitutional Story about the Transformation of Former Soucialist Economies,21 которая представляет своеобразный памфлет на тему «неоинституциональных» рассуждений о переходных экономиках. С точки зрения автора статьи, «неоинституциональные» представления базируются больше на некоторой идеологии и на «вере в рыночные институты» и достаточно «наивны». «Наивность» — удачное слово и очень верная характеристика многих «неоинституциональных» рассуждений, являясь прямым следствием неоспоримого стремления «неоинституционалистов» безмерно упрощать (то самое фатальное тяготение к простоте!) предмет анализа, хотя в некоторых случаях эта наивность выглядит «хорошо обдуманной». В итоге предмет предстает нередко в банальном или карикатурном виде: что стоит только формула — «государство — стационарный бандит» или гипертрофия идеи «оппортунистического поведения», закрывающая начисто возможность понимания того, каким образом могут эффективно функционировать крупные производственные структуры, в которых объединена деятельность огромного числа людей? Заключая свою статью Лихтенштейн пишет следующее: «Это правда, что ново-институциональные рассуждения делают внешне выраженным то, что ортодоксальная неоклассическая школа всегда удерживает имплицитно, а именно — институциональную структуру экономики. Многое здесь выглядит как научное продвижение. Однако, новая институциональная экономика сводит все институты в узкие границы рационального выбора и оппортунизма. Она сводит феномен культуры к феномену индивидуального выбора и тем самым скрывает больше, чем освещает»22.

Здесь следует снова обратить внимание на родство идей нового институционализма с идеями Чикагской школы, но несколько с другой стороны. Дело в том, что в становлении ново-институциональных представлений эта школа имеет прямые заслуги. Эти заслуги связаны с деятельностью двух крупных её представителей — Дж.Стиглера и Г.Беккера. Стиглер стимулировал обсуждение проблем, связанных с «теоремой Коуза», обобщив в этой формуле идеи Р.Коуза, заявленные ещё в 30-х годах. Беккер рядом работ заслужил звание «Киплинга экономического империализма», «присвоенного» ему Д.Макклоски в статье середины 80-х годов «Экономическая риторика». Суть этого империализма заключается в перенесении методов анализа неоклассики на области традиционно не считающиеся областями экономики. Ново-институциональная теория в значительной своей части представляет пример такого империализма. Именно поэтому возникают сомнения — исследует ли эта теория явления экономические, является ли она экономической теорией ?

Начало становления новой институциональной теории относится к 60-м годам, когда американские экономисты-неоклассики обратили внимание на уже давнюю статью Рональда Коуза 1937 года «Природа фирмы», в которой был поставлен вопрос о причине существования такой структуры экономики как фирма и предложена гипотеза возможности объяснения этой причины существованием особых издержек — «трансакционных издержек». В это время появляется столь же гипотетическая «теорема Коуза». Проходит ряд обсуждений поставленных Коузом проблем, появляется ряд публикаций, и к концу 70-х стало фактом появление «новой институциональной экономики» — NIE, которая должна была как-то определить себя по отношению к уже существующей институциональной теории, которая с этого времени стала обозначаться абревиатурой — OIE, или «старая институциональная экономика». И она попыталась это сделать собранием всех негативных оценок по адресу традиционного институционализма, принадлежащих весьма авторитетным в экономической науке людям — таким, как Л.Роббинс, Й.Шумпетер, Дж.Стиглер, Р.Коуз, М.Блауг23, чтобы затем выдвинуть сомнительное утверждение о том, что «новая» институциональная экономика сменила «старую», усвоив все то «немногое» ценное, что она в ней нашла, а потому «неоинституционализм» есть просто «современный институционализм». Здесь неявным образом присутствует идея, перешедшая затем в сознание российских неоинституционалистов, будто бы новый институционализм ведет свою родословную от старого институционализма.

Джон Адамс, видный представитель классического институционализма в предисловии к коллективной работе «Институциональная экономика» писал на этот счет: «Часто говорится теми, кто должен бы знать лучше, что институционализм умер или умирает или что его идеи абсорбированы мейнстримом. Никто из авторов этого тома ( в книге — статьи 15 авторов, среди которых известные имена — Ph.Klein, Anne Mayhew, W.Neale, Th.DeGregory) не думает о себе как об умершем или абсорбированном. Скорее, они видят себя очень даже живыми и попрежнему готовыми к борьбе. Все они понимают куда они идут и те задачи, которые стоят перед ними. Есть живая институциональная традиция, и эта традиция здорова, энергична и даже расширяется…». «…институционализм — холистическая экономика — имеет будущее, а институционалисты имеют заделы для решения злободневных экономических проблем».24

Российские неоинституционалисты, предлагая свое толкование — определение — института, никогда не приводят объяснений понимания и определения института в классическом институционализме, ограничиваясь разве лишь замечанием, что «их много» (у Веблена в «Теории праздного класса» они насчитывают от 6 до 9) и все они «разные», а главное «неоперациональные».

Критерий операциональности, конечно же имеющий значение и для неоклассики, в неоинституционализме играет сущственно более заметную роль. Смысл операциональности заключается в том, чтобы применяемые понятия были таковы, что позволяли оперирование над ними формальным языком математики. Это достигается прежде всего упрощением действительного предмета анализа посредством абстрагирования от свойств, которые усложняют или не позволяют применить язык математики.25 Нередко упрощение доходит до того, что неоинституционалист абстрагируется даже от существенных свойств предмета, часто переводя проблему из одной предметной области в совсем другую, совершенно не замечая этого: пример — «государство — стационарный бандит», или «фирма — сумма контрактов».

Язык математики как момент содержания предмета и методов анализа в неоклассике и неоинституционализме — это большая и сложная проблема. Здесь же следует отметить только одно, а именно то, что ориентация на язык математики есть выражение недоверия к выражению мысли в естественном языке — он представляется «несовершенным», поскольку он «ассоциативен», «метафоричен», «нестрог» и «неточен»», как утверждается «несовершенным» и человеческое мышление вообще. Такая позиция не знает или отвергает то, что язык математики производен от языка естественного26, и что развитие способности говорить и способности мыслить теснейшим образом переплетены друг с другом27 — и в истории, и в современной жизни.

Уолтон Хамильтон, один из первых представителей институциональной классики, который собственно и дал в 1918 году определение «институционализм» направлению теории Веблена и др., обобщил представление об институтах в статье «Институт», помещенную в «Энициклопедии социальных наук» 1932 г.:

«Институт это словесный символ, которым мы пользуемся для того, чтобы лучше описать пучок социальных обычаев (usages). Он означает некоторый преобладающий и устойчивый способ мысли и действия, встроенный (embedded) в привычки какой-либо группы или обычаи народа. В обычной речи это — просто другое слово для обозначения способа действия (procedure), соглашения (convention) или устройства (arrangement). Институты устанавливают границы (fix the confines of) и придают (impose) форму деятельности людей…».28

Конечно же такое толкование института может представиться совершенно «неоперациональным», если не попытаться осмыслить его ядро — «способ мысли и действия» (the way of thought and action) и те основания, вследствие которых уже сто лет понятия «способ мысли» и «способ действия» сохраняют свою роль «рабочих инструментов» институциональной мысли. Эти основания представлены философией американского прагматизма, основателями которого являются Чарльз Сандерс Пирс (1839-1914), Джон Дьюи (1859-1952) и Уильям Джеймс (1842-1910). Ядром, основой этой философии является признание человеческого опыта, выражающегося в деятельности («прагма» по-гречески — дело, отсюда — самоназвание этой философии) людей, началом и результатом всякой философии, любой науки и всех «способов мысли и действия», которые не имеют никакой заранее поставленной цели, кроме продолжения жизни людей. Естественно, что этот опыт понимается как процесс, как бесконечная эволюция, что особенно отчетливо выражено Джоном Дьюи, имя которого сами современные институционалисты-классики называют в ряду первых американских институционалистов сразу за Вебленом и Коммонсом. В качестве начала этой эволюции можно рассматривать обстоятельства самого возникновения человека, а результата — совокупность форм жизнедеятельности людей в каждый данный момент.

Довольно часто в рассуждениях как эквивалент понятия института используется слово «привычка» (habit). Оно, как и понятие «трансакция» используется и институционалистами-классиками, и неоинституционалистами, что создает внешнюю видимость, будто они говорят об одном и том же. Однако это — чисто терминологическое сходство. Сошлюсь на авторитет человека, безусловно хорошо знающего предмет и кто первым в русской экономической литературе стал говорить о новой институциональной теории, — Р.И.Капелюшникова.29 Он пишет: «Неудовлетворенность традиционной экономической теорией, уделявшей слишком мало внимания институциональной среде, в которой действуют экономические агенты, привела к возникновениюновой школы, выступившей под общим именем «новая институциональная теория».

Такое обозначение может породить ошибочное представление о её родстве со «старым» институционализмом Т.Веблена, Дж.Коммонса, Дж.Гэлбрейта. Однако совпадения здесь скорее чисто терминологические (напрмер, понятие «сделки» (transaction) является исходной единицей анализа как для Дж.Коммонса, так и для «новых» институционалистов). В действительности корни новой институциональной теории уходят в неоклассическую традицию».30

Действительно, если для институционалистов-классиков «институт-привычка» вырастает из человеческой деятельности, в процессе её приспособления к материальным условиям и ограничениям (habituation to material condition and constraint31), то для неоинституционалистов — из «рационального выбора» индивидами институтов, понимаемых в исходном пункте как «нормы, правила, механизмы их поддержки и санкции за их нарушения». Иными словами, «классики» в понимании института исходят из «презумпции действия», неоинституционалисты — из «презумпции рационального выбора индивидов». Здесь следует сделать одно пояснение: новый институционализм (как и современная неоклассика) принимают как безусловно верное положение, что «никакой такой вещи как общество не существует, есть только индивиды». Только индивиды могут действовать. В упомянутом выше курсе «Институциональная экономика» говорится: «…неоинституциональная экономика исходит из так называемого методологического индивидуализма, согласно которому действуют только люди (курсив в курсе лекций), в то время как существуют и различные комбинации отношений между людьми. Например, фирма — это псевдним (?), это определенная схема контракта между людьми. Государство — это тоже псевдоним (?)….Но ни фирма, ни государство не действуют, — действуют отдельные люди, входящие, в фирму или в государство».32 Общество, очевидно, тоже псевдоним какой-то комбинации индивидов, нечто производное от индивидов и их «рационального выбора». Это понимание категорически отвергал даже такой защитник и хранитель либеральных ценностей как Карл Поппер, утверждая, что «представление о досоциальной природе индивида есть миф не только методологический, но и исторический», указывая на очевидный пример —  существование языка, пример, который институционалисты могут продолжить длинным рядом феноменов социально-экономической жизни. Институционалисты-классики настолько не приемлят абсолютизацию индивидуалистического взгляда на общество, что Кларенс Эйрес, один из самых авторитетных в середине 20 века их представителей как-то вынужден был заявить, что «никакой такой вещи как индивид не существует», имея в виду, что действительный индивид есть «феномен» многообразно детерминированный — культурно, социально, экономически, технологически.

Представление института как «нормы, правила» предложил Дуглас Норт, Нобелевский лауреат, получивший это звание за работы в области «новой (опять новой !) экономической истории», — представление, которому преимущественно следуют российские неоинституционалисты. Такое понимание института неявно содержит склонность неоинституционалистов под «нормами, правилами и т.д.» иметь в виду прежде всего нормы права, а также «социальные и политические правила» (?). То, что неявно содержится здесь, Норт безо «всяких обиняков» выразил в своей статье 1986 г. : производство детерминируется правами собственности, а «формы собственности» есть «функция государства».33

Указанный выше курс лекций кажется полностью соответствует такому пониманию: «Что такое институциональная среда? Это совокупность основополагающих политических, социальных, юридических правил, образующих базис для производства,обмена, распределения.».34 Здесь правила стоят впереди производства, распределения, обмена, что очень непросто доказать правдоподобными аргументами, тем более, что впереди правил находится «рациональный выбор индивидов».

Расхождения в двух «институционализмах» окажется ещё более очевидным, если посмотрим на связь «способа действия» с технологией в трактовке классиков. С их точки зрения любое человеческое действие пронизано технологией. Понимая под технологией в общем виде «комбинацию орудий, навыков, знания», видный представитель этого институционализма Ф.Г. Хейден (F.G.Hayden) утверждает следующее (со ссылкой на Дьюи): «совершенно очевиден и прост тот факт, что осуществление технологии не связано ни с какой степенью свободы»35. Внутри данного технологического процесса, следовательно, нет места свободе выбора, человек здесь подчинен необходимости строгого согласования параметров орудий, навыков, знания. Более того он заявляет, что Technology is ideed the tail that wags the societal dog — «Технология в действительности есть хвост, который машет социетальной собакой». Этот взгляд разделяют все институционалисты-классики, конкретизирующие эту мысль в утверждении, что институты возникают и в значительно мере облекаются в определенную конкретную форму на основе технологии.

Из глубокого внутреннего единства классического институционализма с философией американского прагматизма, которые подкрепляют друг друга, проистекают кажущиеся иногда загадочными формулы: «накопительная причинность», «инструментальная ценность», «дихотомия церемониального и технологического» и многие другие, над которыми откровенно иронизируют оппоненты, но которые остаются до сего дня эффективными орудиями мысли для институционалистов-классиков.

Одно из лучших, а возможно, вообще единственное исследование взаимоотношений институционализма и прагматизма (который не следует понимать ни в коем случае как некое обоснование меркантильных интенций; Ч.Пирс, заметивший такую склонность, пытался отгородиться от них названием своей философии «прагматицизм») представлено статьёй Ф.Мировски «Философские основания институциональной экономики».36 Мировски проводит очень четкую разграничительную линию между неоклассикой с её философским основанием — картезианской традицией, с одной стороны, и институционализмом, связанным тесно с философией прагматизма — с другой. Поскольку неоинституционализм есть продолжение неоклассики, то он отделяется от институционализма классического той же разграничительной чертой. Но такое представление разделяют не абсолютно все современные институционалисты-классики. Например, М.Рэзерфорд, историк институциональной мысли, полагает, что различие между «старым» и «новым» институционализмом не так велико, как обычно думают, не приведя однако убедительных аргументов. Российские неоинституционалисты склонны придерживаться той же идеи их близости, подчеркивая их совпадение в предмете анализа, замечая различие лишь в методах анализа,37 что представляет собой весьма сомнительное утверждение.

Полное опровержение подобных утверждений представляет собой работа Марка Тула (Marc Tool) — The Discretionary Economy. A Normative Theory of Political Economy, впервые опубликованная в 1979 г. и переизданная практически без изменений в 2001 г. Как писал о ней еще в 1980 г. Уильям Даггер, она буквально «переполнена институциональными откровениями». Эта работа очень часто цитируется в западной литературе и нуждается в специальном рассмотрении. Здесь же отмечу лишь два момента.

Во-первых, — о названии, о его первой части. Это конечно же не «Дискретная экономия». Название нельзя адекватно перевести двумя словами. Его возможно следует перевести приблизительно так «Теория экономики, которая подчинена контролю общества и его структур» и оно заяляет институциональную теорию совсем с другой стороны, чем обычно её представляют российские экономисты.

Во-вторых, это — глубокое исследование взаимосвязи теории, экономики, политики, идеологии, культуры, рассмотренных на примере прежде всего американского общества посредством современных методов классической институциональной теории. Книга начинается известной, но давно и кажется прочно забытой у нас мыслью — «Нет ничего практичней хорошей теории», которая далее проходит красной нитью через все её содержание. Книга эта и исключительно ценное её теоретическое и практическое содержание остаются, к сожалению, почти совершенно неизвестны в России.

Понимание действительных взаимоотношений между «старой» и «новой» институциональной теориями, являющимися продуктами прежде всего американской экономической мысли, представляющей действительно богатый «американский опыт», с учетом их более широких — философских — оснований и их связями с политикой, идеологией и всей социальной жизнью было бы в высшей степени полезно для развития экономической науки в России и эффективности её приложений на практике в осуществлении экономических реформ.

 

(опубликовано в ж.США — Канада: политика, экономика, культура. 2006, № 1.)

 

1 Московский Александр Иванович  — доцент кафедры политической экономии экономического факультета МГУ им. М.В.Ломоносова.

2 НГ, 28 июля 2000.

3 Редер М.У. Чикагская школа /Экономическая теория. Под ред Дж.Итуэлла, М.Милгейта, П.Ньюмена. М., 2004, с.48-60.

4 Кейнс Дж.М. Общая теория занятости процента и денег /Антология экономической классики. Том 2, М., 1992, с.302.

5 Leijonhufvud A Schools, «revolutions» and research programme in economic theory / Method and Appraisal in Economics. Ed. S.J.Latsis. 1976, p.95

6 Редер М.У., указанная работа, с.48.

7 Работа «Экономическая теория и институты: Манифест современной институциональной экономической теории» Джеффри Ходжсона, изданная у нас в 2003 году  — единственная на русском языке книга, дающая представление о противостоянии сегодня идей классического институционализма и неоклассики. Приблизительно две трети содержания этой работы — обстоятельнейший критический анализ неоклассической традиции. Это — не «последнее слово» классического институционализма, поскольку в Англии и США эта работа была издана ещё в 1988 году. Джеффри Ходжсон, профессор экономики Хэртфордширского университета (Англия),  — один из самых авторитетных представителей «классического институционализма» как сегодня все чаще называют последователей идей «американского институционализма» начала 20-го века. Он опубликовал целый ряд работ в развитие идей работы 1988 года, среди которых необходимо назвать — After Marx and Sraffa (1991), Economics and Evolution (1993), Economics and Utopia (1999), How Economics Forgot History (2001), и большое количество статей, из которых несколько вышли и в русском переводе.

8 А и Ф, 35, сент.1999.

9Samuels W. Institutional Economics after One Century / Journal of Economic Issues. 2000, Vol.XXXIV, No.2.

10 Ходжсон Дж. Экономическиая теория и институты. М., 2003, с.21

11 Гэлбрейт Дж. Экономические теории и цели общества. М.,1976, с. 33.

12 Алле М. Современная экономическая наука и факты. /THESIS, 1994. Том II. Вып.4, с. 14. (на французском языке статья появилась в 1990 г.)

13 Цитировано по изложению статьи М.Блауга И.М.Осадчей в: К вопросу о так называемом «кризисе» экономической науки. Материалы теоретического семинара ИМЭМО. М., 2002.

14 В распространении в России идей «нового институционализма» слово «неоинституционализм» сыграло неблаговидную роль. Дело в том, это слово впервые в экономической литературе было использовано для названия идей нового поколения институционалистов-классиков Марком Тулом в1953 году в его докторской диссертации: The Philosophy of Neoinstitutionalism: Veblen, Dewey, Ayres.

15 Ольсевич Ю.Я. Институционализм — новая панацея для России ? / Вопросы экономики, 1999, № 6.

16 Эволюционная экономика на пороге ХХI века. Издательсто «Япония сегодня», М., 1997

17 Аузан А..А., Крючкова П.В., Тамбовцев В.Л. Институциональная экономика. Курс лекций. Часть 1и 2. Москва. 2003

18 Dugger W. The New Institutionalism: New But Not Institutionalist. / Journal of Economic Issues. 1990. Vol.XXIV, No.2.

19 Ramstad Y. Is a Transaction a Transaction ? / Journal of Economic Issues. 1996. Vol XXX. No 2, p.423 (n. 3)

20 Аузан А.А. и др., Часть 1, с. 6.

21 Journal of Economic Issues. Vol XXX. No 1. March 1996

22Ibid., p.261

23 См.: Ходжсон Дж., в: Эволюционная экономика на пороге XXI века., с. 31-32

24 Institutional Economics. Ed.J.Adams. 1980, p. VI

25 Тутов Л., Шаститко А. Экономический подход к организации знаний о человеке.

26 Эко У. Отсутствующая структура. М. 2004, с. 509 (примечание)

27 см.: Выготский Л.С. Мышление и речь. М.1996; Worf B. Linguistics as an Exact Science / Worf B. Selected Writings. N.Y., L., 1956, p.218; Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1966

28 in: The Economics of Institutions. Ed. by G.Hodgson. Aldershot, 1993, p. 3

29 Капелюшников Р.И. Теория прав собственности (методология, основные понятия, круг проблем). М., 1991.

30 История экономических учений. Учебное пособие. Под ред. В.Автономова, О.Ананьина, Н.Макашевой. М., 2002, с.653

31 Rutherford M. Institutions in economics. The old and the new instntutionalism. Cambridge Un. Press, 1994, p.10

32 Аузан А.А., Крючкова П.В., Тамбовцев И.Л. Институциональная экономика, с.42

33 North D. Is It Worth Making Sense of Marx ? / Inquiry, 29, No1, March 1986, p. 61.

34 Указанная работа, с. 34.

35 Hayden F.G. Institutionalist policimaking / Institutional economics: Theory, method, policy. Ed. Tool M.R. Boston, 1993, p.291.

36 Mirowski Ph. The Philosophical Bases of Institutional Economics / The Evolutionary Economics. Ed. by M.Tool. N.Y., L. 1988. Vol. I

37 Аузан А.А., Крючкова П.В., Тамбовцев В.Л. Институциональная экономика, с. 5-6