Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

День, когда пали башни

Русский

День, когда пали башни

Сергей Черняховский

«Обитаемый остров» Бондарчука вообще очень мало похож на «Обитаемый остров» Стругацких. Но если большей частью текст диалогов и ход событий у Бондарчука внешне сохранен — хотя за счет стилистических изменений сходство предельно утрачивается, то в ряде случаях меняется и ход событий, и все смысловое наполнение.

Есть такое естественное стремление у многих, в основном в подростковом возрасте: прочитать или посмотреть то же, но с другим концом.

Чапаев выплыл и сам возглавил наступление своей дивизии. Анна Каренина не бросилась под поезд, а вышла замуж за Вронского. Арамис сумел откопать Портоса из-под обрушившейся скалы, Атос не умер от горя при известии о смерти Рауля де Бражелона, а с почестями встретил его после возвращения из прославившего того похода. Д*Артаньян, получив от короля жезл маршала Франции не пал, сраженный ядром, а, победив, с триумфом прошел во главы армии по Парижу… Еще можно, чтобы Татьяна ушла к Онегину. Нормальные желания подростка, захваченного ходом полюбившегося романа или фильма. Правда, эти варианты не меняют общую идею — только выводят ее на положительный результат.

Наверное, во власти такого желания Бондарчук решил немного подправить роман Стругацких — и подправил не только стиль (из психологической драмы — в «экшн»), и не только событийный финал — но, в конце концов, и общую идею — превратив ее окончание романа и его главную мысль из вопроса — в ответ.

Роман заканчивался дилеммой: что хуже — кошмар превращения людей в марионетки, или кошмар хаоса, в котором люди, скорее всего, превращаются в зверей.

Фильм закончился жизнерадостным посылом — все проблемы разрешает победоносное восстание масс. Правда, очень напоминающее нашествие диких зверей. Но и в этом случае ответ очевиден: звери лучше, чем марионетки.

То о чем у Стругацких Максим и Странник спорили:

«– А дальше должна начаться революция.

– Чего это ради?

– Но ведь Центр-то разрушен… Излучения больше нет…

– Ну и что же?

– Теперь они сразу поймут, что их угнетают, что жизнь у них дрянная и поднимутся…

– Куда они поднимутся? – печально спросил Странник. – Кто поднимется? Творцы живут и здравствуют, легион цел и невредим, армия отмобилизована, в стране военное положение… На что вы рассчитывали?»

И то, в чем в романе была огромная проблема — Бондарчук бордо и без особых сложностей решил в пользу Максима. Говорят, что сценарий одобрил Борис Стругацкий. Но в том то и дело, что по одной из версий позиция Максима и была его позицией, а позиция Странника — скорее позицией Аркадия Стругацкого — и эта раздвоенность всегда и создавала особую многозначность и проблемность произведений автора, носившего имя «А. и Б. Стругацкие». При исчезновении этого двойного начала — терялась и неповторимость и гениальность работ.

В фильме — она как раз исчезла. — И вместо лучшего и самого сильного из романов Стругацких — получился стандартный приключенческий роман, о прекрасном герое, побеждающем ужасного злодея и освобождающем заколдованное царство — поданный в жанре такого же стандартного голливудского боевика.

Но по факту — «что выросло, то выросло».

А вот что дальше? В романе Странник пытал Максима этим вопросом — и оказывалось, что Максим может ответить только одно: «Максим покусал губу. … Раз ничего не готово, раз все так получилось… Массаракш, – пробормотал Максим. – Я совсем забыл про эти штуки!».

Бондарчук показал: «Дальше — восстание!». Предположим. А вот что дальше? Не в плане долгосрочном — какое общество станут строить восставшие — а в краткосрочном: как это все будет, что получится?

То, что показывает Бондарчук, и что может показаться восстанием — что стоит из трех фрагментов.

Первый. Некая толпа громит Центр Странника — «Департамент специальных исследований». Центр к этому явно не готов, сопротивления оказать не может, почему именно он стал объектом такой ненависти «восставших» - неясно.

Даже здесь — уже два заметных расхождения с романом. С одной стороны, Странник и его центр вовсе не являются чем-то особо неприемлемым для Подполья — да и для общественного сознания. Даже Зеф, совсем не последнее лицо в подполье, когда Максим поручает ему после взрыва ликвидировать Странника, изумляется: «– Ты что, свихнулся? – сказал Зеф, останавливаясь. – Какая-то безумная затея, … — Зачем? Почему Странника? Вполне приличный дядька, его здесь все любят…» Не говоря о том, что часть видных людей «Старого комитета» — как раз и нашли приют в центре и работает там.

С другой, — вот как Стругацкие описывают вид Департамента после взрыва, когда к нему приезжают Максим и Странник: «Они подъезжали к департаменту. Тяжелые ворота были закрыты наглухо, в каменной ограде чернели амбразуры, которых раньше не было. Департамент стал похож на крепость, готовую к бою».

Не говоря о том, что по общему настрою последних страниц романа имеется в виду, что Отцы всегда были готовы к подобному развитию событий — Странник тем более был готов к нему. И его Департамент был готов. И его особая контрразведка всегда была готова.

Восставшие — если речь идет о восставших — могли пойти куда угодно, только не в этот Департамент. А если бы и пошли — Департамент более чем кто-либо другой был готов к тому, чтобы их встретить.

Второй фрагмент «восстания». Люди в серой форме — в отличие от черной формы гвардии — сминая последнюю, берут под контроль Государственную Прокуратуру. Примерно со следующими словами: «Вот развели здесь… Ну, Папа им задаст». Возможно это игра на обратном использовании знакомых образов — «черные» сминают «серых» и устанавливают свою диктатуру в «Трудно быть Богом». Здесь — наоборот. Там был классический тезис: «Где правят серые — там, в итоге к власти приходят черные». Здесь — антитезис? «Свергая черных — помни: ты мостишь дорогу серым»?

Люди в сером — это явно не восставшие. Это пользующиеся ситуацией Другие. Либо — некая особая служба Папы — местная «Служба безопасности Президента». Либо — «Особая контрразведка» Странника, о которой в романе говорилось: «Общегосударственного масштаба операция по изъятию иностранных шпионов – это его акция. Прокурор сам вел их дела и был потрясен, узнав, что имеет дело не с липовыми шпионами-выродками, а с настоящими матерыми разведчиками, заброшенными Островной Империей для сбора научной и экономической информации. Странник выудил их всех, всех до единого, и с тех пор стал неизменным шефом особой контрразведки». — По фильму, как раз люди Странника носят серую форму.

Странник в фильме перед взрывом как раз обещает Прокурору «увидеться и поговорить» по поводу выхода последнего на Максима. Вот, пришли и поговорили. Только тогда получается, что в момент катаклизма спецназ Странника бросает на произвол судьбы Департамент — и только для того, чтобы отомстить Прокурору — хотя зачем, если ему уже отослал черную метку папа? — Почему собственно в фильме последний и затевает авантюру с захватом Центра Максимом. Или Странник разбирается с прокурором по приказу папы? И бросает без охраны свой департамент?

Или это все же люди Папы? Но почти сразу после этого в его резиденцию приходят Зеф с Вепрем. Причем — во главе спецгруппы в гвардейской форме. Вряд ли восставшие на ходу переодевались в форму Гвардии — по тому, как в фильме развиваются события — это просто небезопасно. Или уже и Гвардия восстала против папы? С чего бы это? «Выродков» там нет, все они манипулируемы. Или после того, как ушло излучение, они настолько прозрели, что в считанные часы стали на сторону особого, вполне специфического крыла Подполья? Или Зеф и Вепрь изначально — люди, связанные с частью власти, теми властными «выродками», которые могли дать в распоряжение ним бригаду гвардейцев? Толи одни были агентами других в подполье, толи другие агентами первых во власти… Но, в общем, понятно, что Зеф с Вепрем — какие-то «особые» подпольщики.

Или, при всей буйно разрисованной картине «восстания» — здесь восстания никакого и нет, потому что его, как и предсказывал Странник — и быть не может. А есть — вовсе не «восстание», а имитированная под восстание разборка фракций элиты — и кто разбирается с кем и какими силами — потому и нельзя понять, что Отцы — они Неизвестные. И кого свергать, на деле абсолютно неизвестно. Это прокурор обещал Максиму дать для оглашения в эфире все имена — как зовут Отцов, и где они живут — но не успел. И вообще события пошли по другому сценарию.

И к Папе могли прийти — только те, кто знал, кто он, как его зовут и куда к нему нужно приходить. То есть — только кто-то из круга тех же Неизвестных Отцов. Или те, кого последние и послали.

Или, что тоже возможно, к Папе потому и можно так просто войти — что войдя ты его никогда не застанешь на месте? Потому что его здесь и не бывает, кроме как тогда, когда туда приходят те кого там ждут.

И ведь и в самом деле — ну, с чего было начаться восстанию в случае исчезновения излучения? Излучение делало людей восприимчивыми к некритическому восприятию той или иной информации. Оно само — ничего в мыслях облучаемых не меняло. С исчезновение его они переставали безоговорочно воспринимать официальную пропаганду — но все, что им внушили в их голове сохранялось. То есть их оценка действительности, сама по себе, оставалась прежней — в том, что она была неверна, их еще надо было либо долго убеждать в чистых условяих — то есть без излучения. Либо не излучатель взрывать, а, сохраняя его — менять поток информации, пропаганды. Переубедить их подпольщикам по фильму без излучателей было просто некогда. А излучателей — нет. Есть — передвижные, но как раз они — под контролем Отцов. Откуда здесь взяться не только восстанию, но и недовольству? В Отцов как верили, так и верят. Гвардия как была готова пойти на смерть — так и готова. Народ как был восхищен Гвардией — так и остался. Чего ему восставать? На это еще нужны как минимум месяцы если не годы — пока людей не переубедит в их оценках действительности текущая жизнь — и пропаганда Подполья. Которое, само не может решить, что именно, что именно нужно пропагандировать.

По тому, как в самом фильме — значительно более скупо, чем в Романе — описывается действие излучения и последствия его прекращения — ни к какому массовому протестному или просто активному поведению ничего не ведет. Когда Максим вывозит Гая из-под облучения, последний сначала ему не верит, потом очень медленно начинает сомневаться в прежних убеждениях — потом у него вообще наступает «постлучевое голодание» — и он впадает в депрессию. И это притом, что Максим рядом с ним, пользуется у него большим авторитетом, постоянно переубеждает и поддерживает. Впадать в истовый энтузиазм по поводу любви к другу и гореть желанием умереть за него и уничтожить Отцов он начинает лишь тогда, когда вновь попадает под лучевой удар.

То есть толпа на улицах могла начать себя вести так, как ей предписал Бондарчук, лишь в том случае, если бы ситуация развивалась по сценарию Прокурора: не уничтожение Центра, а сначала переключение его на депрессию, а затем — на восторг: «Мак там пройдет и запустит свои умелые руки в генераторы, и прежде всего переключит Центр, всю систему башен на депрессионное поле. Затем, уже совершенно беспрепятственно, он поднимется в радиостудию и поставит там пленку с заранее подготовленной речью на многоцикловую передачу… Вся страна от хонтийской границы до Заречья – в депрессии, миллионы дураков валяются, обливаясь слезами, не желая пошевелить пальцем, а репродукторы уже ревут во всю глотку, что Огненосные Творцы – преступники, их зовут так-то и так-то, они живут там-то и там-то, убейте их, спасайте страну, это говорю вам я, Мак Сим, живой бог на земле (или там… законный наследник императорского престола, или великий диктатор, что ему больше понравится). К оружию, мой легион! К оружию, моя армия! К оружию, мои подданные!.. А сам в это время спускается в аппаратную и переключает генераторы на поле повышенного внимания, и вот уже вся страна слушает, развесив уши, стараясь не пропустить ни одного слова, заучивая наизусть, повторяя про себя. А громкоговорители ревут, башни работают, так длится еще час, а потом он переключает излучатели на восторг, всего полчаса восторга – и конец передачам…»

То есть то, что показал Бондарчук — могло произойти не при уничтожении Центра — чего хотел Мак и что показывал Бондарчук -режиссер, а в случае его сохранения — но в других целях, чего хотел Бондарчук-прокурор. Перепутал.

Либо тоже возникает некая смысловая развилка: по логике и романа, и фильма, как и предупреждал Странник — восстания быть не может. Но вот Бондарчук взял, и снял, что оно произошло. То есть, по логике предполагается, что исчезновение излучения само по себе строй мысли граждан Страны Отцов изменить не могло. По тому, что вытекает из заключительных сцен фильма - изменило.

В этом случае нужно полагать, что при возникновении излучения — строй их мыслей восстанавливается. Тогда они элементарно смиряются передвижными излучателями — у которых так или иначе есть запас энергии на три дня (по роману). Значит, вообще-то поставь по одному излучателю у каждого правительственного объекта — и штурмующие его превращаются в его ярый защитников. Если в столице были передвижные излучатели: и они были — «Улица была пуста. Вдоль тротуара катили навстречу бронетранспортеры с легионерами, а далеко впереди, там, где был поворот к институту, уже стояли поперек дороги машины, и перебегали фигурки в черном. И вдруг в колонне бронетранспортеров объявилась до отвращения знакомая ярко-желтая патрульная машина с длинной телескопической антенной» — значит Отцы действительно были готовы и к этому. А значит — в столице излучателей было более чем достаточно.

А раз так — Гвардия стоит насмерть, отражая атаку толпы, а толпа, попадая под действие излучения — поворачивается против тех, кто под него не попал. Излучатели медленно выдавливают сражающихся к периферии города, все шире охватывают его территорию — и восстание затихает. Поскольку основано не на той или иной политической субъектности, тех или иных политических планах и проектах — а на внезапной и ничем не объяснимой вспышке ненависти к власти — власть то эту ненависть вполне заслужила, только бунт тем и отличается от революции, что ограничивается погромом и стихает после того, как выдохнется и устанет.

Но допустим, опять таки. что так не произойдет. Допустим, что излучателей в столице не было или было явно недостаточно. «Восставшие» разгромили все правительственные учреждения. И что? Допустим, они успели (что в таком пылу ярости вряд ли возможно) сформировать некое новое правительство — из числа участников подполья. Оставим в стороне то, как Стругацкие характеризуют Подполье. Но допустим - сформировали.

К концу дня или на следующий день у них начинается лучевое голодание, и они, как и Гай, впадают в депрессию. Им плохо, жить не хочется, делать ничего не хочется: «мир был серым, бесцветным, сухим, в нем не было места радости, не было места движению жизни, все было тусклое и больное. Не хотелось думать, не хотелось ничего видеть и слышать, даже спать не хотелось – хотелось просто положить голову на стол, опустить руки и умереть. Просто умереть – и все». И Мака рядом с каждым, чтобы лечил и поддерживал, заставлял чистить автомат — нет. Хорошее состояние для армии революции. Правда — у Гвардейцев оно не лучше. Но там есть излучатели. И есть некие остатки былого энтузиазма.

Итак, власть разгромлена, освобожденным гражданам хочется умереть, инфраструктура — включая канализацию — не работает. А Папа — и скорее всего ряд других Отцов — живы и невредимы. Связь между собой — никуда не делась. Руководители силовых структур — на месте. Излучатели — есть. Правительство Подполья — яростно спорит о том, что делать дальше — и ничего не может организовать. А главное — не знает, как быть с депрессией. Основные споры опять-таки — восстанавливать центр или нет и где взять передвижные излучатели. Максим разрывается между тем, чтобы охранять Раду — и тем, чтобы доказывать правоту своего крыла в Подполье.

Здесь любое появление любого Неизвестного Отца верхом на спецтанке с излучателем и громкоговорителем — превращается в явление Христа народу. Во-первых, там где он появляется — исчезает депрессия. Людям просто становится не отвратительно жить — они в блаженстве.

Во-вторых — у людей появляется хоть какая-то надежда и чувство понимаемости происходящего — потому что им под излучение через громкоговоритель очень грамотно расскажут, кто виноват в несчастье и в том, что им так плохо.

В-третьих, время от времени им будут дарить излучение на волне восторга. И они дружно, колоннами будут рваться расправляться с эмиссарами подполья, с чиновниками нового правительства и реветь «Вернитесь Отцы». Причем под этими ударами выродки из нового правительства даже не смогут сопротивляться.

Первое место, где в этих условиях появится Папа — станет точкой «восстановительного народного похода» — который сметет любое революционное правительство.

Если, разумеется, такое правительство само не овладеет и не пустит в ход танки с излучателями. Интересно, будет ли и в этой ситуации Максим опять истово истерично вопить: «Я не дам построить новый Центр» — или возглавит штурм какой-нибудь базы, где стоят в резерве такие танки — и поедет сам говорить народу все то, что ему предлагал сказать Государственный прокурор?

Кстати, Максим, бьющийся в истерике и орущий на Странника — это исключительное авторское открытие Бондарчука: Максим из романа просто не представим в таком унизительном состоянии. Если будет все же орать — скоре всего его вскоре прикончат свои же, тем более, что уже многие знают, куда именно нужно в него стрелять.

Правда, Максим из фильма способен и на третье состояние — в обнимку с Радой он заберется на крышу и будет в ужасе глядеть на то, что натворил по глупости и наивности в этом мире, которому до него было плохо — но с его приходом стало еще намного хуже.

А вот если пойдет захватывать спецтанк с излучателем — то все нормально. Еще немного — и согласится строить новый Центр.

Все-таки, сколько он в фильме не орет на Странника и не дерется с ним — когда Вепрь с Зефом входят во главе отряда гвардейцев в кабинет папы, где находят перевернутую статуэтку башни излучателя, один из них повертев ее в пальцах, задумчиво, но твердо, восстанавливает ее исходное положение, ставит стоймя.

Как и сказал Странник бьющемуся в свободолюбивой истерике Максиму: «Это их история, Им решать, как они будут жить».

http://www.apn.ru/publications/article21579.htm

 

vote_story: 
Vote up!
Vote down!

Points: 0

You voted ‘up’