Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

ДИАЛЕКТИКА СОЦИАЛИЗМА

Друзья «Альтернатив»: 

Черняков Сергей Феликсович,

кандидат исторических наук

 

ДИАЛЕКТИКА СОЦИАЛИЗМА

Рецензия на книгу Д. Эпштейна «Социализм XXI века: Вопросы теории и оценки опыта СССР»

 

О социалистическом характере развития Советского Союза

 

Известный отечественный ученый Д.Б. Эпштейн в своей новой книге убедительно, на основе большого фактического материала развенчивает мифы о застойном, сырьевом, чуть ли не «загнивающим» характере социально — экономического развития Советского Союза в 60-80-е годы XX века. Доказательно демонстрирует неоспоримые достижения Советской власти во всех областях в период руководства Л.И. Брежнева. Также автор на всем протяжении книги проводит мысль о социалистическом характере развития СССР, на каком бы то ни было этапе его существования.1

Проблема вектора преобразований в Советском Союзе имеет важнейшее теоретико-методологическое значение. Одни исследователи отказывают СССР в социалистичности в силу констатации факта, что общество не добилось целей, декларируемых марксизмом: превосходства над капитализмом в уровне развития производительных сил и жизни людей, отсутствия классового деления и подлинного народовластия. Кроме того строительство нового строя на практике опять-таки обернулось отходом от аутентичного социализма: тоталитаризм 30-х — начала 50-х годов ХХ века, волюнтаризм начала 60-х годов, «размывание» социальных основ в 70-80-е годы. Конкретная же «точка отсчета» «несоциализма» может варьироваться. Для одних – это изначально 1917 год, для других – 1937, для третьих – 1956 или 1965 годы.

При этом неверно интерпретируются объективные и субъективные факторы раннего социализма в Советском Союзе. В анализе не удерживаются основы раннесоциалистической фазы развития: формальное обобществление, прогрессивная социальная политика, культурное строительство нового человека. Эти основы подвергались тем или иным модификациям в течение всей советской истории, деформировались, имели в своем генезисе серьезные недостатки и противоречия. Но они существовали на всем протяжении Советской власти, превалируя над капиталистическими проявлениями, собственными издержками и неполнотой. Те или иные (пускай, и весьма значительные) отклонения от этих основ не являлись разрывом с ними.

Другие авторы наоборот считают общественный строй в СССР подлинно социалистическим, опираясь на значительные достижения страны на пути строительства социализма, и игнорируют при этом критерии завершенного, построенного социализма.

Ошибки и тех, и других обусловлены непониманием природы социализма. Социализм как первая, незрелая ступень коммунистического строя сочетает в себе черты, как старого, так и нового общества. Поэтому отказывать обществе в социалистичности на основании наличия в нем буржуазных черт (товарно-денежных отношений, определенного социального неравенства на основе сохранения классов, государственного принуждения и проч.) — значит рассматривать раннесоциалистические отношения в качестве зрелых, предкоммунистических, характерных для «достроенного», полного социализма. С другой стороны, не признавать наличие буржуазных составляющих, не акцентировать внимание на их роли в строящемся новом обществе, выдавать раннесоциалистическое общество за подлинный социализм, искусственно «снимая» его многочисленные противоречия и капиталистические элементы, означает занижать «планку» социализма и коммунизма, делать существенную уступку буржуазным отношениям.

Д.Б. Эпштейн в своей книге особо останавливается на так называемом периоде застоя. Именно этот отрезок времени подвергается особым нападкам в научной марксистской историографии самых разных течений.2 Но несоциалистические и даже враждебные социалистическим тенденции наблюдались в Советском Союзе в той или иной степени всегда, начиная от НЭПа и сталинских деформаций и заканчивая становлением ростков «антисистемы» во всех сферах общества в позднем СССР.3 Насколько эти ростки были сильнее и опаснее предыдущих отклонений, в чем они были обусловлены предыдущим развитием, а в чем вытекали из реалий и ошибок тех лет – предмет отдельного исследования. Но нужно ясно понимать, что, несмотря на все зигзаги и просчеты, СССР на всех этапах своего существования представлял целостное раннесоциалистическое общество. Советское руководство, общество в целом не сумели снять негативные тенденции в развитии настолько, насколько это было возможно, насколько диктовалось реальными социально-экономическими процессами. Поэтому социалистического общества во всей его полноте построить не удалось. Но это не значит, что не было продвижения на пути социалистического развития, движения к полному социализму, что раннесоциалистическая модель в каком-либо историческом периоде в СССР была ликвидирована.

«Тот факт, что в СССР был построен социалистический общественный строй, обеспечивающий на основе отношений общественной собственности рост благосостояния и условия для развития всех классов и слоев общества, как минимум, с начала 60-х годов ХХ века, легко доказывается анализом фактических данных о развитии экономики Советского Союза и сложившихся социально-экономических отношениях». (С.165.) Был ли в СССР построен социализм, мы разберем далее, но абсолютно верно замечание Д. Эпштейна относительно общественной собственности. Не любое поступательное развитие, не любой экономический и даже социальный прогресс есть социализм. Но прогресс на основе обобществления средств производства неоспоримо демонстрирует преимущества именно социалистической модели развития.

За 1971-1985гг ВВП страны вырос практически в два раза, реальные доходы населения – на 62,6% (С.191.) Несмотря на снижение темпов роста к началу 80-х годов (что характерно для большинства развитых стран), это снижение не было критичным. Уровень развития сельского хозяйства опять-таки соответствовал развитым капиталистическим странам, а импорт сельхозпродукции был относительно невелик. (С.192-199.) Д. Эпштейн приводит цифры «перманентного и весьма интенсивного улучшения условий для свободного и всестороннего развития человека…»: значительный рост числа театров, музеев, библиотек, санаториев, секций и кружков для детей, вузов; значительный рост уровня образования и медицины. (С.199-207.) Естественно, все эти достижения носили для народа в подавляющем большинстве бесплатный характер.

Рассматривая негативные тенденции в указанный период, автор делает вывод об их незначительности. Внешний долг в 1985г. составлял лишь 3% ВВП; экспортировалось только 11-13% добытых в стране газа и нефти; а децильный коэффициент доходов населения, демонстрирующий социальное неравенство, составлял около 4 (самый низкий среди развитых мировых держав).4 (С.220-244.)

Конечно, наряду с этими имеются и другие цифры. Экспорт топлива к середине 80-х годов прошлого столетия вырос до 46,5% от советского экспорта в целом. Росли технологическое отставание и зависимость СССР от стран Запада.5 И сам Д. Эпштейн тоже приводит факты пусть не катастрофического, но неуклонного снижения темпов прироста ВВП (с 5,7% в середине 70-х гг. до 3,2 к 1985г.), производственных основных фондов (с 8,7 до 6,4), продукции промышленности (с 7,4 до 3,6), сельскохозяйственного производства (с 2,5 до 1,0), производительности труда (с 4,5 до 2,7), реальных доходов на душу населения (с 4,4 до 2,1). (С.191.) Верность посыла Д.Б. Эпштейна заключается не в сглаживании противоречий «реального социализма», а в признании, во-первых, непрерывного социалистического развития СССР в 1917-1991годах, а во-вторых, отсутствия застоя, деградации страны в 70-е-первой половине 80-х годов ХХ века.

 

К вопросу о роли советской бюрократии в крушении СССР

Д.Б. Эпштейн отрицает перерождение советского государственного управленческого аппарата и его негативную роль в развале страны. В своем анализе он ссылается на то, что среди высшего партийного руководства «перевертышами» были только Яковлев, Горбачев и Ельцин, а при Ельцине на первые роли выдвинулись отнюдь не секретари райкомов, а завлабы, младшие научные сотрудники, профессора и проч. (С.244-248.) Кроме того на основании высокого уровня профессиональной подготовки работников советского партийно-государственного аппарата и незначительного разрыва в уровне зарплат различных классов и слоев Д. Б. Эпштейн делает вывод, что прогноз Троцкого о том, что со временем партийно-государственная бюрократия захочет обменять «власть на собственность», то есть реставрировать капитализм не оправдался. (С.81-89, 220-244.)

Нам представляется, данное заключение не вполне обоснованным.

Во-первых. Предателями, перерожденцами, карьеристами оказались практически все члены горбачевского Политбюро (чтобы они не говорили потом), а также главы союзных республик (Медведев, Шеварднадзе, Алиев, Кравчук, Каримов, Назарбаев и др.). Кроме того среди правящей элиты нового буржуазного режима оказалось немало партийно-комсомольских деятелей среднего и низшего звена (секретарей райкомов, инструкторов и проч. типа Селезнева, Швецовой, Матвиенко и др.) А на чьей стороне оказались бы, находясь в то время у власти, например, Рашидов или Медунов? Наконец, лишь мизерная часть из числа работников партийного аппарата всех уровней повела борьбу с горбачевщиной.

Во-вторых. Под «бюрократией», «номенклатурой» ни в коей мере не следует понимать исключительно партийно-государственный аппарат. В его среде «готовых» слуг нового реставрационного режима оказалось действительно значительно меньше, нежели в других слоях советской номенклатуры: «администраторов, техников, директоров … вообще привилегированных верхов»6 Именно эти привилегированные слои и сыграли решающую роль в последующей трагедии. Теневые структуры, «цеховики», отдельные оппозиционеры и т.п. к 1987-му и даже к 1991-му году не представляли сил, способной сокрушить Советский Союз. (В лучшем случае, в 1988-1991гг. они стали одной из колонн, одной из опор разрушителей)

В-третьих. Л.Д. Троцкий, беспощадно шельмуя (причем нередко преувеличенно) советскую бюрократию, никогда однозначно не утверждал, что она станет новым капиталистом и произведет переворот в социальных отношениях, в отношениях собственности. «Если, наоборот, правящую советскую касту низвергла бы буржуазная партия (курсив мой — С.Ч.), она нашла бы немало готовых слуг среди нынешних бюрократов…»7 То есть речь идет о том, что капиталистические реставраторы свергнут бюрократию и при этом будут опираться на значительную ее часть. Что, собственно, и произошло в стране…8

Как правило, рассуждая о причинах краха СССР, в левых кругах высказываются две противоположные точки зрения:

  1. бюрократия полностью переродилась и решила путем смены общественного строя материализовать свои привилегии;

  2. бюрократии как таковой в СССР не было, власть была у трудящихся, а в развале страны виновата предательская партийно-государственная верхушка и империалистическое давление извне.

В принципе оба постулата базируются на абсолютизации одной из спектра причин, породивших крушение Советского Союза. В действительности бюрократия и очень много сделала на пути социалистического развития нашей страны, и одновременно являлась одним из главных препятствий этого развития.

Конечно, советский аппарат был в значительной мере связан с народом, с революционными и социалистическими традициями и завоеваниями, достаточно квалифицирован и мало коррумпирован. Среди чиновников той поры было немало выдающихся организаторов, созидателей, специалистов. Даже простое сравнение управленческого аппарата, так называемого периода застоя и чиновников сегодняшнего дня просто некорректно, бессмысленно. Ибо советская номенклатура была на десять голов выше по всем параметрам: принципам выдвижения, знаниям, профессионализму, кругозору, моральной чистоплотности.

Но бюрократия (точнее, ее основная масса), как всегда и везде, прежде всего, исполняла волю высшего руководства (узкого слоя высшей номенклатуры). Страх потерять власть, более привилегированное положение в обществе заставляли ее беспрекословно, рьяно, нередко с холопским усердием исполнять то, что спускалось «сверху».9 Что касается коррупционной составляющей бюрократической деятельности, то в отличие от нынешнего времени, когда коррупция, если не легализована полностью, то легальна в значительной мере, даже в позднесоветский период ее уровень был значительно ниже. Но уже к началу 80-х годов прошлого века элемент сращивания подпольных и полу подпольных хозяйственных элементов с определенными чиновничьими структурами был.

Беда бюрократического управления заключалась в том, что бюрократия в целом подчинена власти и была в незначительной степени зависима от народа, подконтрольна ему в своей деятельности. Поэтому любой поворот в политике властей, она будет исполнять (исполняла), никак не коррелируя это с мнением народа. «Годы и годы должны пройти, — констатировал В.И. Ленин, — чтоб мы добились улучшения нашего государственного аппарата…» Основатель Советского государства неоднократно отмечал опасность перерожденчества, зазнайства, волокиты, неэффективности в целом советского аппарата, действующего, по сути, как чиновничество старой эпохи.10 Следует признать, что и по прошествии семидесяти лет Советской власти «родимые пятна» бюрократии никуда не делись.

Главный порок бюрократического управления заключается не в личных качествах бюрократии, а в ее социальной сущности как таковой, которую еще в начале своей научной деятельности великолепно раскрыл К. Маркс. «Так как бюрократия есть по своей сущности «государство как формализм», то она является таковым и по своей цели. Действительная цель государства представляется, таким образом, бюрократии противогосударственной целью. <…> Бюрократия считает самоё себя конечной целью государства. Так бюрократия делает свои «формальные» цели своим содержанием, то она всюду вступает в конфликт с «реальными» целями. Она вынуждена поэтому выдавать формальное за содержание, содержание – за нечто формальное. Государственные задачи превращаются в канцелярские задачи, или канцелярские задачи – в государственные. <…> Ее иерархия есть иерархия знания. Верхи полагаются на низшие круги во всем, что касается знаний частностей; низшие же круги доверяют верхам во всем, что касается понимания всеобщего и, таким образом, они взаимно вводят друг друга в заблуждение. <…> Действительная наука представляется бюрократу бессодержательной, как действительная жизнь – мертвой, ибо это мнимое знание и эта мнимая жизнь принимаются им за самую сущность».11

При этом массы в значительной степени были ограждены не только от непосредственного управления страной, но и от возможности влиять, контролировать власть в принятии ключевых, стратегических решений. А значит любой серьезный поворот в политике, хотя частично и детерминировался общественными настроениями, в целом определялся волей узкого слоя партийно-государственных деятелей и проводился в жизнь подконтрольным ему управленческим аппаратом. Поэтому массы не могли сопротивляться ни сталинским чисткам, ни горбачевской термидоризации.12

Был нарушен кардинальный политический принцип марксизма о непосредственном управлении страной трудящимися массами. В этих условиях сохранение и продвижение социализма определялось не объективным фактором Советской власти как власти народа в прямом смысле этого слова, а в значительной мере субъективными обстоятельствами – убежденностью и идейностью партийно-государственного аппарата. Конечно, среди советских управленцев было немало высочайших профессионалов и искренних коммунистов. Не случайно, и И.В. Сталин, и М.С. Горбачев, проводя свои радикальные «реформы», разными способами «выкашивали» значительный слой управленцев, так или иначе не согласных с их политикой. Однако вспомним предостережение Ленина о том, что в политике полагаться только на убежденность в высшей степени несерьезно.13

Здесь имеется и другая грань проблемы. «Социалистическое обобществленное производство современных масштабов и размаха, — отмечал Э.В. Ильенков еще в 1960-е годы, — такой «объект», такой «предмет», который во всей конкретности не может охватить в одиночку, своими индивидуальными мозгами отдельный человек, пусть самый что ни на есть гениальный, и даже отдельное учреждение, хотя бы и вооруженное совершеннейшими электронно-счетными устройствами. Вот почему Маркс, Энгельс и Ленин и настаивали на том, что после социалистического переворота в управление общественным производством должны быть втянуты все».14 То есть переход к реальному, максимально широкому народовластию был необходим не только для преодоления социальной стратификации, привилегий и обособленных интересов чиновничьего аппарата, но и для максимально эффективного, разумного управления народным хозяйством…

Критикуя концепцию «бюрократического господства», Д. Б. Эпштейн делает важное теоретическое замечание. «Отождествление… общественного строя в СССР с господством бюрократии… вызвано прежде всего, утопическим пониманием социализма как экономического строя, где нет места существенным различиям в характере труда, а потому и в его оплате, где нет различий между управленческим трудом и трудом исполнителя, между умственным и физическим трудом, где все в равной мере управляют общественной собственностью, а потому не нужны ни чиновники, ни профессиональный государственный аппарат, где нет противоречий между общественными и индивидуальными интересами». (С.87.)

В марксизме неоднократно подчеркивалась переходность, промежуточность социализма между капитализмом и коммунизмом. Этот переходный период занимает «целую историческую эпоху».15 А значит пока останутся элементы буржуазного строя: классы, социальное неравенство, государство, управленческий аппарат.16 «Упразднение бюрократии возможно лишь при том условии, что всеобщий интерес становится особым интересом в действительности … это, в свою очередь, возможно лишь при том условии, что особый интерес становится в действительности всеобщим».17

Таким образом, «бюрократия неизбежна, если в стране существенное различие, противоположность или противоречие единичных, особенных и общественных интересов, то есть отрыв их друг от друга». А борьба с ней – это «борьба как с бюрократией самой по себе и с отдельными бюрократами, так и условиями, которые порождают бюрократию». А процесс бюрократизации аппарата управления в СССР представлял собой «нарастание отчуждения управляющих от управляемых. Постепенно люди менялись и в государственном аппарате и в партийном аппарате. Одно дело — это люди, пришедшие сразу после Революции, другое дело — люди, которые были набраны после репрессивных мер борьбы с оппозицией. Хотя эти люди были производственникам, были набраны снизу, но все же они не имели той революционной закалки, какая была у «ленинской гвардии». А потом уже пошло дальнейшее и дальнейшее разложение. До войны разложение захватило в основном самую верхушку. Потом оно спускалось вниз, все ниже и ниже».18

Меры, предлагаемые В.И. Лениным (отсутствие привилегий, борьба с волокитой, постановка чиновников под контроль рабочих и крестьян и т.п.), были направлены не на ликвидацию аппарата как такого, а на отсечение и преодоление его наиболее негативных черт. Но и эти меры всеми следующими поколениями советского руководства в значительной степени не были реализованы. Если с отдельными наиболее одиозными чертами бюрократизма еще боролись, то преодолением бюрократии как социального слоя не озадачивались вовсе.

Д.Б. Эпштейн абсолютно прав, когда выступает против попыток максимально сблизить социализм с коммунизмом, соответственно, придав первому коммунистические черты; против метафизического представления о социализме как самодостаточном, непротиворечивом обществе. Но дальше автор, по сути, впадает в другую крайность, рассматривая противоречия социализма как константные, раз навсегда данные и застывшие.

Между тем социализм – развивающаяся, переходная система, историческое предназначение которой не только в наличии противоречивых, переходных черт, но и в перманентном движении от капитализма к коммунизму, в ликвидации свойств и характеристик старого строя, в снятии собственных противоречий, в исчерпании переходной фазы развития. Иначе – застой, гибель, ибо в условиях длительного сохранения (а значит, и воспроизводства) капиталистических явлений (разделение труда, особый аппарат управления, товарно-денежные отношения, сохранение у людей мещанско-обывательской психологии и проч.) реставрация капитализма не только возможна, но и вполне реальна. На это неоднократно указывал В.И. Ленин.19 История мировой системы «реального социализма» наглядно это продемонстрировала.

Сохранять социализм, что называется, «на века», рассматривать переходное общество, по сути, завершенным и неантагонистическим, «цементировать» его незрелость и противоречивость как категории некогда данные и на протяжении длительного времени неизменные было серьезной ошибкой. Тем более что с середины 50-х годов XX века СССР постепенно достиг достаточно высокого уровня научно-технического, производственного и культурного развития, адекватного поэтапному снятию рудиментов капитализма в виде разделения труда и, соответственно, наличия обособленного слоя управленцев.

Если полностью прийти к марсовой формуле прямого управления народными массами в условиях экономической и культурной неразвитости было нельзя, то двигаться в это направлении, поставив аппарат под контроль масс; вовлекать и учить народ управлению государством, предавать власти трудящихся тотальный (а не показной или, в лучшем случае, локальный) характер; все более (по мере подъема производительных сил) снимать социальные различия в обществе (через ликвидацию разделения труда, а значит, и классов) было необходимо.

В данном контексте между понятиями «нельзя» и «можно» нет непреодолимой пропасти вселенского масштаба; и если не уходить от «нельзя», не преодолевать его шаг за шагом, то «можно» никогда не появится на горизонте просто так, по мановению волшебной палочки. «Можно» не есть какой-либо одноразовый акт, когда «нельзя» накопит достаточные предпосылки своего исчезновения, а поэтапный, но постоянный (с момента появления «нельзя», то есть с самого начала строительства социализма) процесс движения от «нельзя», который и является одновременно созданием основ «можно». Вся история социализма и есть перманентное, абсолютно необходимое движение от «нельзя» к «можно».

Да, в Советском Союзе социальное неравенство между номенклатурой и народом было относительно невелико. Но этого недостаточно. Необходим был «глубокий переворот во всей системе общественного разделения труда, в условиях непосредственного труда, в том числе и в технических условиях. Если внутри производства индивид по-прежнему остается еще «деталью частичной машины», т.е. профессионально ограниченным частичным работником, то общественная собственность остается для него общественной лишь формально, и никакое моральное усовершенствование этого индивида еще не превращает его в действительного «собственника» обобществленной культуры. Ибо в этом случае в виде «системы машин» ему по-прежнему противостоит «отчужденная» от него наука и реальное управление всей системой машин, осуществляемое особым аппаратом управления. <…> Реальное «обобществление» … включает в себя … и процесс полной демократизации управления общественными делами, доведенный до конца, т.е. до «отмирания государства», и преодоление всех и всяческих видов «социальной стратификации»…». Но и это не все. Нужно преодолеть «все по необходимости унаследованные от мира «частной собственности» формы взаимных отношений между людьми, между классами и слоями индивидов».20 Ту самую «громадную силу привычки», о которой рассуждал В.И. Ленин.21

Конечно, советское руководство в 60-х — первой половине 80-х годов прошлого столетия сделало колоссальные шаги по продвижению социализма (повышение материального благосостояния народа, развитие производства, культуры, образования, здравоохранения и проч.). Несомненно, международная обстановка накладывала существенные ограничения, деформации на этом пути. Однако даже в таких исторических условиях эта парадигма оказалось недостаточной, незаконченной, в первую очередь – в социально-политическом плане.

Ведь социализм это не просто «строй социальной справедливости», как это представляют многие современные теоретики левого движения. Это первый шаг к принципиально новым отношениям во всех сферах общественного бытия и аспектах общественного сознания, это реальное, осознанное разотчуждение человека во всех его проявлениях, это начало движения от предыстории человечества в целом (а не только ее капиталистического этапа) к подлинно человеческой истории. Сводить социализм только к достаточно высокому уровню социальной защищенности трудящихся, «социальности» государства в целом, – значит не понимать его предназначения как средства перехода к коммунизму; останавливаться на минимальном уровне социального творчества людей и незначительной степени их разотчуждения; обеднять, разбазаривать громадный гуманистический потенциал коммунизма.

Попытки партийного руководства не де-юре, так де-факто «законсервировать» данное положение дел, придать социализму законченные черты как некой самостоятельной формации, которая может и должна развиваться, совершенствоваться, но в целом выполняет свою прогрессивную историческую миссию, оказались непродуктивны с точки зрения исторической перспективы. Критерии завершенного социализма (то есть перехода к собственно коммунизму) не выполнялись, отодвигались на неопределенное будущее.

Такое положение было удобным для советской бюрократии: не надо стремиться в неопределенное будущее, прикладывать для этого громадные усилия, одновременно теряя свое привилегированное положение в обществе. А морально можно себя оправдать теми неоспоримыми достижениями, которых страна уже добилась…

Бюрократия сыграла значительную роль в разрушении Советского Союза, в первую очередь, не сознательно, а самим фактом своего функционирования. Она защищала и выражала интересы народа, но делала это часто неумно, неумело; своими формализмом и глупостью нередко больше вредила делу, чем реализовывала его.22 Поэтому велика роль аппарата в том негативе, который сформировался в обществе и общественном сознании к середине 80-х годов прошлого века: карьеризм, псевдоидейность, генезис потребительски-стяжательских отношений, разрыв между словом и делом.

Формализм и поверхностность в идейно-воспитательной работе, непонимание диалектики, инертность и неповоротливость во многих аспектах социального бытия (руководство культурной политикой, снабжением и проч.) – все это также вытекало из особенностей бюрократии как социального слоя. Приоритет формально-демонстрационной, нередко имитационной деятельности над реальной; косность (страх всего нового, где нужно работать не по шаблону); сервильность по отношению к власти; слабая мотивация к развитию, безынициативность (ибо нужно только исполнять директивы начальства при слабом контроле «снизу», для чего ни самостоятельности, ни глубокого ума, в принципе, не нужно).

«…Надо обладать большим зарядом человечности, чувства справедливости и культа правды, чтобы не впасть в крайности догматизма, в холодную схоластику, в самоизоляцию от масс. Каждый день надо бороться за то, чтобы эта любовь к живому реальному человечеству превращалась в конкретные дела, в действия, которые служили бы примером, стимулом мобилизации».23 Увы, этот призыв Э. Че Гевары не стал компасом для большинства советских чиновников той поры.

 

О диктатуре пролетариата и социалистической демократии

 

Касаясь моей статьи об опыте становления диктатуры пролетариата в нашей стране,24 Д. Эпштейн некоторые ее положения попросту утрирует. (С.125-131.) Под «постоянной сменяемостью» народных представителей во властных структурах я как раз понимаю то, о чем писал К. Маркс: «в любое время сменяемы». То есть сменяемы в случае ненадлежащего исполнения своих функций, в случае неисполнения воли избирателей. И, конечно же, не сменяемы «ежедневно», «ежемесячно» или с какой-то другой калейдоскопической частотой, как это хочет представить Д. Эпштейн. Под изъятием «политических функций» у структур госбезопасности я понимаю (и специально пишу об НКВД, который появился только в 1934г.) не борьбу с антисоветскими элементами (как опять же хочет представить Д. Эпштейн), что есть прямая обязанность социалистических карательных органов, а террор 30-х годов.

Д. Эпштейн критикует тезис о «строгой подотчетности избирателям» народных представителей и связывает их отзыв с развитием многопартийности и угрозой прихода к власти антисоветских элементов. Итак, внутрипартийная, внутрисоветская демократия – это путь к ликвидации Советской власти. «Все это, безусловно, было бы очень демократично и антибюрократично. Но вот вопрос, сколько времени просуществовала бы советская власть при таких «замечательных» и демократических порядках. Думается, не более года. Опыт партийных дискуссий в 1918-1923 годах вполне определенно показал, что они вызывают такие тенденции в партии, которые обостряют борьбу за власть и могут быстро привести к расколу». (С.128.) Поразительно, как это сходно с логикой мыслей и логикой действий И.В. Сталина. «Советуем не увлекаться дискуссией. <…> Ответственные товарищи вырабатывают … платформу партии, ведя соответствующую дискуссию в узком кругу, без опубликования в печати. После принятия документов большинством ответственных товарищей документ утверждается … как основной закон партии, обязательный для членов партии…».25

В.И. Ленин же рассматривал роль социалистической демократии диаметрально противоположно: «Без прений, споров и борьбы мнений никакое движение … невозможно».26 В 1919 году, в разгар гражданской войны, в программе РКП (б) было записано следующее: привлечение каждого члена Совета к определенной работе по управлению государством; последовательная смена этих работ, чтобы трудящиеся постепенно охватывали все отрасли управления; постепенное вовлечение поголовно всех трудящихся в работу по управлению государством.27 Видя опасность бюрократического перерождения партийно-советских верхов, В.И. Ленин в своем «политическом завещании» настоятельно рекомендует поставить наиболее сознательных рабочих, крестьян и представителей новой, советской интеллигенции над партийно-государственным аппаратом для осуществления реального контроля его деятельности (вплоть до просмотра всех документов Политбюро).28

Опыт партийных дискуссий при Ленине вполне определенно продемонстрировал прямо противоположное тезису Д. Эпштейна. Советская Россия победила в тяжелейшей гражданской войне, смогла выйти из глубочайшего социально-экономического кризиса; в том числе благодаря дискуссиям единомышленников удавалось находить, как правило, оптимальные решения, наиболее адекватный выход из постоянно менявшихся сложных и тяжелейших ситуаций. Дискуссия становилась методом достижения согласия и каждый раз предотвращала раскол в партии.

По мнению Д. Эпштейна, Ленин мог позволить дискуссии лишь потому, что он «был незыблемым лидером партии и ее руководящих органов, намного, к тому же, превосходившим своих оппонентов и как теоретик, и как практик партийного и государственного строительства». (С.129.)

Получается, для В.И. Ленина дискуссия была лишь формальным элементом внутрипартийной демократии с заранее известным результатом; этакой игрой в демократию?! Как нужно не знать Ленина, не понимать характер внутрипартийных взаимоотношений на заре Советской власти, не обращаться к первоисточникам тех лет, чтобы рассуждать таким образом. В.И. Ленин был «незыблемым лидером партии» именно потому, что он мог убедить и переубедить своих оппонентов, доказать правильность своей точки зрения. Его власть базировалась на громадном авторитете, а не авторитет «вырастал» из власти. Несмотря на то, что он был на голову выше своих соратников и в теории, в политике, Ленин не раз оставался в меньшинстве и не боялся этого.

Основатель Коммунистической партии и Советского государства обладал удивительной, редкой для лидера его масштаба способностью слушать и слышать людей, прислушиваться к чаяниям конкретных людей, связываться с массой; разговаривать и брать самое ценное, пусть даже крупицу, у человека, который мог быть в разы ниже его в интеллектуальном смысле, — и на основании этого постоянно корректировать собственную позицию.29

Автор делает важное признание, что шансы Сталина «выиграть «на равных», в партийных дискуссиях были намного ниже. А поражения он допустить не мог». (С.130.) Именно этим, в первую очередь, а не особыми условиями существования страны объясняется отход от внутрипартийной демократии в 1920-е годы как мостик к тоталитаризму 1930-х годов. Именно И.В. Сталин, а не классический марксизм интерпретировал любую идейную борьбу против «руководящей линии» как антисоветскую, контрреволюционную. Режиссируя политические процессы 30-х годов против лидеров бывшей партийной оппозиции, генсек заявлял: «…Борьба против Сталина … есть борьба … за восстановление капитализма в … СССР. Ибо Сталин и другие руководители не есть изолированные лица, — а олицетворение всех побед социализма в СССР. <…> … Падение этих мерзавцев до положения белогвардейцев и фашистов логически вытекает из их грехопадения, как оппозиционеров в прошлом»30

Касаясь «Письма к съезду», Д. Эпштейн констатирует, что Ленин не смог предложить конкретную кандидатуру на пост генерального секретаря ЦК партии вместо Сталина, «сам отведя всех других, возможных на тот момент кандидатов». (Там же.) Но смысл «Письма…» заключался не в рекомендациях конкретного человека на этот пост (на должность, которую Ленин не считал главенствующей в партии), а в предостережении партии от раскола, от борьбы за влияние и власть (не путать с внутрипартийной дискуссией) ее высшего руководства; в необходимости коллективного руководства, которое способно нивелировать отрицательные стороны в личности и деятельности каждого из большевистских лидеров и при этом дает возможность проявить, использовать их лучшие качества.

«Если не закрывать себе глаза на действительность, то надо признать, что в настоящее время пролетарская политика партии определяется не ее составом, а громадным, безраздельным авторитетом того тончайшего слоя, который можно назвать старой партийной гвардией. Достаточно небольшой внутренней борьбы в этом слое, и авторитет его будет если не подорван, то во всяком случае ослаблен настолько, что решение будет уже зависеть не от него».31

Д. Эпштейн оправдывает ошибки советского руководства на пути демократизации «переходным периодом революционного превращения капиталистического общества в коммунистическое», в политическом плане выраженном в диктатуре пролетариата. При этом автор не обнаруживает понимания диалектического тождества диктатуры пролетариата и развертывания социалистического народовластия; различий между демократией советской и буржуазной, между внутрипартийной дискуссией и фракционной борьбой, между централизмом демократическим и бюрократическим.

 

Социализм: «рыночный» или подлинный

 

С одной стороны, Д. Эпштейн фактически оправдывает все недостатки «реального социализма» в СССР, причем, в некоторой степени, — со сталинских времен (с. 45-46, 81-97, 125-131, 207-248.) и совершенно справедливо раскрывает его неоспоримые достоинства; с другой – делает логически противоречащее эти постулатам заключение. «Маркс успешно предсказал первую стадию, первую часть траектории социалистического развития. Далее траектория меняется, но это не означает, что неверной была первая часть траектории». (С.42.) В чем же смысл «второй части траектории»? В переходе к «рыночному социализму», с допущением и сохранением частной собственности. (С.137.) По Эпштейну, «социализм — это общественный строй, обеспечивающий контроль общества над экономикой и социальными процессами в интересах всех классов и слоев <…> … в условиях количественного преобладания частной собственности, при наличии классов и слоев крупных и мелких предпринимателей» (С.41-42.)

Для Д. Эпштейна социализм – самостоятельный, самодостаточный общественный строй, а для марксиста «не подлежит сомнению, что между капитализмом и коммунизмом лежит известный переходный период. Он не может не соединять в себе черты или свойства обоих этих укладов» (курсив мой – С.Ч.)32 Социализм не имеет своей адекватной общественной основы, существуя одновременно на двух противоположных платформах – капиталистической и коммунистической. Главная задача социализма – полностью сойти с прежней базы и перейти на новую. Автор же пытается сделать это «сидение на двух стульях» вечным. Но история демонстрирует невозможность этого. Так как неразрешенные противоречия только усугубляются, что становится предпосылкой гибели системы в целом и возврата к предыдущему состоянию, которое в отличие от формирующегося имеет укоренившуюся в бытии и сознании и перманентно стихийно воспроизводящуюся основу.

По Эпштейну, «рыночный социализм» — это строй социальной справедливости, а по Ленину «справедливости и равенства … первая фаза коммунизма дать еще не может».33 Для Эпштейна частная собственность – естественный атрибут справедливого строя, общества в интересах трудящихся. А для Маркса «частная собственность есть последнее и самое полное выражение такого производства и присвоения продуктов, которое держится на классовых антагонизмах, на эксплуатации одних другими. В этом смысле коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности».34

Для Эпштейна – товарно-денежные отношения, рынок – неприемлемые элементы «социализма XXI века». А для марксизма «так как деньги в качестве существующего и действующего понятия стоимости, смешивают и обменивают все вещи, то они представляют собой всеобщее смешение и подмену всех вещей, следовательно, мир – навыворот, смешение и подмену всех природных и человеческих качеств». «Для социализма, который хочет освободить человеческую рабочую силу от ее положения товара, очень важно понять, что труд не имеет стоимости и не может ее иметь».35

Э.В. Ильенков отмечал, что «феномен «отчуждения» и был … понят Марксом как абсолютно неизбежное и естественное последствие процесса «партикуляризации» индивида от индивида в акте «присвоения», процесса обособления индивида от индивида, т.е. как последствие того обстоятельства, что каждый из них делает некоторое общее дело … в качестве частного лица… Присваивает природу «частным образом», т.е. в качестве «частного собственника», и тем самым его «присвоение» автоматически означает «отчуждение» присваиваемого им продукта от другого столь же «частного» лица».36

Мысль Д. Эпштейна крайне непоследовательна. Верно рассматривая социализм как противоречивое, недостроенное общество, он, одновременно, выступает за сохранение, дальнейшее обострение и углубление этих противоречий (через активизацию рыночных отношений). С одной стороны, он убеждает читателей в колоссальных достижениях плановой экономической модели в СССР, в том числе с середины 50-х годов прошлого века (когда началась научно-техническая революция). Также автор отмечает, что и в 70-80-е годы XX века «снижение эффективности системы управления … не было критическим до 1988-1990 годов» (С.192.). Одновременно Д. Эпштейн признает, что рыночные реформы не дали впечатляющего эффекта в Венгрии и Югославии. (С.186.) Стало быть, в чем заключается смысл перехода на этот путь эффективной в целом (несмотря на определенные проблемы) советской экономики?

Согласно этой логике, правители США, стран Западной Европы, Японии и других успешных капиталистических государств, обнаружив в своих странах кризисные явления (а их было и есть не меньше, а в некоторых сферах и больше, чем в СССР) должны срочно перейти к всецело плановой экономической модели. При том, что в развитых капиталистических странах рыночной экономики в чистом виде нет, как минимум, с послевоенного времени.

Для Д. Эпштейна идеал – социальное рыночное хозяйство наподобие Австрии, Германии, Швеции и т.п. (С.314-325.) Но почему Россия должна повторить путь этих стран, а не, скажем, Португалии, Греции, Боснии? И дело здесь не в «правильной» социальной политике первого ряда стран и «либеральной» второго. (Государственное вмешательство в экономику есть сейчас практически во всех странах мира.) Даже действительно прогрессивный курс Венесуэлы и других государств латиноамериканского «левого поворота» оборачивается серьезными экономическими кризисами и социальными противоречиями.

При этом упускается из вида коренной признак позднего капитализма, империализма в целом – неравномерность развития, международное капиталистическое разделение стран на центр и периферию, с вытекающими отсюда разными экономическими и социальными возможностями, моделями экономического развития. Все это В.И. Ленин вскрыл и проанализировал еще в начале XX века; и все это через сто лет выкристаллизовалось ярче, рельефнее, острее.

Уже на пороге XX века образовалось «монополистическое положение немногих богатейших стран… <…> Капиталисты делят мир … «по капиталу», «по силе»  — иного способа дележа не может быть в системе товарного производства и капитализма».37 Россия изначально была частью капиталистической периферии, страной «второго уровня». Советская эпоха позволила не только догнать ведущие мировые державы, но и в ряде существенных моментов превзойти их. Но почему Россия в конце XX века, возвращаясь в русло капиталистического развития, встав на «правильный» (а не тот, по которому пошли Горбачев с Ельциным) путь должна была занять ведущие ниши в мировом разделении труда, в доступе к рынкам и капиталам, среди стран «золотого миллиарда». А без этого, без эксплуатации стран «третьего мира» (что признает и Д. Эпштейн) никакой значительный социальный подъем внутри страны невозможен.

Как верно заметил Б.Кагарлицкий, «модернизаторы повсеместно убеждены, что их собственная страна последовательно проходит те же этапы, что и «передовые государства» Запада, только с некоторым отставанием. В силу этого проблема сводится к темпам развития. (А также к выбору «правильной» модели этого развития. – С.Ч.) <…> На самом же деле иные темпы развития неизбежно порождают и иные социально-политические, экономические структуры, а это, в свою очередь, изменяет и сам характер происходящих процессов. Получается совсем не то, к чему стремились. Общество не повторяет чужого пути».38 И в наше время РФ представляет собой полупериферийное, в целом значительно отстающее и зависимое от империалистического центра государство (несмотря на всю официальную риторику).39

Или, быть может, «социалистическая, рыночная» Россия не будет частью мировой экономики, сможет «отгородиться» от ее негативных, капиталистических последствий? Локально, частично, кратковременно, внешне – возможно. Но глобально, стратегически – это звучит попросту наивно. Более того, и Советский Союз в той или иной степени не протяжении всей своей истории зависел от мировой экономики, был ее составной частью. И в конце 20-х – начале 30-х годов, когда экспортировал зерно и на эти средства импортировал новейшее оборудование и технологии, необходимые для индустриализации; и в 70-е годы, когда торгово-экономические связи с капиталистическими странами существенно расширились.40

Товарно-денежные отношения, а значит, элементы (в той или иной мере) рыночной экономики также существовали в СССР всегда. Д. Эпштейн признает, что нередко плановая экономика давала сбои там, где сохранялась «частная, обособленная работа предприятий», в планировании превалировали «частные интересы» (С.494-495,155.) К сожалению, обширный фактический материал и верные частные наблюдения не приводят автора к главному выводу.

Кризисные явления в советской экономике существовали и обострились на рубеже 1980-х годов не из-за ее «плановой» парадигмы, а из-за незрелости, неполноты, недостатков планирования; объективных и субъективных, сознательных и неосознанных уступок предыдущему, капиталистическому механизму экономических отношений. Сами по себе планирование и доминирующая роль государства в экономике не тождественны реальному обобществлению, уничтожению разделения труда и классового деления общества, полномасштабному разотчуждению человека. Сами по себе они давно стали непременными атрибутами большинства (и всех без исключения развитых) капиталистических стран, не являясь показателем их перехода к социализму.

Одна из наиболее талантливых представителей нового поколения марксистов М. Бурик обращает внимание на то, что «НЭП — развивающийся по собственным законам капитализм в государстве диктатуры пролетариата, был свернут, но от него осталась разрозненность предприятий, связанных между собой не только государственным планом, но и хозяйственным расчетом – то есть денежно-товарными отношениями. Родимые пятна старой капиталистической системы сохранились и в отношениях работников с предприятиями – имеется в виду система материального стимулирования работников, которая воспитывает в трудящихся стремление к обогащению. При такой системе труд каждого отдельного работника осуществляется не как необходимость участвовать в важном деле всего общества, а как средство приобретения материальных благ. Это значит, что отчужденный характер труда не уничтожается, как это должно быть при социализме, а наоборот воспроизводится, противопоставляя людей друг другу, воспитывая индивидуализм и отчужденность человека от общества».41

Конечно, товарно-денежные отношения были необходимой составляющей социализма на определенном этапе. Э.В. Ильенков предлагал открыто признать их господство в тех сферах, где произошло лишь формальное снятие частной собственности, а реального обобществления пока нет.42 Но признать именно для того, чтобы видеть реальные недоработки, объективные капиталистические элементы, не затушевывать их, а двигаться к их «снятию» путем преодоления сохранившихся причин, оправдывающих их существование. Иначе «то, что еще вчера было моментом движения к коммунизму, то и дело превращается в свою собственную противоположность».43

Товарно-денежные отношения необходимы социализму ровно настолько, насколько он еще не продвинулся к реальному снятию частной собственности во всех ее ипостасях и проявлениях. Именно непродвижение по этому пути объективно сохраняло и воспроизводило рыночные отношения (конкуренцию, частные интересы предприятий в рамках единого народно-хозяйственного комплекса, эгоизм и потребительство индивидов и проч.), которые стали одной из главных предпосылок реставрации капитализма на рубеже 1980-х — 1990-х годов. «Необходимость перерастания социалистической формы собственности в коммунистическую форму взаимоотношений человека с человеком диктуется здесь вовсе не интересами и престижем «доктрины», а давлением реальных потребностей, возникающих в условиях, в движении «общественной особенности», ее специфических противоречий»44

Д.Эпштейн на протяжении всей книги резко и справедливо критикует политику «перестройки». Но критикует за что? «Если бы сначала был сделан упор на успешных экономических реформах, как это произошло в Китае, Вьетнаме, то был шанс сохранить власть коммунистической партии». (С.48-49.) Вообще взгляды автора книги очень созвучны концепции М. Горбачева. Те же идеи «конвергенции», «классового сотрудничества», «регулируемой рыночной экономики». Ведь Горбачев в отличие от Ельцина не был сторонником неолиберальных реформ и выступал за «социализм с человеческим лицом».

Теперь о Китае. Все отечественные социал-демократы (от В.Н. Шевченко до Г.А. Зюганова) воспевают «китайский путь социализма». Действительно, успехи КНР в развитии страны, в темпах производства неоспоримы. Но что в этом развитии социалистического? Власть коммунистической партии? А чем она по своим программным установкам отличается от обычной левоцентристской партии социал-демократического типа?! Горбачевская КПСС и зюгановская КПРФ тоже называли и называют себя коммунистическими. Та же демагогия об «особом, новом, национальном социализме», та же словесная эквилибристика новомодными терминами, идеологический эклектизм, лицемерие, вопиющие противоречия. Высокие темпы экономического развития, государственная и коллективная собственность, планирование, борьба с коррупцией? А как же США, Япония, Германия, Израиль, Сингапур, Южная Корея?! Не нужно путать экономический рост со способом производства. Независимая внешняя политика? А Иран, Сирия, Белоруссия? В качестве «аргумента» Д. Эпштейн приводит выдержку из конституции КНР: «Китайская народная республика является социалистическим государством…». (С.135.) В конституции РФ записано, что она является «демократическим … правовым … социальным … светским государством». Быть может, на основании этого следует сделать вывод, что все эти параметры в действительности существуют и соблюдаются в современной России?! Обратимся к фактам.

Согласно данным «Отчёта об экономической ситуации китайских крестьян», подготовленного Исследовательским институтом деревень КНР при педагогическом университете «Хуачжун», доходы 20% самых малодоходных крестьянских хозяйств в 10,19 раз меньше, чем доходы 20% самых высокодоходных крестьянских хозяйств. Ли Ши, руководитель Исследовательского центра распределения доходов при Пекинском педагогическом университете, ранее сообщил, что разница между доходами 10% самых богатых жителей страны и 10% самых бедных граждан возросла с 7,3 в 1988 году до 23 еще в 2007 году. Однако по альтернативным данным эта разница значительно больше.

Ещё в 2009 году Цай Цзимин, член Всекитайского комитета Народного политического консультативного совета Китая и директор Центра политэкономических исследований при Университете Цинхуа, признался, что, 0,4% жителей страны контролируют 70% всех национальных богатств. Для сравнения, в США, по данным Всемирного банка за 2010 год, 5% жителей страны контролировали 60% национальных богатств.45

В отчёте Пекинского университета «Развитие народного благосостояния в Китае 2015» говорится, что коэффициент Джини доходов китайских граждан, то есть показатель степени расслоения общества, в Китае в 80-х годах составлял 0,3. В настоящее время он уже достиг 0,45. А коэффициент Джини личного состояния китайских семей с 0,45 в 1995 году подскочил до 0,73 в 2012 году. Согласно отчёту, 1% самых зажиточных китайских семей обладают одной третьей частью всех национальных богатств, в то время как 25% семей с самыми низкими доходами имеют всего около 1% национальных богатств.

Профессор Пекинского технологического института Ху Синдоу пояснил, что обычно, когда коэффициент Джини достигает 0,4, считается, что расслоение в обществе сравнительно большое. Когда он превышает 0,5, это значит, что разрыв между бедными и богатыми в стране большой. А когда этот коэффициент превышает 0,6, это значит, что общество находится на пороге социальных потрясений. «Кроме большой разницы в доходах в Китае также наблюдается и существенная разница в возможности для разных категорий граждан получить образование и лечение. Например, жителям деревень государство может оплатить за лечение всего 300―400 юаней ($55) в год, и это при условии, что они лечатся в своих сельских больницах. Если они поедут лечиться в областную или столичную больницу, там им придётся оплачивать почти всю стоимость лечения. Серьёзные болезни в сельских больницах не лечат, поэтому большинство крестьян в таких случаях не обращаются к врачам, а вынуждены прибегать к народным средствам», — рассказывает Ху Синдоу.

Он также рассказал, что в китайских сёлах большой процент самоубийств стариков, которым просто не на что жить. «В деревнях пенсионное пособие составляет всего 80 юаней ($13) в месяц. На эти деньги вообще невозможно жить. В Китае очень серьёзная проблема образования, лечения и пенсий для бедной части населения. Дети из бедных семей не могут ходить даже в начальную школу. При этом многие из них живут без родителей. В стране насчитывается 58 миллионов оставленных детей, родители которых уехали в города на заработки и редко приезжают домой. Многие из этих детей не ходят в школу. Причём эти проблемы, которые требуют немедленного решения, наоборот, имеют тенденцию к увеличению».

В июле 2013 года Центр исследования китайского общества при Пекинском университете опубликовал доклад, в котором говорится, что доход богатых китайских семей в 234 раза больше дохода бедных семей. По данным Программы развития ООН, доля внутреннего потребления 20% населения Китая с низкими доходами составляет 4,7%, а населения с высокими доходами — 50%. То есть соотношение среднего дохода 20% жителей КНР с самыми высокими доходами к среднему доходу 20% жителей с самыми низкими доходами составляет 10,7. (Для примера, в США этот показатель равен 8,4.) Китай является страной с самой большой разницей доходов в мире.

Кроме этого, по официальным данным Пекина, зарплата трудящихся в КНР в 1992 году составляла 54,6% национального ВВП, а в 2011 году это соотношение опустилось до 47%. В среднем в мире это соотношение составляет 50%–55%. Ежегодно в стране происходит от 100 до 200 тысяч народных акций протеста. 46 Около 70% промышленных предприятий (на 2007г.) – в частной собственности.47 В 2015 году Китай впервые обошел США по количеству долларовых миллиардеров.48 Добавим сюда вопиющую даже по современным капиталистическим меркам эксплуатацию труда, агрессивное проникновение китайского капитала за рубеж, тяжелейшие экологические проблемы, связанные с хищнической деятельностью бизнеса.

Сторонники китайского «социализма» могут сделать один шаг назад и заявить: «Хорошо, в КНР социализма пока нет, но она к нему движется через переходный период наподобие НЭПа». В том-то и дело, что ленинский НЭП в разоренной двумя войнами стране рассматривался исключительно как переходный к социализму период; а не в качестве самостоятельного строя на неопределенный период времени. Власть сохранялась у марксистской партии, которая являлась проводником идеологии научного коммунизма и не имела в своих рядах долларовых миллиардеров; капитализм не проник так глубоко и масштабно в «тело» экономики, частная собственность была в основном в мелкой промышленности и торговле; страна не участвовала в экономическом разделе и переделе мира.

Рефреном через всю новую экономическую политику проходили ленинские слова: «…Не завтра, а в несколько лет все мы вместе решим эту задачу во что бы то ни стало, так что из России нэповской будет Россия социалистическая».49 Миф о НЭПе как аутентичном социализме на основе ошибок Н.И. Бухарина был сконструирован и взят на вооружение М. Горбачевым и его идеологами…

Если подытожить, ничего нового в теоретическом плане ни о капитализме, ни о социализме в книге не сказано. Как отмечают А.В. Бузгалин и А.И. Колганов, «парадокс при этом состоит в том, что новую модель почти все ищут исключительно по принципу нового сочетания уже существующих черт уже существующих моделей. Немного больше либерализма и меньше социальности или наоборот. Иными словами, идет поиск изменения количественных пропорций перераспределения созданного богатства, но сам принцип: «создает богатство рынок, а общество может его только перераспределять … остается неизменным».50

И это касается не только и не столько автора «Социализма XXI века…». Аналогичных взглядов придерживаются многие видные представители современного левого движения.51 Несомненно, та модель общественного развития, за которую они ратуют в значительной степени, при определенных обстоятельствах, прогрессивнее неолиберализма и неоконсерватизма. Но тогда и нужно заявлять о поиске наиболее оптимальной парадигме капиталистического развития, о наиболее социально ориентированной модели капитализма. Выдавать же подобные построения за социализм, по меньшей мере, несерьезно.

Во все времена с развитием капитализма и, в особенности, с появлением теории научного коммунизма появлялись и появляются различные ученые, многие из которых искренне разделяют ,прогрессивные убеждения, и также искренне считают, что раз капитализм уже «не тот», и социализм должен быть «не тем». При этом тиражируются ошибки своих многочисленных предшественников, которые тоже в каждом «зигзаге» капитализма усматривали необходимость коренной перемены точки зрения на социализм. И нет понимания, что изменение (даже значительное) формы явления не означает коренного изменения его содержания, сущности. А значит, — коренного изменения системы снятия этого содержания, этой сути. Все эти «новые» учения давным-давно изучены научным социализмом и получили четкое и однозначное толкование.

Критикуя позицию Е. Дюринга, Ф. Энгельс отмечал: «Он хочет сохранить современное общество, но без его отрицательных сторон <…> … Он хочет устранить отрицательные стороны, возникшие вследствие развития товарного производства в капиталистическое, выдвигая против них тот самый основной закон капиталистического производства (закон стоимости – С.Ч.), действие которого как раз и породило эти отрицательные стороны».52 И тысячу раз был прав Э.В. Ильенков, когда на справедливую критику отрицательных сторон социалистического общества отвечал: «… «Западная» критика современного коммунизма, поскольку в ней заключается рациональное зерно, вся, от начала до конца, оказывается «имплицитно» самокритикой. Она справедлива, поскольку ее объектом оказываются те непреодоленные еще коммунистическим обществом тенденции и феномены, которые унаследованы этим обществом от мира «частной собственности»».53

И чтобы очередные социалистические проекты вновь не становились мелкобуржуазными и (или) утопическими, нужно развивая социалистическое учение, отвечая на новые вызовы века, удерживать те фундаментальные принципа социализма, без которых он теряет свое качественное содержание и перестает быть социализмом как таковым. Именно так развивали марксистский, научный социализм В.И. Ленин и Р. Люксембург, А. Грамши и Д. Лукач, Э.В. Ильенков и Мих. Лифшиц и многие другие мыслители.

«Пусть главное и второстепенное меняются местами, переходят друг в друга, — при сохранении определенного масштаба разница всегда есть, и сбивать эти грани нельзя без риска запутать нашу бедную голову, превратив науку в базар необязательных житейских мнений, то есть в пустую эклектику. <…> Мы не знаем, что может устареть в будущем, но твердо знаем, что есть идеи, которые не устареют, и есть границы, отделяющие мысль ученого, способную заблуждаться, от простого «бессмыслия»»54 Эта глубокая мысль М.А. Лифшица полностью применима к теории и практике социалистического строительства. Относительно критериев социализма Ф. Энгельс выразил ее следующим образом: «Так называемое «социалистическое общество» не является, по моему мнению, какой-то раз навсегда данной вещью, а, как и всякий другой общественный строй, его следует рассматривать как подверженное постоянным изменениям и преобразованиям. Решающее его отличие от нынешнего строя состоит, конечно, в организации производства на основе общей собственности сначала отдельной нации на все средства производства» (курсив мой – С.Ч.)…55

«Свою основную задачу, — пишет Д.Б. Эпштейн, — … мы видим не в том, чтобы предложить некие новые экономические или политические механизмы, «рыночный социализм» или что-то иное … а в том, чтобы последовательно доказать, что сложившийся к концу 50-х годов в СССР общественный строй был социалистическим». (С.53.) Абсолютно верное и справедливое замечание. Все, что касается убедительного фактического анализа социалистического характера развития Советского Союза на всем протяжении его истории, автору удалось. И в этом отношении книга, несомненно, состоялась.

1 Эпштейн Д.Б. Социализм XXI века: Вопросы теории и оценки опыта СССР. М.,2016. Далее ссылки приводятся по настоящему изданию.

2 «…Нельзя не замечать, — пишет современный марксистский исследователь В. Шапинов,  —  прямую причинно-следственную связь между незаметным накоплением изменений в период правления Брежнева и развалом всей системы при наследниках генсека». (Шапинов В.В Империализм от Ленина до Путина. М.,2007. С.116.) Конечно, незаметное (и даже в некоторой мере заметное) накопление изменений в обозначенный период происходило. Но одновременно усиливались и положительные тенденции: совершенствование материально-технической базы производства; повышения благосостояния людей, их культурно-образовательного уровня; увеличение влияния СССР, социализма в целом в мире – то есть предпосылки окончательного «достраивания» социализма.

3 Тот же В. Шапинов отмечает: «…Чтобы победить мелкую буржуазию на селе, свернули внутрипартийную демократию; чтобы произвести индустриализацию. Заключили социальный мир с бюрократией…; чтобы победить фашизм, наводили внутреннюю дисциплину террором, восстановили в правах великорусский патриотизм и т. д.» (Шапинов В.В. Ук. соч. С.119.)

4 См. также: Гражданкин А.И., Кара-Мурза С.Г. Белая книга России: Строительство, перестройка и реформы: 1950-2012гг. М. ,2013. В книге представлены примерно триста важнейших показателей главных сторон жизни страны, на основании которых авторы приходят к аналогичным выводам, что и Д.Б. Эпштейн.

5 Кагарлицкий Б.Ю. Периферийная империя: циклы русской истории. М.,2009. С.496-502.

6 Троцкий Л.Д. Перманентная революция. М., 2005. С. 233.

7 Там же.

8 Правда, Троцкий рассуждает и о возможности превращения самой бюрократии в новый имущий класс путем закрепления по наследству своих привилегий. Но этого, как справедливо замечает Д.Б. Эпштейн, не произошло.

9 Бюрократ, который не имеет собственных убеждений, будет одинаково рьяно, к примеру, уничтожать скверы для строительства храмов или, наоборот, возводить парки на месте церквей в зависимости от того, что прикажет начальство. Конечно, уровень интеллекта советских чиновников был на несколько порядков выше, чем сейчас, а степень холопствования ниже. Однако суть, механизм бюрократической деятельности от этого не меняются.

10 Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 251, 15,18,94,384,389-406.

11 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т.1. С.271-272.

12 Рассуждения Д.Б. Эпштейна на этот счет о том, что массы поддержали «перестройку» и даже переход к частной собственности только потому, что это преподносилась как совершенствование социализма (С. 247) неубедительны. Во-первых, даже, когда в 1989-1991 годах было ясно, куда зашли реформы и большинство народа их не поддерживало, что-либо изменить оно не могло в силу оторванности от принятия решений (что наглядно продемонстрировал референдум 17 марта 1991г.). Во-вторых, часть населения наоборот приветствовало переход к рынку и капитализму в силу ошибок советского руководства в управлении, распределении, организации, идеологии и т.п.

13 Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 94.

14 Ильенков Э.В. Об идолах и идеалах. Киев, 2006. С. 145.

15 Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 271.

16 Там же. Т. 33. С. 89, 93, 98-99.

17 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.1. С. 273.

18 Вазюлин В.А. «Осмыслить современную эпоху…» // Труды международной логико-исторической школы. Вып.2. История и реальность: уроки теории и практики. М., 1995. С. 21-22.

19 Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.37. С.264; Т.44. С.418; Т.45. С.94.

В этой связи к вопросу о преодолении бюрократии применимо замечание Троцкого относительно процесса ликвидации государства. «Каждый успех на пути разрешения этих (социалистического строительства – С.Ч.) задач означает тем самым новый этап ликвидации государства, его растворения в социалистическом обществе. Степень этого растворения есть наилучший показатель глубины и успешности социалистического строительства». (Троцкий Л.Д. Перманентная революция. С.209.)

20 Ильенков Э.В. Философия и культура. М.  — Воронеж, 2010. С.255, 337-338,329.

21 Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 39. С.15.

22 Здесь можно провести аналогию с оценкой Троцкого, данной им политике Сталина «Эту защиту (СССРС.Ч.) он осуществляет, однако, такими методами, которые подготовляют общего крушение советского общества». (Антология позднего Троцкого. М., 2007. С.107.)

23 Че Гевара Э. Статьи, выступления, письма. М.,2006. С.490.

24 Черняков С. Какая власть у нас была? Диктатура пролетариата: теория и практика // Альтернативы. 2000. №3. С.105-116;

25 Сталин И.В. Соч. Т.18. С.675.

26 Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.24. С.166.

27 Там же. Т.38. С.427.

28 Там же. Т. 45. С.384,389-406.

29 См.: Логинов В.Т. Неизвестный Ленин. М.,2010.

30 Сталин и Каганович. Переписка. 1931-1936гг. М.,2001. С.664-665.

31 Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С.20.

32 Там же. Т. 39. С.271.

33 Там же. Т. 33. С.93.

34 Маркс К., Энгельс Ф. Избранные произведения. В 3-х т. Т.1. М.,1985. С.120.

35 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.42. С.150; Энгельс Ф. Анти-Дюринг. М.,1988. С.202.

36 Ильенков Э.В. Философия и культура. С.331-332.

37 Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.27. С.359,372-373.

38 Кагарлицкий Б.Ю. Ук.соч. С.380.

39 См.: Бузгалин А.В., Колганов А.И., Барашкова О.В. Империализм XXI века: Запад и Россия. // Альтернативы. 2016. №1. С.4-54.

40 Кагарлицкий Б.Ю. Ук. соч. С.458-480, 496-502.

41 Бурик М. О проблеме обобществления труда // Наш Ильенков: Учиться мыслить смолоду. М.,2016. С.108.

42 Э.В. Ильенков: личность и творчество. М.,1999. С.258-261.

43 Бурик М. Ук. соч. С.108.

44 Ильенков Э.В. Философия и культура. С.284.

47 Ван С., Фан Г. Экономические преобразования в Китае: анализ и сопоставление с российским реформа-ционным опытом // Российский экономический журнал. 2009. №9. С.43.

49 Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.45. С.309.

50 Колганов А.И. Альтернативы есть: «Экономика для человека» — 2016 // Альтернативы. 2016. №2. С.152. В отличие от таких деятелей марксисты, предлагая аналогичную «программу-минимум», подчеркивают, что она не изменяет природы позднего капитализма, не меняет его качественно; и комплекс предлагаемых мер не выводит за рамки сложившейся экономической системы. (Там же. С.153,168.)

51 См., напр.: Волконский В.А. О стратегии левых сил и о разногласиях среди левых // Альтернативы. 2016. №1. С.87-109.; Воейков М.И. С.С. Дзарасов и отечественная традиция политической экономии // Там же. С177-197; Шевченко В.Н. Социализм с китайской спецификой: опыт марксистского анализа // Там же. №2. С. 199-212.

52 Энгельс Ф. Анти-Дюринг. С.317.

53 Ильенков Э.В. Философия и культура. С. 280.

54 Лифшиц М.А. Чего не надо бояться! // http://prometej.info/new/filosofia/3141-lifshic.html

55 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.37. С. 380.