Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

ДИСКУССИИ СОЦИАЛИЗМ И ФАШИЗМ (круглый стол)

Русский
Разделы: 

А. Бузгалин. Тема была инициирована на ближайшую историческую перспективу. В рамках ее предполагается обсуждение вопросов не только фашизма и социализма, но и национализма, державы, государства, гражданского общества. Этот блок проблем поддержан нашим традиционным спонсором на следующий год.

Сегодня мы начинаем разговор с двух сообщений – Андрея Ивановича Колганова, который подготовил тезисы, и Александра Абрамовича Галкина, который тезисы не подготовил, но написал на эту тему множество книг и статей и является, пожалуй, единственным специалистом такого уровня в нашей стране по теории фашизма.

 

А. Колганов. Для меня необходимость делать доклад по этой теме явилась большой неожиданностью, поскольку я специалистом по этому вопросу абсолютно не являюсь. Поэтому я рискую оказаться в положении человека, который не знаком со значительным корпусом литературы, который является дилетантом и который, может быть, обладает только одним достоинством – тем, что называется свежим взглядом со стороны. В какой степени это искупает остальные недостатки – будет видно.

Меня в первую очередь заинтересовала проблема сходства и различия фашизма и социализма не как двух идейных течений, которые получили широкое распространение в XX веке, а как двух реальных социальных проектов, двух реальных общественных структур, которые реализовали себя в прошлом столетии. Довольно часто мне встречалось подчеркивание существенных различий между германским нацизмом и итальянским фашизмом и, скажем, испанским франкизмом. Не отрицая довольно значительной специфики этих общественных явлений, я все-таки считаю возможным объединить их под одной рубрикой «фашизм», потому что в них прослеживаются некоторые типологически общие основы. Все эти три общества характеризовались заменой механизмов буржуазной демократии бюрократическим централизмом с ликвидацией основных буржуазных демократических свобод. В них происходило замещение институтов буржуазного гражданского общества принудительной государственной корпоративностью и государственной идеологией. Наконец, все три системы характеризовались введением жесткого административного контроля над частным предпринимательством.

С этой точки зрения мы видим в этих трех конкретных обществах три разновидности, но одного и того же явления – фашизма. Нацизм – это радикальная разновидность, которая характеризовалась ярко выраженными расистскими и экспансионистскими чертами. Франкизм – это более стертая разновидность, в которой даже сохранились некоторые либеральные ценности.

Те черты фашизма, которые я назвал, довольно часто используются как повод для того, чтобы выдвигать утверждения о значительном сходстве фашизма и социализма. И убедительность этих утверждений подкрепляется тем, что перечисляют некоторые конкретные формы социального бытия, которые действительно схожи при той и при другой системах. Однако любая общественная наука не может удовлетворяться перечислением некоторых признаков, которые содержат либо сходство, либо различие. Для общественной науки важно, прежде всего, понимание этих феноменов, историческое понимание, понимание причин, движущих сил возникновения и эволюции этих явлений. Только на этой основе можно найти понимание основ как сходства, так и различий внешних форм проявления, а не ограничиваться лишь констатацией факта сходства или различия.

Для меня в фашизме и социализме бросается в глаза не сходство, а различие. И более глубокий анализ этих двух общественных систем выводит на понимание фундаментальной разницы между ними. Иногда феномены и фашизма, и того, что называют «реальным социализмом», объясняют через концепцию догоняющей модернизации. Вот, мол, эти общества должны были решать задачи догоняющей модернизации, поэтому и была создана такая жесткая общественная система, заключавшаяся в полном контроле государства над обществом. Я думаю, что это объяснение совершенно неправильно. Проблема догоняющей модернизации в какой-то степени приложима к Советской России, но совершенно не относится, например, к Германии. Там речь шла не о догоняющей модернизации, а о совсем другой задаче, о которой я скажу позже.

Путь России к социализму первоначально виделся через получение помощи от более передовых держав в рамках общего социалистического проекта мировой революции. Только так считалось возможным привести Россию к социализму. Россия виделась в этом смысле как некое отстающее звено в рамках потока мировой революции, которое может войти в этот поток только благодаря поддержке пролетариата более развитых держав. Когда это видение движения к социализму не реализовалось на практике, то проект строительства социализма был переориентирован на мобилизацию внутренних ресурсов. То, что можно назвать модернизацией, осуществлялось за счет именно такой мобилизации.

Что касается фашистского проекта, то он с самого начала ориентировался на совсем иной подход. Этот проект был нацелен на пересмотр места, которое занимали эти страны в мировом хозяйстве, путем внешней экспансии. Ну, о франкистском проекте этого сказать нельзя. Но франкистский проект вообще никаких амбициозных целей и не выдвигал. Германия пыталась создать свою колониальную империю в Европе. Причем в условиях, когда колониальный проект в мировом масштабе уже начал сталкиваться с серьезными проблемами, потому что даже в слаборазвитых странах 30-40-е годы – это как раз время зарождения массовых антиколониальных движений. Мы видим, что задачи, которые пытались решать эти два проекта, очень друг от друга отличаются. Социализм – это был проект нового общества. Фашизм на самом деле таким проектом не являлся. То новое, что фашизм пытался внести в общественную структуру, было лишь средством решения проблемы пересмотра места Германии в мире.

Фашизм и социализм, с моей точки зрения, имеют разную экономическую основу. Социализм основывался на ликвидации господства частной собственности и рынка в экономике, на почти полном огосударствлении средств производства и создании централизованной плановой системы. Фашизм не покушался на господство частной собственности и рынка. И несмотря на значительное расширение госсектора, несмотря на ужесточение контроля над частным предпринимательством, несмотря на создание механизма рационирования государственных ресурсов, капиталистическая система в своих основах осталась неприкосновенной.

Социализм и фашизм имеют разное политическое происхождение. Социализм родился как радикальный антикапиталистический проект и в этом смысле проект антисистемный. Фашизм возник как раз в борьбе с социалистическим проектом. И потому как проект не антисистемный, а как проект защиты системы радикальными методами. И вне борьбы в защиту системы против социалистического проекта не имел никаких шансов на осуществление. Как совершенно самостоятельный проект вне контекста борьбы с социализмом он не имел шансов.

Социализм возникает как общество, как реальный социальный проект, – возникает, опираясь на исторически длительную традицию социалистического, антикапиталистического движения, возникает в результате кризиса капиталистической системы в первой трети XX века, используя этот кризис для того, чтобы совершить революционный прорыв и попытаться сформировать новые, альтернативные капитализму, общественные структуры. Фашизм возникает как реакция на эту альтернативу, как реакция на угрозу капитализму, как способ для капитализма выйти из кризиса, не допустив разрушения основ системы.

Из того, что я сказал выше, можно сделать вывод, что социализм сформировался как естественно-историческое следствие противоречий капитализма. Фашизм, который, разумеется, имеет объективные социально-экономические основания, сформировался как некая специально сконструированная политическая технология, заточенная под конкретную задачу. Мы видим, что у них в основах своих разный масштаб как исторических явлений, разная укорененность в общественных процессах. Надо сказать, что общество «реального социализма» тоже достаточно широко прибегало к политическим технологиям манипулирования в условиях массового общества, но это не было его генетической составляющей.

Далее. Социалистическое движение опиралось в основном на пролетарские слои. Без опоры на реальное рабочее движение социализм существовать не мог. Хотя среди сторонников фашистских движений тоже было немало пролетариев, но свои шансы на приход к власти фашизм получил в результате союза с крупным капиталом. И без этого ни о какой реализации фашистского проекта речь не шла.

Фашизм начинает свою историю с полного отрицания всякой демократии и всяческих либеральных ценностей. Причем это начинается сразу с момента формирования фашистских движений. В своем самом зародышевом пункте фашизм несет отрицание демократии, отрицание любых либеральных ценностей. Возьмем, например, принцип построения самой нацистской партии. Там нет никакой выборности, господствует вождизм, принцип фюрерства.

Что касается социализма, то социализм начинает с борьбы не против демократии, а за выход за рамки буржуазной демократии. Он стремится расширить демократию для представителей неэксплуататорских классов. И даже когда эта тенденция начинает выхолащиваться, поворачиваться вспять в определенном смысле, то социализм до конца сохраняет внешние демократические атрибуты и элементы реальной демократии. И можно даже сказать, что сохраняет и элементы либеральных ценностей, по крайней мере, в ряде своих общественных структур.

Социализм в исходном своем пункте опирается на принцип добровольной ассоциации. И лишь постепенно этот принцип начинает разъедаться формированием системы принудительной коллективности. Фашизм же с самого начала опирается только на принудительную корпоратизацию населения сверху. Соответственно, такие подходы приводят к тому, что социализм в творчестве новых форм социальной жизни начинает с широкого использования социального творчества «снизу». И не ликвидирует это социальное творчество «снизу» в последующем, оно полностью не блокируется. Хотя оно и существенно зажимается, выхолащивается, но не блокируется вплоть до самого конца социализма. Нельзя сказать, что оно оставалось неким конституирующим фундаментальным элементом социализма, но оно не исчезало. Фашизм же устанавливает принцип социального творчества, создания новых форм социальной жизни только и исключительно «сверху».

Социализм стремился к осуществлению равенства через уничтожение экономических основ существования общественных классов. Фашизм признает равенство только в смысле равенства обязанностей перед государством и отрицает сам факт существования различных общественных классов, соответственно, не стремясь к их ликвидации.

Наконец, и «реальный социализм», и фашизм носят черты идеократических обществ, но по-разному. Если фашизм полностью разрывает с европейской традицией Просвещения и возрождает средневековую архаику, то социализм, разрывая некоторую определенную идейную традицию развития прежнего общества, разрывает ее все же не полностью. Он наследует очень многое как из европейского Просвещения, так и из того, что можно назвать «российским мужицким демократизмом». Эту традиционную черту социализма очень хорошо подмечал Бердяев.

И фашизм, и социализм относят общественные идеалы в будущее. Но если общественный идеал социализма можно охарактеризовать как конструктивную утопию, то идеал фашизма является нереалистическим, но и не утопическим, а одновременно и вполне приземленным, и совершенно неконструктивным. Скажем, идея «жизненного пространства» для германской нации – идея вполне приземленная, нисколько не утопическая. Другой вопрос, что она была неосуществимой. Это самоубийственная идея. Идеи, которые развивал итальянский фашизм, тоже были неконструктивны. Скажем, идея господства «средиземноморского духа» совершенно расплывчата и достаточно бессмысленна.

Теперь о сходстве. Сходство тоже присутствует. На мой взгляд, эти черты сходства начинают формироваться главным образом в связи с неудачей первоначального социалистического проекта и с началом его существенной корректировки, если даже не замены на какой-то другой. Однако, эти черты сходства, как мне представляется, не выходят за рамки некоторых внешних политических и идеологических форм.

Чем определяется наличие этих черт сходства? Мне кажется, что существует некоторое типологическое сходство в устройстве фашистского государства и в устройстве государства, которое формируется в результате развития изолированной раннесоциалистической революции. И то, и другое государство приобретают, с моей точки зрения, черты бонапартизма – государства, в котором бюрократический аппарат приобретает относительную независимость от господствующих классов, поскольку исполняет функции арбитра между классами в условиях неустойчивого баланса сил между ними.

Хотя природа этого классового конфликта и, соответственно, бюрократического арбитража этого конфликта различна при социализме и при фашизме, но сам факт обретения государственным аппаратом относительной независимости от своей классовой базы в условиях формирования так называемого массового общества придает этим государствам некоторые черты сходства. Что это за черты? Установление всеобъемлющего идеологического и политического контроля государства над населением или, по крайней мере, стремление к установлению такого контроля, отрицание либеральных прав и свобод, репрессивные черты в политическом режиме, создание структур принудительной коллективности, которые в одном случае заменяют буржуазное гражданское общество, а в другом – свободную ассоциацию тружеников, развитие принудительного социального патернализма («сверху», от государства); маргинализованные слои являются одной из главных социальных опор власти, происходит распространение идеологического вождизма и специфической идеократии, которая выносит цель существования общества за пределы настоящего.

Для меня наиболее важным является вопрос – почему социалистический проект привел к появлению общества, обладавшего чертами тоталитаризма, чертами политического и идеологического сходства с фашистской системой. Я думаю, что этот парадоксальный результат на самом деле совсем не парадоксален. Советское государство, в особенности в сталинскую эпоху, оказывается схожим с фашизмом в той мере, в какой оно решает сходные задачи. То есть, в такой мере, в какой «реальный социализм», построение которого провозгласил Сталин, нуждался в демонтаже первоначального социалистического проекта. Существенные же различия «реального социализма» и фашизма определялись тем, что сталинский проект не мог основываться на полном отказе от импульса социалистической революции и опирался на этот импульс, использовал этот импульс.

Когда я говорю «Сталин», то это вовсе не значит, что черты советского тоталитаризма были рождены злой волей одного человека или даже одного партийного течения, которое избрало этого человека своим лидером. Объективные задачи социально-экономического развития, стоявшие перед Россией в условиях неизбежного спада волны мировой революции, не могли быть решены на путях создания полноценного социалистического общества. Для него не было необходимых предпосылок, не говоря уже о достаточных предпосылках. Поэтому частичный демонтаж первоначального социалистического проекта оказался неизбежен.

Такой демонтаж происходил в условиях решения задач догоняющей модернизации путем построения экономики мобилизационного типа при достаточно узкой социальной базе этого проекта, что неизбежно сопровождалось резкими сдвигами в социальной структуре, приводящими к высокой степени социальной маргинализации населения. При этом страна уже пережила одну волну социальной маргинализации, вызванную Первой мировой и гражданской войнами. И вторая волна создала социальные предпосылки для того, чтобы резкий политический и идейный переворот, произошедший в 20-е годы, стал осуществляться через такие формы общественного устройства, которые несли в себе черты тоталитаризма. Но как только этот резкий поворот был совершен и закреплен, тоталитарные черты советской системы стали размываться, сменяясь более мягкими формами господства бюрократии.

И, наконец, успешное завершение сталинского проекта модернизации СССР означало в общем-то конец этой системы, потому что те же формы социального устройства, которые сделали возможным осуществление этого проекта, сделали невозможной его успешную эволюцию в новых условиях.

 

А. Галкин. Я во многом согласен с предыдущим докладчиком. Он дал хороший анализ. Я хочу подойти к проблеме с другой стороны. Я более 50 лет назад занялся фашизмом. И почти сразу натолкнулся на проблему, которую как орешек я не мог «разгрызть» на протяжении десятилетий. Что это за проблема? Это проблема необычайной устойчивости той системы, которая была в фашистской Германии. И проблема живучести всей этой системы ценностей после того, как фашизм был окончательно разгромлен. Я тогда не нашел ничего лучшего, как ограничиться тем, что лежало на поверхности. Это было принято всеми, было принято зарубежными исследователями. Дескать, было два решающих фактора, которые обеспечили стабильность режима. Это разветвленная система насилия и монополизация системы информации. Все это вроде бы звучало достаточно убедительно. И то, и другое действительно присутствовало и очень сильно влияло на состояние режима. Но теория является настоящей только тогда, когда она использует весь объем эмпирической информации. Но, во-первых, терроризм вызывает не только соблазн, но и вызывает протест, сопротивление, которое постепенно вырастает. Во-вторых, абсолютной монополии на информацию никогда не существовало. Кроме того, представление о полной манипуляции сознанием людей – это тоже ошибка. Манипулировать можно только тогда, когда в общественном сознании есть элементы, на которые можно воздействовать. Если этих элементов нет, то это манипулирование вызывает совершенно обратный эффект. Чем больше давят, тем больше общество отталкивает. Я с этим сталкивался сначала как танкист, потом как курсант училища, готовившего военных переводчиков, а потом как работник штаба армии, который занимался работой среди войск противника. Я работал с документами, с письмами, с воюющими солдатами, с пленными, с населением Германии. Я пытался найти признаки разложения, недовольства, сопротивления. На первых порах их не было вообще. Они стали появляться даже не после Сталинграда. После Сталинграда эти признаки появились только в частях в районе Сталинграда и в ближайшем тылу, поскольку туда шла информация. Но в других частях элементов разложения и критики не было. Попытка переворота в 1944 г. не была поддержана германским обществом.

И потом я столкнулся с явлением, которое меня как интернационалиста потрясло. Я имел дело с некоторыми военнопленными, которые перешли на антифашистские позиции и вместе с нами боролись против фашизма. И почти у всех из них была с нашей точки зрения подмоченная репутация. Почти все они в свое время состояли в гитлерюгенде или НСДАП. Был у меня близкий друг, честнейший антифашист, который потом служил в армии ГДР. Как-то в 1944 г. я спросил его: «Как ты вляпался в это нацистское дерьмо? Ведь ты кончил гимназию». Надо сказать, что немецкая гимназия давала очень высокий уровень образования. Тут я выяснил, что он был не только руководителем гитлерюгенда в своем городе, но и был в виде исключения принят в НСДАП в 17 лет. Он сказал, что это было почти естественно. Он родился в очень консервативной, патриархальной семье в католическом городке близ голландской границы. И когда нацисты пришли к власти, то ему показалось, что это раскрепощение от патриархальности. Поэтому он вступил в партию, в 17 лет добровольно пошел в армию. Будучи оккупантом во Франции, он встречался с французской девушкой, которая объяснила ему, что к чему. В 1941 г. он попал в плен к Красной Армии. В плену он стал читать Карла Маркса.

Несмотря на гнусность фашистской идеологии, там были какие-то элементы, которые привлекают молодежь. Я долго думал, прежде чем осознал сущность фашизма, которую я знал через его национал-социалистический вариант. И вот моя точка зрения по этому вопросу. Когда я еще раз вспомнил германскую историю, то я понял, что фашизм мог возникнуть при четырех условиях. Первое. Нас учили, что фашизм – это Средневековье. В Средневековье и в Новое время были другие диктаторские режимы, но не было фашизма. Фашизм возник в условиях кризиса капиталистического развития первой половины XX века. Фашизм возникает, когда развитие в рамках монополистического капитализма приобретает критический характер. Оно демонстрирует неспособность решить острые проблемы данного общества. Это первое условие. Второе условие – это обострение социальной ситуации в стране. Третье условие – кризис либеральных ценностей. Четвертое условие – либо отсутствие, либо слабость левых сил. То есть, когда левые силы не могут выполнять свои функции и игнорируют социальные потребности основной массы населения, то они освобождают социальное пространство, которое тут же занимают право-радикальные и право-консервативные движения. Эти политические движения апеллируют к массам, давая искаженный, тупиковый, но, тем не менее, ответ на реальные проблемы. В Германии это было чувство оскорбленного национального достоинства немецкого народа. Это недооценивалось. Компартия при всей своей массовости эту проблему игнорировала. Ее лозунг был: «Хайль Советский Союз!» Это было невозможно в условиях страны, которая ощущает чувство ущемленного национального достоинства. Ориентироваться на другую страну было нельзя. Это во-первых. И, во-вторых, компартия не нашла ответа на кризис 1929–1932 гг. А национал-социалисты, во-первых, обещали простому человеку компенсировать безработицу, покончить с национальным унижением. Конечно, без серьезной поддержки крупного капитала они не пустили бы корни. Без поддержки мелких собственников, которые страдали не меньше рабочего класса, они тоже мало что могли бы сделать. Они пустили корни и в рабочий класс, который, в особенности молодежь, воспринимал нацистский режим как свой, потому что этот режим решил целый ряд проблем, которые никто другой не решил. И это с точки зрения сегодняшнего дня очень важно. Хотя мы и живем в другую эпоху, и наши проблемы во многом отличаются от тех, но некоторые проблемы все же начинают напоминать о себе. Тупик так называемого «Вашингтонского консенсуса» все чаще о себе напоминает. Это тупиковое развитие. Это во-первых. Во-вторых, обостряется социальная ситуация. В-третьих, либеральные ценности все больше себя дискредитируют. И, наконец, левые силы в большинстве стран дискредитированы, ослаблены и не могут по-настоящему сформулировать альтернативу. Поэтому мы сталкиваемся с феноменом, который удивителен, но, тем не менее, неизбежен – начинается повсеместный рост праворадикальных движений, которые если не полностью воспроизводят фашистские ценности, то, по крайней мере, апеллируют к фашистским ценностям. Только что в благополучной Швейцарии сокрушительную победу одержала партия, которую все независимые эксперты называют праворадикальной.

В. Келле. У меня два вопроса. Первое. Какую функцию выполняет «социализм» в названии «национал-социализм»? И второй вопрос по современности. Фашизм сейчас дискредитирован менее, чем левое движение. Может, здесь дело во времени?

А. Галкин. Проблема появления понятия «социализм» в названии НСДАП лежит в XVIIIXIX веках. После краха кайзеровского режима идея социализма была в Германии доминирующей в противовес рухнувшему прогнившему режиму. Поэтому социалистами себя называли если не все, то очень многие. И к тому же задача, которую первоначально поставила перед собой НСДАП, была – отлучить рабочий класс от марксизма.

А. Колганов. Задача стояла так: «Противопоставить еврейскому интернациональному социализму наш национальный социализм».

А. Галкин. Кстати, в других фашистских режимах слово «социализм» не использовалось. Теперь второй вопрос. Дело не только во времени, хотя время играет большую роль. Первые десятилетия после разгрома фашизма казалось, что фашизм ушел и не всплывал на поверхность. Потом, по прошествии времени, улеглись страсти, сменялись поколения. Это первое. Во-вторых, фашизм был сметен в результате военной победы. Он был уничтожен внешней силой. Поэтому фашизм воспринимался некоторой частью населения как некая национальная идея, подавленная внешним насилием. Поэтому связанный с этим антисоветизм в значительной мере приобретал праворадикальный характер. Поэтому, как только ослабло давление сверху, праворадикальные силы активизировались.

В XIX – самом начале XX века антисемитизм в Германии не имел большого распространения. Большинство евреев пришло в Германию в XVII в. из Нидерландов. Еврейская община Германии была очень германизирована. Среди них было много влиятельных людей. Некоторые из них были больше немцами, чем немцы. Кто-то из них принял протестантство, как, например, родители Маркса. Антисемитизм был относительно слабым. Но после революции 1918 г. были сняты все ограничения с немецкой черты оседлости. У немцев была часть Польши, где было огромное еврейское население. С отменой этой черты оседлости, этих ограничений множество энергичных, умных, предприимчивых людей хлынули в остальную Германию. Немцы этих людей зачастую воспринимали точно так же, как в России сейчас воспринимают выходцев с Кавказа. Они были чужие, они говорили на каком-то странном немецком языке, они внешне отличались от немцев, они были очень энергичные. И за десятилетие они заняли видные позиции. Они пришли не только в торговлю, но и в литературу и т.д. Сложилась очень специфическая ситуация. Дело в том, что у немцев торговля принимала, как правило, такую форму: небольшой специализированный магазин в маленьком городке, рассчитанный на постоянного покупателя. Но это возможно только в стабильном обществе. Революция внесла хаос. Появилась потребность в торговле другого типа – в торговле через универмаги. Это был большой магазин, где человек, покупая все, что ему нужно, может в этот магазин больше никогда не прийти. Хозяин его не интересует. И много людей, вышедших из черты оседлости уже в начале 20-х гг., были владельцами универмагов. Универмаги росли как грибы. Они стали разрушать традиционную немецкую торговлю. В них было дешевле, в них было проще. Ассоциировавшийся с евреями универмаг был самым главным врагом мелкого торговца и производителя. Универмаги предоставляли самые разные услуги – ремонтировали часы, обувь, перешивали одежду. Это был универсальный коммерческий центр. И поэтому лозунг «во всем виноваты евреи» находил отклик среди значительной части населения.

Так что, если левые не отвечают на злободневные вопросы, то на них отвечают правые радикалы. Тут много тем – и тема миграции, и социальные проблемы.

 

Б. Славин. Меня полностью удовлетворил уровень предыдущих докладов. Они глубоко осветили проблему. Но я хотел бы высказать некоторые замечания по 19‑му и 20‑му тезисам Колганова. Мне кажется, что в них есть определенное противоречие. Колганов говорит, что сталинизм похож на фашизм в той степени, в какой Сталину пришлось отказываться от проекта социализма, намеченного в 1917 г. Я здесь полностью с ним согласен. На самом деле, отход Сталина от ценностей социализма и демократии и переход его к репрессиям против большевиков ленинской школы, создание в итоге тоталитарного режима во многом напоминают фашизм. Не случайно Риббентроп очень уютно себя чувствовал в сталинском окружении, когда приехал в СССР накануне войны. Напомню, что в это же время коммунисты-интернационалисты и социал-демократы одновременно сидели в гитлеровских тюрьмах и в ГУЛАГе Сталина. Все это понятно. Мне не понятно другое – почему сталинизм объявляется исторически необходимым явлением в СССР (тезис 20). Да, индустриализация была необходима, то же самое можно сказать о коллективизации, но почему насильственные формы их проведения были исторически необходимы, мне это совершенно непонятно. В этой связи непонятны частые утверждения Колганова и Воейкова о том, что Сталин был «эффективным» и «творческим» политиком и управленцем. Здесь у них присутствует какой-то фатализм в понимании исторических деятелей, руководителей страны. История есть, прежде всего, деятельность людей, и формы этой деятельности могут быть совершенно различными. Что касается методов насилия и принуждения, то они могут быть также различными: от публичного осуждения и домашнего ареста – и до отсидки в тюрьме и смертной казни.

С утверждением о том, что Сталин был «творческим» человеком, можно согласиться лишь в одном случае: если под «творчеством» понимать не теорию НЭПа, с которой выступил Ленин, а сталинский возврат в начале 30-х гг. от НЭПа к политике «военного коммунизма», не ленинскую идею постепенной добровольной кооперации на селе, а «большой скачок», связанный со сталинской коллективизацией, наконец, не проект дебюрократизации советского государства, предлагавшийся Лениным, а создание Сталиным тоталитарной системы, с ее незаконными массовыми репрессиями и соответствующей теорией обострения классовой борьбы по мере построения социализма. На самом деле никакого «творческого», а тем более «эффективного» менеджера в лице Сталина не было. Он был хитроумным, но недальновидным политиком, допускавшим на практике весьма грубые ошибки. (Это от него исходили нереальные цифры пятилетних планов, абсолютизация чрезвычайных мер в политике, стратегические просчеты в оценке предвоенной ситуации накануне 1941 года, полное пренебрежение ценностью человеческой жизни и т. д.). Как известно, идеи индустриализации, кооперации и культурной революции принадлежали Ленину, а не Сталину. Ленин хотел провести индустриализацию страны прежде всего за счет всеобщей экономии госсредств и сокращения бюрократического госаппарата, а кооперацию – за счет строгого соблюдения принципа добровольности и постепенной механизации сельского хозяйства на основе появления в деревне не менее двухсот тысяч тракторов.

Ни тот, ни другой завет Ленина не были выполнены Сталиным. Напротив, индустриализация им проводилась чисто волевыми методами с помощью принудительного взимания «дани с крестьянства». Что касается кооперации на селе, то она свелась, как известно, к силовому раскулачиванию не только кулаков, но и середняков с последующим формальным обобществлением примитивного сельскохозяйственного инвентаря (сохи) и изъятия в пользу колхоза нередко единственной лошади или коровы, без которых вообще невозможно существование индивидуального крестьянского хозяйства. Результаты подобной политики известны: миллионы человеческих жертв и семейных трагедий, голодомор в большинстве регионов страны, многолетняя стагнация всего сельского хозяйства.

На мой взгляд, утверждение о якобы «творческой натуре» «эффективного менеджера» Сталина напоминает известное «творчество» Воланда из «Мастера и Маргариты» Михаила Булгакова. Отличие лишь в том, что Воланд в своем писательском воображении применял метод «секир башка» только к отдельным нехорошим персонажам романа «Мастер и Маргарита», а Сталин пользовался им в реальной действительности применительно к сотням тысячам не в чем не повинных людей.

И еще одно замечание. Было бы неплохо, если бы наши докладчики показали сегодняшние проблемы, связанные с ростом фашизма в России. Александр Абрамович только затронул эту проблему. Возьмите, например, рост националистических организаций и партий в России, увлечение молодежи нацистской символикой, произведениями Гитлера, многочисленные нападения на лиц «кавказской» национальности и иностранцев, факты убийства антифашистов и т. д. Посмотрите, как молодежь тянется к националистической идеологии и к таким партиям, как партия национал-большевиков Лимонова. Что их туда влечет? Подобные явления имеют место не только в России. В России понятно. Здесь варварский капитализм, который действительно может создавать условия для роста фашистских и тоталитарных тенденций. Но в благодатной Швейцарии, Германии, Франции и т. д.? Очевидно, есть какие-то общие причины роста современного фашизма. Может быть, они коренятся в современной глобализации? Было бы неплохо, чтобы наши докладчики в заключительном слове ответили на этот вопрос.

 

Э. Рудык. Я с интересом слушал оба выступления. Слушая выступление Александра Абрамовича, я вспомнил одну переводную книгу, которая называлась «Война, которую выиграл Геббельс». То, что вы сказали, один к одному. Что там написано. Немцы бились до последнего дня, массовой сдачи в плен не было. В СССР, извините, сдавались миллионами. В Германии – ничтожный процент. Это первое.

Второй момент, на который я хотел бы обратить внимание, – это проблема сходства и различия между фашизмом и социализмом. Гитлер как-то сказал следующую фразу: «Из коммуниста можно сделать хорошего национал-социалиста, из социал-демократа – никогда». Я решительно не согласен с Андреем Ивановичем, с его тезисом, что фашизм появился просто как реакция на Октябрьскую революцию. Тут вопрос более важный. Как к нему ни относись, но фашизм был проектом нового общества. И это был антикапиталистический проект. Другое дело, что не все антикапиталистическое является социалистическим. Другое дело, что в борьбе против капитализма конкурентом был марксизм. Следовательно, Ваш главный тезис, Андрей Иванович, мягко говоря, спорный. В 30-е годы был интерес не только к социализму, но и к фашизму. Мы не можем отрицать Гамсуна и прочих известных людей, которые восхищались этим проектом. Мол, конечно, к евреям плохо относились, но зато это было здоровое и очень перспективное течение. Это на самом деле страшно. Это значит, что фашизм может быть сегодня и завтра. Независимо от нашего понятия социализма. Это первое, что меня пугает. Фашизм, появившийся только для подавления социализма, – это слишком простое объяснение.

Второе. Вот Ваш тезис о том, что фашизм не посягал на частную собственность и господство рынка. Говорить, что при нацистах было господство рынка, все же нельзя. Его не было, как нет и сейчас. И насчет частной собственности. Формально собственность может быть частной. Но такой ситуации, когда титульный собственник пользуется абсолютно всеми правами владения, распоряжения и т. д., в Германии не было. Это была попытка установления контроля не через формальное уничтожение частной собственности. Хотя и была программа национализации крупного капитала. Была попытка решить многие вопросы, оставляя частную собственность формально. С рынком – то же самое. Поэтому я считаю, что сегодняшний семинар надо бы продолжить, потому что тема эта чрезвычайно актуальна. Фашизм может меняться, многие его характеристики могут уходить на задний план. Например, у Муссолини не было юдофобства. В Германии были концлагеря, а в Италии противников режима насильно поили касторкой. В отличие от Гитлера, Муссолини даже можно было назвать социалистом. Ленин говорил, что если бы в Италии было 10 Муссолини, то Италия была бы социалистической. Муссолини был пацифистом, но, увидев, что народ не хочет пацифизма, стал националистом. На последнем этапе руководства Муссолини (Республика Сало) в Италии были фабрично-заводские Советы. Об этом же многие не знают. А кто знает о русских фашистах в Харбине? Они говорили о трудовой демократии, о собственности работников. Первым проектом народного предприятия был «Фольксваген». Поэтому могут быть разные варианты фашизма. Кстати, Радек получил согласие на объединение с национал-социалистами. Были планы объединения коммунистов с национал-социалистами, в том числе и на почве антисемитизма. Были группы, которые считали, что рабочие должны бороться против капиталистов-евреев. И только когда из Москвы на них цыкнули, то сменилось руководство, и этот проект не состоялся. Об этом тоже мало кто знает. Картина была намного сложнее, чем говорит Андрей Иванович. А в каких формах фашизм может проявиться в будущем, нам трудно представить. Это в высшей степени актуальнейшая тема.

 

А. Бузгалин. Я не ожидал, что будет такой большой интерес к этой проблеме, хотя ее важность не представляет для меня никаких сомнений. Мы – Андрей Иванович и я – обращаемся к этой теме во второй раз. Первый раз мы заинтересовались ей в самые последние годы «перестройки». Это не случайно. На мой взгляд, фашизм является следствием тех же причин, которые вызвали к жизни социализм в XX веке. Это фундаментальные причины глобального свойства. Поэтому и то, и другое явления находятся в ряде случаев внешне теоретически и практически близко, будучи максимально противоположны друг другу и формально, и диалектически.

В этой связи я хотел бы подчеркнуть один важный тезис. Фашизм – это иррациональная форма свободной ассоциации граждан, вырождающаяся в свою противоположность. Это формальный и поверхностный взгляд, но в нем есть большая доля истины. Почему свободная ассоциация превращается в принудительную корпорацию?

Потому, что капитализм эпохи заката империализма вызвал к жизни необходимость социальных моделей капитализма или социализма. Объективно нужен был или социализм, или очень мягкая «шведская» социал-демократическая модель. Но возможности создать эту модель сразу, в конце 20-х – начале 30-х годов не было. Возникла ситуация, когда одна часть объективной реальности толкает в сторону социальной, демократической, прогрессивной системы, подрывающей основы капитализма, империализма и т. д., а другая сторона объективной реальности не дает эту возможность реализовать.

В этой тупиковой ситуации возникает «клинч», который породил то, что я назвал «мутантным социализмом» – с одной стороны, фашизм – с другой. Всякий раз, когда в мире возникает такой клинч – необходимо дальнейшее развитие свободного демократического ассоциирования, гуманизации, но возможности для этого нет, по разным причинам, – будут возрождаться тенденции фашизма. И это будет происходить неоднократно. Фашизм будет неизбежно порождаться как угроза с большей или меньшей вероятностью реализации до тех пор, пока не победит социализм. Капитализм будет порождать фашистские тенденции регулярно, как только он будет сталкиваться с невозможностью продолжить свою социал-демократическую версию. Не либеральную, а социал-демократическую, потому что именно либеральная версия в этих условиях будет порождать фашизм. Либеральная в смысле той, к которой тяготеет американский капитализм, – с минимальным соцобеспечением, максимальной эксплуатацией и т. д.

Давайте посмотрим, какие черты породили фашизм.

Первое. В 1914 г. либеральный капитализм сказал, что мировая война – нормальное средство разрешения проблем конкуренции. Но люди не приняли Первую мировую войну. Второе. Колониальная система существовала, действительно, давно. Но она стала господствующей формой экономической, социальной и политической организации именно в конце XIX – начале XX века. Эта система была нормальна для либерального капитализма. Колониальная система была второй причиной, вызвавшей к жизни необходимость альтернативы. Люди не приняли колониализм, причем в нескольких смыслах. Не приняли как жители колоний, так и жители метрополий. Третье. Капитализм первой трети XX в. – это система, в которой создавалась жесткая противоположность между угнетенным пролетариатом, находящимся в самом низу, и рабочей аристократией. Аристократия была узким слоем. Четвертое. Это была система, которая разрушала возможности свободного функционирования мелкого буржуа. Далее. Эта система порождала национализм. Либеральная система на определенном этапе своего развития порождает национализм и государственничество националистического свойства. Наконец, либеральный капитализм разрушал демократию в силу реальных механизмов власти, дискредитировал демократию и гражданское общество, создавая предпосылки для авторитарной модели экономически либерального капитализма. Все эти тенденции создают двоякие предпосылки для фашизма. Первое – то, о чем я сказал: подготавливают почву. Второе – создаются силы, альтернативные этому либеральному капитализму. Так возникает необходимость антикапиталистического проекта. Такой капитализм, такой империализм абсолютно не годится для большинства. Нужны альтернативы. Одна – модель научного социализма, в основе которой лежит свободная ассоциация, базирующаяся на свободном развитии каждого. Для такого пути в 30-е гг. XX в. оказалось недостаточно ни материальных, ни социально-культурных и социально-политических предпосылок. При отсутствии этих трех предпосылок возникает только одна возможность – либо мутантный социализм, либо фашизм.

Так возникает система предпосылок фашизма, связанная с закатом всей эпохи «царства необходимости». Дальше развилка – или самые радикальные формы отчуждения, либо движение к снятию отчуждения. И если движение к снятию отчуждения оказывается невозможно, то единственно возможной формой сохранения отчуждения становится его предельно радикальная форма – фашизм. Вот почему фашизм – это самая радикальная попытка мира отчуждения спасти самого себя.

Достаточно очевидно, что теоретический фашизм и теоретический коммунизм противоположны, если мы берем самый радикальный и последовательный вариант фашизма (немецкий) и коммунизм (Маркс, Грамши, Сартр). Если мы берем промежуточные варианты (о чем говорил Эмиль Николаевич), то мы обязательно находим смесь. И эта смесь не случайна, потому что это фашизм и социализм – две абсолютно противоположных стороны одной объективной тенденции, и диффузия между ними может возникать и в теории, и на практике. Потому что они – ответ на один вызов. А в этом случае две противоположных линии обязательно порождают огромный спектр промежуточных решений. В итальянском фашизме что-то от социализма, какие-то его корпоративные формы; а у нас довольно много внешних черт фашизма в политических формах.

Теоретические фашизм и социализм сходны, поскольку чистая тенденция к социализации, к снятию мира отчуждения, к свободному развитию человека, к преодолению империализма – эта тенденция оказалась деформирована одними и теми же обстоятельствами и в фашистской модели, и в «реальном социализме». Одни и те же обстоятельства вызвали к жизни мутацию – социализма в СССР и других странах, капитализма в Германии, Италии и т. д. Есть некий корень, вызывающий необходимость деформации (неизбежной) социализма и капитализма, вызывающий к жизни фашизм. Эти причины едины. Отсюда сходство и их следствия.

Там, где возникает объективная необходимость выхода за рамки империализма со всеми его чертами, пар вырывается из котла. Существует два варианта решения проблемы. Либо последовательная социализация (не социализм, если для него нет предпосылок), либо будет фашизм. И эта реакция будет возникать всякий раз. Из этого следует несколько фундаментальных следствий.

Следствие номер один. Почему фашизм сейчас столь актуален? Потому что опять возникли те же самые предпосылки при слабости (в силу некоторых объективных обстоятельств) социалистических тенденций. А предпосылки возникли потому, что сегодня и США, и Россия, и ряд других стран по витку спирали пришли к ситуации, напоминающей ту, что сложилась после Первой мировой войны. Не случайны разговоры про империю, не случайны снятия социальных ограничений, национализм и многое другое. Но есть и фундаментальное отличие. Оно в корнях. Наш «социализм» был все же следствием социалистической эмансипативной тенденции. И эта логика освобождения породила все фундаментальные отличия советской системы от фашистской. Их можно фиксировать и теоретически, и практически. Только одно свидетельство: все антифашистские силы оказались вместе с СССР в борьбе против фашистских Германии и Италии. Не случайно Великая Отечественная война была не просто частью Второй мировой войны, а была войной Человека как родового существа во всех его проявлениях против фашизма, причем – фашизма как формы капитала. Отсюда принципиальное различие всего, что было у нас, и всего, что было в Германии. Притом, что внешнее сходство есть, это сходство мутаций прямо противоположных тенденций – тенденции освобождения и тенденции порабощения.

 

В. Логинов. Очень многие мысли Бузгалина мне близки. Есть определенная историческая традиция. И было время в начале 20-х годов, когда фашизм называли «черным большевизмом». Когда вы говорите о крахе либерализма и либеральных идей, то надо сказать, что это не крах системы организации производства. Нет, просто все поняли, что в этой жизни только насилие помогает достичь цели. Легкость русской революции породила убеждение, что в этом поганом мире только с помощью насилия можно этот мир переделать. Это были не просто люди, это были люди, прошедшие через армию, через фронт, через все ужасы Первой мировой войны. И без этого вообще не понять, почему это происходило. Такие люди как Д’Аннунцио (это модернисты), говорили: «Только кровь дает бег колеснице истории». Плюс к этому – наличие организации, коими и были первые фашистские организации. Маленький разорившийся лавочник сразу приобретает это – рота, взвод. Он уже не чувствует себя слабым. Это уже сила. Это очень важно. И когда первые фашисты взяли власть, то вся Италия говорила: «Вот это мужики!» И действительно, у всех по «винту» в руках и дело сделано. Это первое.

Второе. В 1922 г. Ленин встретился с итальянской делегацией. Они рассказывали ему о фашистах, и в их рассказах было даже какое-то восхищение фашистами. И Ленин им сказал то, что сейчас здесь говорил Бузгалин: «Мне кажется, что ваша страна не настолько просвещена, чтобы не заразиться болезнью «черной сотни»». Что он имел в виду? Сплочение на национальной почве – это тот самый протест на генетическом уровне. «Бей «черных»»! Марксизм и прочее – это для интеллектуалов, а тут все просто. Есть мы – итальянцы, есть «черные», которые из Африки прут, есть «жиды» и т. д. Все это гораздо проще для непросвещенного человека. Вот почему Ленин выдвигает здесь именно проблему уровня политической культуры, непросвещенности масс. И это Ленин, который сказал о демократизме черносотенного движения! Поэтому фашизм смог привлечь на свою сторону массы, которые были еще не достаточно сознательны.

По-моему, корень всего этого в таких проблемах, как демократия и то, что с ней связано. Весь принцип фашизма построен на манипулировании массами. Отсюда создание культа. У нас до конца 20-х этого не было. Бред, когда говорят, что в 1917 г. партия была железобетонной. На любом заседании городского комитета выступали с критикой Ленина. Была свобода. А фашизм изначально был построен на вождизме. Это пришло от войны, от армии, от этого офицерства. Когда появились эти группы наемников, которые давят революцию сначала в Финляндии, потом в Прибалтике, разъезжают по миру в качестве карателей. Марксизм строился принципиально на другом – на развитии самодеятельности масс. Вот этот важный момент все время забывается. Сейчас выходит книга Алекса Рабиновича «Большевики у власти. Первый год». Там буквально на уровне районов показано это поразительное пробуждение активности, самоорганизации. В какой-то деревне открыли музыкальную школу. Где-то в соотношении социализма и демократии и кроется отличие. Потом уже пошел демонтаж октябрьской системы.

Конечно, я могу порекомендовать книгу Лопухова об итальянском фашизме. Она сегодня читается поразительно. Вторая книга на немецком языке. Она перекликается с тем, что нам рассказал Александр Абрамович. Эта книга написана женой члена немецкой компартии Ноймана и называется «В застенках Сталина, в застенках Гитлера». Эта женщина сидела сначала в сталинском лагере, а в 1939 г. ее выдали Германии. Она анализирует разницу. Она пишет, что немецкие лагеря – это лагеря смерти, а в советских лагерях были моменты, когда охранники делились едой с заключенными. Тема эта очень актуальна. Особенно важен аспект культуры. Я первокурсникам даю задание прочесть какую-то книгу и рассказать о ней. И многие выбирают именно книги о фашизме. Уже есть курсовые работы про войска СС. Интерес огромный. Поэтому, если мы этот семинар укореним, то это будет очень интересно.

 

А. Пригарин. Фашизм, и как идеология, и как практика, возникает на острие социальных противоречий. Капитализм, приходя к своему кризису, порождает, в том числе, и фашизм как способ своего спасения. Сегодня много спорят о сущности фашизма, о его границах, о соотношении фашизма и нацизма. На мой взгляд, самое точное определение фашизма как такового, фашизма в целом, было дано еще 13-м Пленумом Исполкома Коминтерна. Это: «открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала». Эти признаки дают ту границу, которая отделяет «настоящих» фашистов как от сегодняшних европейских правых, так и от наших доморощенных ксенофобов, националистов, скинхедов и других полу- либо протофашистских организаций.

Что касается нацизма, то Андрей Иванович прав, нацизм – это частный случай фашизма. По характеристике Георгия Димитрова – самая реакционная разновидность фашизма. Это буржуазный национализм, доведенный до «звериного шовинизма».

Помню, как несколько лет назад мы в этом здании проводили пресс-конференцию об угрозе фашизма. И, по-моему, угроза фашизма тогда была больше, чем сейчас. Я смотрю сайты многих праворадикальных организаций, и уверен, что ничего им с точки властных перспектив не «светит». Во-первых, у них крайне узкая социальная база. Во-вторых, они разделены на множество мелких групп, зачастую враждующих между собой. В-третьих, они (как и европейские правые) переключили свою ненависть главным образом на мигрантов, не ставя перед собой глобальных социально-политических задач. Забавно, что в этом плане политика Путина, занявшего относительно независимую внешнеполитическую позицию, работает на снижение фашистской опасности, поскольку позволяет удовлетворить те слои населения, которые чувствуют себя национально униженными. Вот такая диалектика!

Разумеется, сказанное не означает, что эти движения не представляют угрозы, ибо в определенных условиях, особенно если нынешний режим сделает на них ставку, могут быстро стать смертельной опасностью. Поэтому мы обязаны видеть опасность и с другой стороны. И я снова сошлюсь на Г. Димитрова. Все-таки история повторяется не всегда в виде фарса. Говоря о разновидностях фашизма, он отметил: «В странах, преимущественно там, где у фашизма нет широкой массовой базы (как сейчас у нас, в России – А. П.), и где борьба отдельных группировок в лагере самой фашистской буржуазии достаточно сильна (снова, почти как у нас – А. П.), фашизм не сразу решается ликвидировать парламент и сохраняет за другими буржуазными партиями, а также за социал-демократией известную легальность». А это разве не про нас? И верно сказано, «не сразу решается». Но что означают последовательные, шаг за шагом, изменения в законодательстве, направленные на сокращение конституционных свобод и усиление исполнительной власти? Что означают попытки, инспирированные самим режимом, провозгласить Путина «лидером нации»? Мы также не должны забывать, что фашистские движения, и в ходе борьбы за власть, и у власти, кроме репрессивных средств и монополии на пропаганду, широко использовали в ней антибуржуазные лозунги. К примеру, программа германского фашизма была наполовину социалистической: национализация трестов, банков и т. д. В результате она получила поддержку большой части населения. И отнюдь не только маргинальных групп, как многие считают. Это была опора не только на стальной штык, но и на часть пролетариата и на молодежные организации. В штурмовых отрядах было порядка 200 тысяч молодых рабочих. Но, несмотря на социальную риторику, частная собственность сохраняла отнюдь не формальный характер. Доходы Стиннеса не уменьшались, доходы монополий не уменьшались, прибавочная стоимость поступала все в те же карманы. Еще раз: я полагаю, что сегодня прямой угрозы прихода к власти фашизма нет, но она может возникнуть, и, в первую очередь, со стороны правящего режима, если обострится социальная обстановка и произойдет взрыв.

 

Л. Булавка. Обсуждаемая тема для меня не абстрактна, хотя бы по двум причинам. Мой отец Алексей Емельянович, в 14 лет бежал из немецкого эшелона, увозившего детей Белоруссии в Германию, затем воевал в действующей армии, был фронтовым разведчиком. Победу встретил в госпитале тяжелораненым в боях за Кенигсберг. Поэтому тема Великой Отечественной войны стала определяющей в формировании меня как личности. Это первое.

 Второе – это продолжающееся навязывание посредством тоталитарной догмы мифологемной формы общественного сознания, согласно которой советская культура определяется как культура тоталитарного типа: «Даже на поверхностный взгляд сталинская культура обнаруживает большое стилистическое сходство с культурой, скажем, нацистской Германии»[1] 

 Как сказал один известный аналитик: «Советскую историю превратили в цепь уголовных эпизодов и отдали в ведение следователям, отнимая, впрочем, право на историческую защиту. Тайная прелесть тоталитарной догмы – санкция на дилетантизм: лентяй пробавляется простейшими приложениями судебной психологии к истории, пройденной в школе»[2]. Господство этого подхода как у нас, так и на Западе вызвано не только научными, но в первую очередь идейно-политическими интересами. С распадом СССР на Западе и у нас заметно стала проводиться идея отождествления двух систем: фашистской Германии и советской. И делается это главным образом по двум причинам. Первая – это настойчивое намерение поставить точки над i в вопросе переоценки сущности Второй мировой войны, с прицелом на девальвацию победы советского народа над фашизмом. Т. е. достаточно настойчиво проводится логика, которую грубо можно представить следующим образом: в Германии был фашизм с лагерями, в СССР – сталинизм с лагерями, там была тоталитарная культура, здесь – такая же. Значит, воевали две тоталитарные системы. И отсюда вывод: СССР не имел и не имеет никаких оснований предъявлять исторический и тем более моральный счет к Западу за преступления фашизма. Более того, фашизм – это реакция на коммунизм, не будь революции 1917 года – не было бы и фашизма.

Вторая причина. Это попытка свести к одной родовой общности идеи фашизма и коммунизма. Столь любимый нашей интеллигенцией Н.Бердяев в качестве основных признаков этой общности называет следующие[3]: маниакальность идеи, внушенной страхом; фанатизм; пафос общеобязательной ортодоксальной истины; состояние коллективной одержимости; элементарность символики; стиль; спрос на вождя, который даст хлеба и зрелищ.

Вот почему сегодня чрезвычайно важно теоретическое определение фундаментальных различий между следующими понятиями: (1) социализмом и сталинизмом; (2) социализмом и фашизмом; (3) фашизмом и сталинизмом (несмотря на их общую преступную составляющую, эти два феномена выражают все-таки разный тип противоречий, с которыми надо серьезно разбираться).

В нашем разговоре я хочу затронуть лишь один вопрос – применяемую сегодня методологию формального подхода, позволяющую облегченно (соответствуя интеллектуальному весу его пользователя) и упрощенно проводить сравнение фашистской и советской культуры. Внешние сходства, выявленные на основе этой компаративистской операции и сопровождающиеся эстетски-лингвистической рефлексией, далее мифологемным образом упаковываются в известный ряд идеологем. Такова незатейливость данной методологии «fast food» в исследовании этих сложнейших вопросов, на основе которой появляются продукты для СМИ-идеологов и обслуживающих их интерпретаторов.

Действительно формальный подход показывает в культурных практиках итальянского фашизма ряд черт, казалось бы, сходных с советской культурой. Назову лишь некоторые.

Первое. Это артикуляция политико-воспитательной функции культуры. Вот некоторые отрывки из концепции фашистской культуры: «Культура – это и есть человек»; «Культура способствует созданию всего подлинно человеческого в человеке»; «Идеал культуры для нас сегодня – культура, которая формирует человека, способного понять великую трагедию жизни, способного найти верный путь не эгоистический, не только для себя, но для всех»; «Культура есть центр того мира, который нам интересен, чтобы создать политического человека»; «Единство воли и интеллекта, единства воспитания и политики – это стержень новой культуры»[4]. Кстати, члены НСДАП обязаны были посещать выставки.

Второе. Связь культуры с практикой. «Культура не должна оставаться в рамках замкнутого интеллектуализма, она должна спускаться к реальности» – одно из утверждений Джентиле[5]. Даже Тольятти признавал, что система образования и политики в Италии была ориентирована на знание и реальные интересы низов.

Третье. Школа рассматривается как исходная основа культурного воспитания: «школа – это стержень новой культуры».

Четвертое. Большая роль института пропаганды. Например, в 1921 г. в Милане создается Школа пропаганды и фашистской культуры. В 1932 г. в Венеции открывается киновыставка, где были показаны достижения фашистской эпохи в сфере кино[6]. В том же году была открыта «Выставка фашистской революции».

Пятое. Обязательность связи с традицией, причем не только культурной, но и политической. Например, Джентиле говорил, что вся его жизнь была в создании преемственности между либеральной Италией, либеральной традицией и фашистской традицией[7].

Шестое. Усиление государственного контроля. Кино было полностью в руках государства. В сентябре 1934 г. в Министерстве печати и пропаганды, которым заведовал зять Муссолини, был создан специальный комитет для контроля за кинематогафом[8]. Причем иностранные фильмы облагались особым налогом, ⅓ субсидий государства шла на поддержку национального кинематографа.

Восьмое. Стилистика элементов плакатной культуры. В ходу были плакаты следующего содержания: «Родина зовет», «Борющийся народ», «Фашистский стиль – стиль жизни». «Фашистский стиль – это ясность, решительность и быстрота»[9].

Но все эти сходства выявлены без понимания сущности и социализма, и фашизма и потому носят формально-абстрактный характер.

Содержательное же различие между ними в том, что для фашизма значение имеет форма, а не содержание культуры, в то время как для коммунизма культура есть сфера его бытия. Это первое. Второе: Для фашизма государство – демиург и главный субъект всех великих побед. Далее идет усиление идей корпоративизма, позже (1936–1937) – идей империи и, наконец (1938–1939), – расовой политики[10]. Для социализма (в его не превращенных формах) главный субъект – Новый человек. И в этом смысле я согласна с Александром Бузгалиным, который как-то сказал, что Вторая мировая война – это война между капиталом и Новым человеком. Есть еще одно принципиальное различие. Практика советской системы имела мощное противоречие между освободительной тенденцией (коммунистической) и тенденцией реставрационной, консервативной (сталинизмом как теологической модификацией социализма, его превращенной формой). Вот этих противоречий в фашизме нет. Это третье. Четвертое. В фашизме нет превращенных форм, ибо он несет другой генетический код – код превращенного содержания. И, наконец, пятое. Фашизм – это энтузиазм частного (в социализме – всеобщего) интереса, в некотором роде энтузиастический капитализм. Фашизм – это революция мещанина-обывателя, который почувствовал себя демиургом истории.

 

М. Павлов. Мне хотелось бы систематизировать то, что прозвучало во многих выступлениях. Отталкиваясь от произнесенного Александром Владимировичем Бузгалиным слова «иррациональный», я хотел бы осветить один чрезвычайно важный аспект. Что было в истории человечества? Кроме личной зависимости было огромное религиозное влияние. Оно и сейчас осталось. Это надо учитывать, причем не критикуя религии как таковые. В нашем обществе до сих пор сильно оккультное влияние. Социологические опросы показывают, что религия для многих остается главной ценностью. Как было с рабством – рабство ушло (и то не совсем), а личная зависимость осталась. Общество стало светским, а оккультизм остался. Что такое оккультизм? Это то, что призывает человека слепо отключать свой разум, идти против «неверных», против других наций и т. д. Почему фашизму уделяют столько внимания? Он притягивает многих исследователей, молодежь. Потому что в нем используется масса техник, эмоционально притягательных, техник манипулирования сознанием, много экстрасенсорных, духовных методик. Были мощнейшие подразделения, занимавшиеся изучением экстрасенсорной техникой, магией, ясновидением, предвидением будущего и т.д. Все это изучалось на очень хорошем уровне. Многие символы нацистской Германии и многие положения пришли из Тибета. Свастика, приветствие «Хайль Гитлер!». При штурме Рейхстага нашли не один десяток тибетцев. По всей видимости, фашизм был реставрацией оккультизма, и мы были вынуждены противостоять весьма совершенным оккультным техникам. Таким образом, фашизм вызывает интерес у многих исследователей и молодежи прежде всего тем, что в нем использовались оккультные техники весьма высокого уровня, а среди его идейных вдохновителей были подлинные мастера оккультизма.

Почему оккультизм так ополчился на СССР? Ленин и Сталин очень сильно прижали оккультизм. Религия в СССР изучалась в атеистических обществах, и положительные моменты, которые там были, не отрицались. Отрицалась оккультная власть, слепая вера, религиозный фанатизм. Чем плох оккультизм? Оккультизм противостоит свободе творчества. Оккультизм принуждает человека быть биороботом, отключить сознание и слепо верить, выполнять команды. Любые попытки критически осмыслить действительность, иметь свое мнение, свою позиции оккультизмом жестоко подавляются. Чем больше влияние оккультизма, тем меньше творчества. И сейчас перед Россией стоит очень большая опасность. В мире остались достаточно мощные оккультные общества, которые обладают довольно большой властью. Оккультные техники применяются на территории нашей страны сплошь и рядом – религии их используют очень активно, а в начале 1990-х в страну хлынул целый поток разных сект; хорошо хоть в настоящее время государство во многом контролирует этот процесс. Оккультизм в стране есть, а структур, которые бы его изучали и противостояли бы ему, – практически нет. Оккультизм по-прежнему достаточно силен в мире. Манипулирование сознанием, навязывание идеологии, «программирование» человека – все это оккультизм.

Несмотря на разгром фашистской Германии, оккультизму удалось одержать некоторую победу над СССР (именно поэтому и хлынул поток сект в страну с развалом Советского Союза). Советский Союз был вынужден, противостоя оккультизму, создать тяжелую идеологическую машину. Если до войны какие-то разногласия еще допускались, то выиграть войну без мощнейшей объединяющей идеологии было просто невозможно. Андрей Иванович Колганов высказал очень интересную мысль, что Сталин, избрав такой путь, вынужден был во многом демонтировать социализм. Мне кажется, что «демонтаж социализма» был связан с созданием слишком тяжелой и слишком мощной идеологической машины. Этот идеологический аппарат после войны был уже не нужен, но он стал давить. И то, о чем предупреждал Бердяев («Истоки и смысл русского коммунизма»), о том, что в России коммунизм во многом религиозен, эта религиозность, оккультность проявились. Особенно это ярко проявилось в годы правления Хрущева и Брежнева, когда любая критика воспринималась как отклонение от курса, существовало безоговорочное подчинение, лозунги во многом стали бессодержательными, даже содержание гимна стало не очень понятным.

Почему тема оккультизма так важна? Оккультизм противостоит творцам истории. Особенно хорошо эту мысль выразил Ф. Фукуяма, говоря о «конце истории». Именно оккультизм – одна из основных причин, почему человечество остается в предыстории. Стоит преодолеть оккультизм, и человек, освободившись от гнета навязанных ему программ, заставляющих его топтаться на месте или ходить по кругу (если, хуже того не регрессировать – достаточно посмотреть на фанатизм – чистейшее проявление оккультизма), разовьет сознание, ускорит мысль и станет подлинным Творцом Истории.

 

В. Арсланов. Александр Абрамович Галкин сказал, что фашизм побеждал, когда левые не могли ответить на важные проблемы. Но вот вопрос – а почему левые не могли ответить? Были какие-то случайные причины? Просто недоработали? Проблема тут очень серьезна. На мой взгляд, наша страна в наши дни созрела для фашизма. Он возможен буквально в любой момент. В этом меня убеждает, с одной стороны, состояние народа, а с другой стороны – состояние интеллигенции. Фашизм рождается, когда эти два полюса находят друг друга. Совершенно верно Людмила Булавка сказала, что фашизм – это бунт обывателя. Но я бы хотел уточнить. Бунт обывателя – это вещь далеко не простая, это центральная тема ХХ века. Вспомним, как Достоевский описывает бунт обывателя, «человека из подполья». Бунт иррациональный – зло ради зла. Ответила ли на этот вопрос Достоевского марксистская литература? Вообще демократическая мысль ХХ века? На мой взгляд, если и ответила, то ответ этот не услышан, в том числе и марксистами. И потому справиться с иррациональным бунтом обывателя действительно очень сложно.

С другой стороны, интеллигенция тоже созрела. Какая интеллигенция созрела? Вспомним, что в Германии накануне прихода Гитлера к власти профессура испытывала почти любовную страсть к фашистским идеям. Хайдеггер в известном смысле был более радикальный «правый» революционер, то есть фашист, чем сам Гитлер. А в Италии? Джентиле был прекрасным специалистом по Гегелю. И такие же прекрасные специалисты по Гегелю в Германии стали фашистами тоже. А если мы хорошенько почитаем Флоренского, его сочинение 1933 года о будущем государственном устройстве России, то он пишет, что главная задача России и всего мира – это отучить массы от демократического способа мышления. Муссолини и Гитлер для Флоренского – предтечи будущих великих государственных деятелей-диктаторов, которые отучат наконец-таки массы от демократии. В том же направлении в эти годы мыслили и такие «духовные аристократы» как Бердяев, Ильин – нынешние кумиры интеллигенции. И мы тоже, «творческие марксисты», чуть ли не поклоняемся этим кумирам, во всяком случае, заигрываем с Флоренским, Хайдеггером и Бахтиным, желая произвести хорошее впечатление на либеральную интеллигенцию, двинувшуюся ныне стройными рядами к шовинизму и черносотенству. А почему мы так себя ведем? Да потому, что мы можем только пищать. Ибо разобраться с Хайдеггером – дело не простое. Тут требуется утраченная, к сожалению, философская культура, серьезная школа мышления, также утраченная. Такие головы, как Маркс, каждый год не рождаются. А если есть среди марксистов головы, способные полемизировать с Хайдеггером, то вспомните, что сделали с Лукачем и Лифшицем наши отечественные «творческие марксисты» – оклеветали и забыли. И вот теперь мы молчим, когда в качестве «отца русской демократии» пропагандируют Ильина. В этом году в Калининграде состоялась конференция о Флоренском, которая была любопытна тем, что там было засилье православной церкви. Там также были молодые московские профессора, которые с жаром провозглашали: «Мы эту халявную гегелевскую диалектику растопчем и в пыль превратим», – буквально так говорилось, на блатном жаргоне. Все это было на «ура». По адресу Дидро звучал чуть ли не мат. Когда я задал вопрос выступавшему доктору философии из Москвы вопрос, одобрил ли бы Флоренский эту лексику «братков» в качестве научного языка, то докладчик ответил: да, конечно, одобрил бы. Священники при этом, среди которых был и внук П. Флоренского, хранили сочувственное, разумеется, не к задавшему вопрос, молчание. Это и есть, на мой взгляд, если не фашизм, то интеллектуальное хамство как предтеча фашизма.

Закончу я достаточно пессимистично. Один человек, который в 30-е годы понял, что такое фашизм, сформулировал свою мысль так: «Фашизм – это страшная тень коммунизма». А мы знаем, что, к сожалению, тень растет вместе с тем, что эту тень отбрасывает. Тут поднимаются такие пласты, ждущие своего объяснения, как «демократизм русского мужика» – самый глубокий и одновременно самый грубый, по словам Ленина. В наше время коммунизм не исчез, он остается как вопрос, который задает сама реальность. И остается бунт, иррациональный и беспощадный, бунт против самих оснований человеческой культуры, о котором предупреждал на протяжении своей жизни Мих. Лифшиц. Если хотите сохранить культуру, бойтесь синтеза Хайдеггера с иррациональным протесом «снизу». Связка «Берлиоз – Иван Бездомный» – социальная почва для самых страшных явлений века – фашизма в Германии, сталинизма в России. Мы, люди умственного труда, несем ответственность за мир идей. Поскольку мы проиграли битву за общественное сознание, то сегодня несем прямую ответственность за происходящее. Проиграли, увы, даже по сути и не вступая в схватку. Когда Лифшиц обратился к людям умственного труда с предупреждением о реальности фашизма, когда он убеждал всех нас, что модернизм в широком смысле слова, в том числе и модернизм в философии от Хайдеггера до тех крайних левых интеллектуалов, которые приветствовали «культурную революцию» Мао, – это не пустяк, а проявление болезни культуры, то это был глас вопиющего в пустыне. И вот теперь мы имеем то, что имеем.

 

М. Воейков. Были интересные выступления. Хотелось бы спросить, когда Сталин демонтировал социализм? Это была изначально социалистическая система?

А. Колганов. Я говорил не о социалистической системе, а о демонтаже социалистического проекта.

М. Воейков. Прослушав оба доклада (Колганова и Галкина) и дальнейшую дискуссию, я должен сказать, что во всем этом чего-то не хватает. Хотя доклады сами по себе просто превосходны и очень органично дополняют друг друга, да и в дискуссии были подняты очень важные вопросы. Но все же, чего-то не хватает.

Говоря о социализме и фашизме, никак нельзя отделаться от их фразеологической близости. А если под социализмом иметь в виду тот политический режим, который был у нас многие годы, особенно при Сталине, то похожесть была не только фразеологическая. Мы часто стесняемся или боимся всерьез обсуждать именно эту проблему.

С фашизмом можно сравнивать или сопоставлять сталинизм, который действительно имел некоторые сходные черты с фашизмом. Но сходные черты эти были в основном внешнего свойства, не идейные. Если разделять сталинизм и социализм и полагать, что социализм как таковой еще лишь будущее человечества, а не его прошлое, то можно сказать, что социализм – это все же идея, а не практика. Фашизм же был практикой. И уже только поэтому сопоставлять их нельзя. Между ними есть фундаментальное различие. В фашизме (имея в виду немецкий фашизм) главное – национальная, даже расовая идея. В фашизме – ядро составляет привилегированная нация, в социализме – класс. Но классовая идея более прогрессивна, она дает возможность развитию общества. Национальная идея сегодня – это тупиковая идея.

Конечно, когда-то, во времена Великой Французской революции, национальная идея как форма развития буржуазных отношений была прогрессивной и поступательной. После революции Францию впервые представлял не король, а сам народ как национальная общность. Появились Национальное собрание, национальная гвардия, национальная библиотека и т.д. Острие национальной идеи было направлено против добуржуазных отношений, против аристократии. Но это было давно. Сегодня национальная идея используется правящей верхушкой некоторых стран третьего и четвертого эшелонов экономического развития не против собственной аристократии, поскольку они сами ее и представляют, а против других, лидирующих на мировом рынке, стран. Эти страны, не желая проходить полный цикл модернизации, тем не менее хотят попасть в число мировых лидеров.

Наверное, Колганов согласится со мной, что фашизм – это форма модернизации европейских стран «второго эшелона» капитализма, которых не пускают в «первый эшелон». Он сам так утверждает в докладе. И тут же высказывает сомнение, что вот, мол, Германия успешно провела модернизацию и встала вровень с экономически развитыми странами, а фашизм все же допустила. Это, конечно, верно. Но дело в том, что Германия, став также индустриально развитой державой, все же достойного места на мировом рынке не получила. Да и главное – после Первой мировой войны Германия, при ее мощном экономическом потенциале, была переведена на положение третьеразрядной европейской страны. По необходимости, национальная идея тут приобрела крайние формы расового радикализма, что и вылилось в нацизм.

Сегодня примерно то же мы можем наблюдать в мусульманских странах. Они, например, подошли к необходимости модернизации и в определенной мере ее уже проводят, имея громадные поступления денежных средств от продажи энергоносителей. И теперь они хотят не только завоевать свое место на мировом рынке, чего они уже почти добились, но и отвоевать почетное место в мировом сообществе. В мусульманских странах появилась крупная буржуазия, которая требует уважения к себе со стороны мировой буржуазии. И вполне возможно, что в этих странах скоро появиться что-то похожее на фашизм, но уже мусульманский фашизм, как наиболее адекватная форма отстаивания в современном мире национальных интересов мусульманской буржуазии.

Фашизм – это выпячивание, выдвижение на первый план национальных и даже расовых интересов. Социализм – это классовые интересы. Замалчивание классового расслоения современного общества (а в мусульманских странах об этом вообще ни слова) подводит общество к очень опасной черте. Ибо бедным классам указывают на причину их бедности в людях другой национальности или другого вероисповедания. Стрелки с классового противостояния переводятся на национально-этническую вражду. Если бедным людям специально не разъясняются и не показываются возможные формы классовой борьбы и в то же время педалируются национальные ценности, то бедные классы волей-неволей ищут причину своей бедности в представителях другой национальности или вероисповедания. Так проще и понятней.

Опасность такого поворота состоит в том, что классовая борьба есть естественная форма человеческого существования на определенном этапе истории (этапе рыночной экономики). И человечество за последние 300–400 лет выработало цивилизованные формы этой борьбы, в конце концов, сделало ее демократической. Национально-этнический и религиозный конфликт в принципе не имеет цивилизованного решения. Это тупиковое направление. Он был присущ европейскому обществу в средневековье и был преодолен с развитием рыночной цивилизации. То есть, этнический и религиозный конфликт был заменен классовым, что и спасло Европу. Хотя при этом некоторые европейские страны не избежали феномена фашизма, когда классовый подход был заменен национальным.

Есть еще одно обстоятельство, позволяющее считать классовые противоречия плодотворными, в отличие от религиозно-этнических, т. е. национальных. Классовое противоречие или конфликт есть противостояние между двумя необходимыми друг другу сторонами. Ни рабочий класс, ни капиталистический класс не могут существовать раздельно. Они обречены быть вместе. Стало быть, они обречены на достижение договоренностей. Религиозно-этнический конфликт – это конфликт на выживание. Одна сторона стремиться занять место другой, одна сторона конфликта стремится другую стереть с лица земли. У этого конфликта нет творческой перспективы. В этом суть фашизма. Если каким-либо образом убрать «классовую борьбу», то на ее место мгновенно приходит «расовая борьба». А это тупик в социальном развитии.

Социалистический проект переводит стрелку на классовую борьбу, и это дает выход для развития общества. А национальный проект – это вообще смерть. Европа спаслась от национальной резни, когда перешла к буржуазному способу производства. Началась классовая борьба, и социал-демократия объяснила, что надо договариваться. Сейчас в Европе опять национальная ситуация, особенно связанная с миграцией из стран Азии и Африки, обостряется. Будем надеяться, что современные европейские социал-демократы от обострения национальной проблемы, т. е. расовой войны, уведут народ к продуктивной классовой борьбе.

Возможен ли фашизм в России? Это очень сложный вопрос. Сегодняшняя обстановка в стране дает весомые свидетельства для положительного ответа на этот вопрос. Я часто бываю в Подмосковье. В Подмосковье элементы фашизма можно видеть почти на каждом шагу. Везде рисуют свастику, везде надписи «Смерть черным!». В Москве это реже встречается, а в Подмосковье буквально на каждом шагу. Причин этому много, но главная, на мой взгляд, состоит в том, что коренные жители Московской области за годы реформ стали бедными и очень бедными. И вообще, питательная база для фашизма – это бедность и униженность. Так было в Германии и Италии после Первой мировой войны, так и сегодня в России. Так что основы для фашизма у нас есть.

Но дело в том, что фашизм многонациональным не бывает. В России он может быть или русским или мусульманским. И это расколет Россию. То есть, если в России будет фашизм, то России не будет. Поэтому, если верить в Россию, то надо верить в то, что в России фашизм не пройдет. У нас слишком много разных национальностей, слишком много разных религий.

Но чтобы предотвратить фашизм и сохранить Россию, надо что-то делать. Само собой ничего хорошего не получится.

 

В. Келле. До этой формулировки была другая концепция, гласившая, что фашизм был порождением мелкобуржуазной стихии.

А. Колганов. Такое определение давалось в 20-е годы, но оно тоже неверно.

В. Келле. У этого определения есть вторая часть. Фашизм рассчитывал на массовую поддержку и пытался использовать в своих целях страдание народных масс. Сегодня состоялся очень интересный разговор, но мы не договорили, надо будет договорить.

Во-первых, фашизм, как и всякое другое политическое движение, меняется. Мы говорили про разные национальные формы фашизма. В 70-е годы в фашистском движении произошел раскол. Сторонники ортодоксального направления были за сохранение старой фашистской идеологии. Представители другого направления ориентировались не на прошлое, а на реальные проблемы сегодняшнего дня. Вот они и ищут ответы на социальные кризисы и прочие проблемы. Они уже другие и они наиболее опасны. Почему же они фашисты? Они выражают интересы крупного капитала и капиталистического строя вообще, ориентируются на массы, исповедуют национализм.

Во-вторых. Фашистские движения проводили очень конкретную социальную политику. Например, после прихода нацистов к власти в Германии был потрачены огромные средства на строительство круизных лайнеров. И обычный человек, до недавнего времени никуда не ездивший, мог заплатить 20 марок и отправиться в круиз в Италию. Надо понимать, как обычный пролетарий того периода воспринял эти новшества. Это была не просто мелкая благотворительность. А программа зимней помощи? Местные партийные активисты ходили по квартирам бедняков и раздавали одежду, одеяла, топливо. Это были копейки, но впечатление у населения было совершенно потрясающим.

Далее. Мы часто забываем, что фашизм (в том числе и нацизм) родился в рамках консервативной идеологии. Неслучайно лозунгами предшественников нацизма в Германии, в частности, Меллера ван дер Брука, были лозунги «консервативной революции», то есть революции с целью восстановления консервативных ценностей. Пропагандировалось возвращение к исконным историческим ценностям, превозносилось Средневековье. Кстати, меня очень беспокоит, что у нас в России сейчас тоже подняла голову эта консервативно-средневековая идеология. Это не фашистская идеология, но на этой почве очень легко прорастает фашизм. Я тоже не хочу преувеличивать опасность фашизма, но то, что определенные тенденции присутствуют, это факт.

А. Пригарин. Из-за границы нам привозят останки лидеров Белого движения. Никита Михалков это Белое движение постоянно восхваляет.

 

А. Бузгалин. Тут много недосказанных проблем. Может быть, мы потом продолжим этот разговор. Я хочу обратить внимание на одну вещь, которая для нас очевидна, но которую в массовой аудитории надо повторять постоянно. Это чудовищные зверства фашизма, которые он принес человечеству. Главное – не забыть за академическим разговором об этом страшном. Иначе это все превращается в интеллектуализацию фашизма. Ведь вне этих чудовищных репрессий фашизм воспринимать нельзя. Сегодня эта тема не прозвучала, поскольку она для нас очевидна. Но здесь есть некоторая грань, за которой количество переходит в качество. Есть какой-то объем насилия, который зашкаливает за нормы капитализма, за нормы любого общества.

А. Колганов. Могут сказать, что это плохо, а вот у каудильо Франко очень даже ничего. Он объявил политическую амнистию, примирение нации. Никаких концлагерей, никаких крематориев.

А. Бузгалин. Да, много можно насчитать репрессий у Сталина, репрессий Ельцина, жертв колониализма и т. д., но я хочу сказать о том, что мы должны делать. Есть важная закономерность. Это фашизм, вторая мировая война и десятки миллионов жертв этой войны. И если мы этот контекст не будем ставить во главу угла, то главного не поймем. Именно на этой серьезной трагической ноте я хотел бы закончить семинар.

 


[1] Б. Гройс. Ницшеанские темы и мотивы в Советской культуре 30-х годов // http://www.nietzsche.ru/around/groys_1.1.php

[2] Глеб Павловский. Памяти «тоталитаризма» // http://old.russ.ru/journal/kritik/98-05-19/pavlov.htm

[3] Н. Бердяев. О фанатизме, ортодоксии и истине // http://vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/MEN/BERD.HTM

[4] Т. П. Нестерова. Джованни Джентиле о культуре, обществе и государстве // Известия Уральского государственного университета. 2007. № 49. С. 196–203. http://proceedings.usu.ru/?base­mag/0049(01_13-2007)&xsln­showArticle.xslt&id­a18&doc=../content.jsp

[5] Там же.

[6] Т. П. Нестерова. Культура в идеологии и практике итальянского фашизма // Известия Уральского государственного университета. 2006. № 45. С. 45–55.  http://proceedings.usu.ru/?base­mag/0045(03_20-2006)&xsln­showArticle.xslt&id­a07&doc=../content.jsp

[7] Т. П. Нестерова. Джованни Джентиле о культуре, обществе и государстве // Известия Уральского государственного университета. 2007. № 49. С. 196–203.  http://proceedings.usu.ru/?base­mag/0049(01_13-2007)&xsln­showArticle.xslt&id­a18&doc=../content.jsp

[8] Т. П. Нестерова. Культура в идеологии и практике итальянского фашизма // Известия Уральского государственного университета. 2006. № 45. С. 45–55.  http://proceedings.usu.ru/?base­mag/0045(03_20-2006)&xsln­showArticle.xslt&id­a07&doc=../content.jsp

[9] Там же.

[10] Там же.