Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ НАУКА СЕГОДНЯ И ПРОБЛЕМЫ НАУЧНО-ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ

А. И. Московский

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ НАУКА СЕГОДНЯ И ПРОБЛЕМЫ НАУЧНО-ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ

Экономическая наука сегодня переживает нелучшие свои времена. Её состояние часто называют тревожным словом «кризис», что может вызвать и иногда вызывает представление о её несостоятельности, сомнительности или ненадежности её утверждений и практических рекомендаций, но это справедливо лишь отчасти.

На самом деле уже более двухсот лет экономическая наука представляет собой весьма уважаемую и авторитетную область научного знания, имеющую широкую сферу практического применения. Более того, как говорил один из самых знаменитых эконо­мистов XX в. Д.М. Кейнс, «идеи экономистов и политических мыслителей — и когда они правы, и когда они ошибаются — имеют гораздо большее значение, чем принято думать. В действительности только они и правят миром». По-видимому, экономическая наука выражает собой содержание чрезвычайно существенной стороны человеческой жизни и общества. А если Кейнс ставит рядом идеи экономистов и политиков, то это свидетельствует о том, что прежнее, классическое название экономической науки «политическая экономия» не случайно, и в нем каким-то образом объединены все «экономикс». Поэтому Герберт Саймон имел серьёзные основания заявить в своей Нобелевской лекции о предпочтительности употребления термина «политическая экономия» для обозначения центральных проблем экономической теории «вместо крайне неопределенного и преднамеренно общего термина «экономика»».1

То, что называют сегодня кризисом экономической науки — как в России, так и за рубежом — связано, вероятнее всего, с тем, что современная экономическая мысль вследствие огромных изменений в мире так «разветвилась» по подходам к анализу реальности — по конкретным проблемам, по концептуальным теоретическим системам и так «смазала» различия между «политической экономией» и «экономиками», что очень трудно бывает сказать об этих «ветвях», принадлежат ли они одному и тому же научному «дереву» или разным. Во всяком случае, вопрос, который иногда задает себе экономист сегодня — «Является ли современная экономика ветвью математики или она является теорией экономики с падающей отдачей факторов производства?» — вовсе не является праздным. Так же как и другой вопрос: «Если экономикс не является ветвью ни математической, ни экономической, науки, то, что она вообще такое?» Автор последнего вопроса, Реймонд Бентон, приходит к заключению, что экономика в современном мире играет роль своеобразной религии.

Странные вопросы и странные ответы, звучащие в среде экономистов, свидетельствуют о том, что в экономической науке происходит что-то неладное. Постановка и обсуждение этих вопросов в частности свидетельствуют о том, что экономическая теория в лице «главного течения» сознательно абстрагируется от анализа научно-технического развития. Действительно, если она — «ветвь математики», то по определению это не её проблема. Если она — «экономика с падающей отдачей», то для неё «новая технология», концентрирующая в себе технологическое развитие, представляет «экзогенный фактор», или в лучшем случае нечто данное, неизменное, т.е. обстоятельство, фактически не подвергаемое анализу. Если для А.Смита, исследовавшего «природу и причины богатства народов», характерен был пристальный интерес к «разделению труда» как фактору роста его «производительной силы» — в этом и заключалось главным образом технологическое развитие в мануфактурный период, — то для современных экономистов интерес к разделению труда если и существует, то только как к феномену рыночного обмена, явлению, производному от этого обмена и не имеющему никакого отношения к собственно производству, а «природа и причины богатства народов» полностью замкнулись на «распределении богатства посредством рыночного обмена» и не имеют видимой связи с технологическим развитием.

Лишь в двух экономических парадигмах — марксизме и институционализме классическом (не следует путать с «новым институционализмом»(!), являющимся продолжением неоклассики в области права, политики, демографии, социологии, а потому даже в ещё большей степени, чем неоклассика игнорирующим вопросы технологического развития экономики!) проблемы научно-технического развития являются органической частью предмета анализа. Например, Питер Друкер писал в середине 80-х годов, что до сих пор нет человека более глубоко разбиравшегося в вопросах технологии, чем Карл Маркс. Именно Марксу принадлежат идеи о появлении «науки технологии» как необходимом звене и следствии промышленной революции, о превращении науки в «непосредственную производительную силу», о техническом прогрессе как о замене в процессе производства сил человека «даровыми силами природы», о становлении науки «функцией капитала» и др. Правда, последующие марксисты немногое добавили в исследование этих вопросов, а некоторые из них вообще не доросли до понимания этих проблем в экономической теории Маркса. Что касается институциональной классики, то здесь технология понимается в качестве одного из центральных феноменов экономического устройства общества и его институтов, более того — в качестве «перво-института» или «прото-института», а изменение технологии — как основание экономической эволюции. Совершенно неслучайно, что именно в этой научной среде могла появиться работа «Теория технологии», вышедшая в 1985 году и принадлежащая известному американскому экономисту Томасу Де Грегори. Вообще труды институционалистов содержат множество интересных и чрезвычайно актуальных идей относительно технологии, нововведений, науки, знания, развития. Но к сожалению, и марксизм, и институционализм относятся к разряду так называемых «еретических» теорий, откровенно третируемых «конвенциальной экономической наукой», высокомерно называющей себя «главным течением» экономической мысли, несмотря на то, что по широким признаниям кризис экономической науки сегодня связан с «торетическими провалами» именно мейнстрима, прежде всего.

Экономическая наука и философия. Экономическая наука как часть общественной науки не может быть отгороженной от других наук, не может не испытывать их влияния на себе. Она несвободна от философских представлений, господствующих в обществе. Она не может не ставить и не решать вопроса о том, что понимается под наукой, каковы критерии научности и каковы закономерности развития науки. Сегодня чаще и чаще признается, что сама наука в целом находится под большим влиянием объективных экономических обстоятельств. XX в. оказался весьма богат на самые разные и неоднозначные изменения во взаимоотношениях философской и научной мысли.

Конец XIX — начало XX в. знаменуется развитием «позитивной философии». Ее самый популярный провозвестник Огюст Конт предложил свое деление этапов интеллектуального развития общества, которое было воспринято обществом без особой критики. Первый этап Конт назвал мифологическим, через некоторое время этот этап перерос в религиозный, или теологический. Второй этап он назвал метафизическим — в это время сознание человека стремилось разобраться в глубинных «сущностях» бытия. Однако знание, получаемое на этом этапе, по мнению Конта, не сильно отличались от мифологического или теологического. Наконец, третий этап, которому он сам был свидетелем, — этап позитивного, или научного знания. С этого времени получила распространение идея тождества позитивного и научного, которая отвергала какую-либо научную значимость всего «метафизического». И только после множества дискуссий, связаннаых во многом с книгой американского физика, историка физики и философа Томаса Куна «Структура научных революций» по проблемам развития науки началась постепенная реабилитация метафизики. Важный шаг сделал здесь сам Т.Кун — в состав «научной парадигмы» он включил как необходимый элемент «метафизическую компоненту».

Идея «позитивного или научного знания» в интерпретации О.Конта оказалась заразительна для многих научных направлений, в том числе для неоклассической ветви экономической науки.

Для экономистов привлекательность термина «позитивный» покоилась на двух обстоятельствах. Во-первых, они были вдохновлены возможностью принятия критериев научности, свойственных естественным наукам: опора на наблюдение фактов, точное их описание и количественная оценка, построение гипотез и их эмпирическая проверка. В дальнейшем, однако, неоклассика стала пренебрегать значением и фактов в научном исследовании, а заодно и индукцией, не находя для последней какого-либо общего правила вывода. Всё это не приблизило осмысление экономистами-неоклассиками научно-технологического развития. Во-вторых, этих экономистов привлекало отрицание позитивизмом всего метафизического, всего, что связано с какими-то непонятными «сущностями», — этим наследием якобы метафизического и даже мифологического знания и веры. И хотя экономисты (главным образом неоклассики) проявили интерес к идеям Куна, а некоторые из этих идей решительно взяли на вооружение — о «несоизмеримости научных парадигм», о парадигме как «образце постановки и решения определенного круга проблем» и о «математической её формализации» как необходимом якобы элементе всякой парадигмы, — они не заметили или проигнорировали восстановление Куном в правах научной значимости метафизики и ряд других его идей.

Экономисты стали избегать слова «сущность», поскольку оно как бы «засоряло» процесс познания, нарушало «чистоту истинно научного позитивного мышления». «Эссенциализм» стал ругательным словом у экономистов. И, возможно, что именно экономисты в лице Вальраса с его «чистой политической экономией» спровоцировали вообще моду на «чистую науку» 20-30-х годов, быстро, правда, сошедшую с подиума, но сохранившуюся как некоторая настроенность мышления отдельных ученых, особенно среди экономистов — представителей «математической экономики». Так Кеннет Эрроу в середине 80-х годов писал о «теории общего равновесия» как о примере «чистейшей» науки и выражал недоумение по поводу существующего среди многих экономистов недоверия к этой части экономической теории — недоверия, которое к концу 20-го века приобрело форму откровенного её третирования. Конечно формула «чистой науки», возможно, содержит в себе просто стремление к научной строгости. Но в своей непосредственной форме идея «чистой науки» заявляет откровенную избыточность, односторонность, а потому оказывается весьма сомнительной и в научном, и в философском отношении. Односторонность формулы «чистой науки» получила специфическое выражение в «ультра-дедуктивизме», поразившем сегодня значительную часть экономистов — не только неоклассиков, но и некоторое количество представителей других направлений экономической науки.

«Ультра-дедуктивизм» представляет собой преувеличение, а на самом деле по существу абсолютизацию дедуктивного метода в научном исследовании, которые присущи в особенности неоклассическому мейнстриму. Его представители не замечают или не понимают ущербности одностороннего преувеличения дедуктивного метода. Экономисты оказались зачарованы односторонним восприятием мысли Декарта: «…мы приходим к познанию вещей двумя путями, а именно посредством опыта или дедукции. Но опытные данные о вещах часто бывают обманчивыми, дедукция же, или чистый вывод одного из другого, …никогда не может быть неверно произведена разумом, даже малорассудительным»2. Вместе с тем дедукция нуждается в начале, должна опираться на некоторые аксиомы. Экономисты сегодня не вспоминают другую мысль Декарта, а именно, что аксиомы возникают исключительно из опыта и должны быть просты и очевидны. Современные экономисты скрывают «опытное происхождение аксиом» и их «простоту» за ковенциальностью подходов и аксиом (approuchs and axioms), принимаемой в данной теоретической парадигме. И все это характерно не только для «рядовых» экономистов, но и для тех, кто известен в качестве крупных авторитетов в области философско-методологических проблем экономической науки. Так, например, в энциклопедическом издании «Экономическая теория» (The World of Economics,1987) его редакторы в предисловии к нему выделяют специально «дедуктивное рассуждение как главный метод в экономической теории»3, совершенно игнорируя то, что мышление вообще, а потому и научный анализ, невозможны на основе одной лишь дедукции или индукции, или только на анализе или синтезе. Мышление всегда одновременно и дедуктивно, и индуктивно, и аналитично, и синтетично.

В односторонней ориентации экономистов на дедуктивном методе проявляется, с одной стороны, их следование картезианской философии и идеям философии логического позитивизма, которые подавляющим большинством современных философов считаются «вышедшими из моды», — правда, большинство экономистов этого не знает, поскольку отличается ярко пренебрежительным отношением к философии. С другой стороны, «ультра-дедуктивизм» экономистов объясняется по существу весьма неясным и даже мистифицированным их пристрастием к математической форме выражения экономического содержания. М.Блини и И.Стюарт вполне справедливо замечают: «Привлекательность математики заключается, очевидно, в ее возможностях обеспечения строгости».4 Но для многих экономистов это положение представляется недостаточным, и они склонны придерживаться более категоричной позиции: «Только математика обеспечивает строгость!». Для них вполне убедителен следующий силлогизм: если «истинно только несомненное»(Декарт), а «несомненно только то, что можно измерить и выразить числом»(Юм, Кельвин), то «в теории столько науки, сколько в ней математики» (частая фраза в экономических дискуссиях). Итогом неясных отношений экономической теории и математики стал «математический формализм» — отнюдь не в качестве исключительно достоинства, а как и заболевание, или более резко, как выразился Нобелевский лауреат Морис Алле — как распространение «математического шарлатанства»5. И грань между ними — в экономической науке! — весьма зыбкая.

Все это привело к тому, что среди экономистов утвердилось представление, что мысль, выраженная словом, или вербальная форма мысли принципиально ущербна(?!), вопреки философской классике, утверждавшей, что слово — универсальное орудие мысли ! Идея «ущербности слова» у экономистов восходит к «классике мейнстрима»: к В.Парето, заявлявшем, что «слова — ничто, а вещи — все», к М.Фридману, в своем знаменитом очерке о «позитивности экономической науки» уподобившему слово — «бирке на музейном экспонате». Подобные крайности их заявлений об «ущербности» или «бедности» слова в какой-то степени объяснимы тем, что и Парето, и Фридман являются представителями не столько собственно экономической науки, сколько «математической экономики», которая скорее есть «ветвь математики», чем раздел экономики, но, вообще-то, они непростительны и для них.

Вот что по поводу соотношения математики и словесности говорит сегодня академик, математик С.М.Никольский в недавнем интервью газете АиФ: «Из уст представителя моей профессии звучит неожиданно. Но всё же скажу: словесность, языкознание — это, если угодно, выше, чем математика. Именно в языке содержится вся логика (выделено мной — А.М., для тех, кто придерживается, мягко говоря, странного убеждения, будто «математическая логика» возникла на какой-то иной почве, чем логика естественного языка). Доказывая теоремы, мы — математики — говорим, используем слова и только таким образом имеем возможность спорить и договариваться друг с другом»6. И это совсем не «экзотическая мысль одного из математиков». Идею о первичности языка перед другими формами выражения мысли можно найти у Канта и Гегеля, у американского математика и философа Ч.С.Пирса, у российского и советского психолога Л.С.Выготского, у американского лингвиста и философа Бенжамина Уорфа (B.Worf), назвавшего одну из своих работ 30-х годов «Лингвистика как точная наука». Сравнительно недавно Кеннет Эрроу в статье по проблемам информации сделал ссылку на мысль Уорфа о первичности «слова» в «выражении мысли», сопроводив, правда её замечанием, что «существуют и другие представления», не углубляясь в дальнейшие рассуждения на эту тему. Большинство же экономистов просто не догадываются о существовании прочной научной и философской традиции понимания первичности языка в возникновении самой способности мышления, что имеет немало экспериментальных проверок и подтверждений. А потому «математический язык» не просто вторичен по отношению к языку естественному, производен от него, но и логика математического языка представляет собой лишь часть всей логики (Никольский), заключенной в языке естественном.

И хотя позитивизм первой волны (связывавший научность с опытом прежде всего) перерос через логический позитивизм середины XX в. (на первый план ставивший строгость, логичность рассуждений, идеал которых виделся в математическом языке) в постпозитивизм второй половины XX в., экономисты этого как будто не заметили — видимо, по причине своего извечно негативного отношения к философии. Между тем постпозитивизм — синтетическое явление: в нем вполне уживаются идеи эмпирического и логического позитивизма, спекулятивная метафизика Гегеля и Платона, философия Канта, Спинозы и Аристотеля.

Но философия сегодня представляет серьезный интерес для экономиста не только как «метафизическое» основание «видения» им реальности. Бурное развитие во второй половине ХХ века такого её «раздела» как «философия науки» имеет в ряде аспектов прямое отношение к проблемам научно-технологического прогресса и развития экономической мысли. Философия науки, возникшая из осмысления феномена развития естественных наук, из стремления уловить закономерности, логику этого развития, получила мощный импульс с появлением компьютера, становлением кибернетики, «информационной революцией». В этих условиях многие проблемы, ранее рассматривавшиеся как отдельные и самостоятельные, оказались тесно взаимосвязанными и трудно понимаемыми без учета этой связи. Так «философия науки» стала обнаруживать свою явную недостаточность, если не включала в себя как предмет развитие, эволюцию, «историю науки». Это убедительно выражено в упомянутой выше работе Т.Куна, который сформулировал свои выводы на основе осмысления определенного этапа развития, истории физики (механики). Выводы эти оказались столь интересны, что в течение двух-трех десятилетий Кун (первое издание книги относится к 1962 г.) стал одним из самых цитируемых авторов в области «философии науки». Очевидная и понятная, казалось бы, связь «науки» и «технологии», где первенство отдавалось «науке», а «технология» выступала как «прикладная наука», стала представать в необычном виде: в ряде случаев о «науке» было бы более точно сказать как о «теоретической технологии». Примечательно, что кибернетика Винера «конституировала философию технологии».7 А сама «технология» обнаружила своё глубинное родство с «информацией».8

Широкий круг проблем, находящихся на стыке экономической теории и проблем технологического развития — «философии науки», «философии технологии», «философии экономики», «экономики науки», «философии и теории информации и образования» нашли отражение в серии публикаций, начатых еще в 60-е годы, под общей рубрикой Boston Studies in the Philosophy of Science.

Позитивная и нормативная экономическая наука. На рубеже XIX — XX вв. появилась книга «Метод политической экономии» Джона Нэвила Кейнса — отца знаменитого Джона Мейнарда Кейнса, автора работы «Общая теория занятости, процента и денег», ознамено­вавшей особый этап в экономической жизни — кейнсианскую революцию во взглядах экономистов и в экономической политике.

Кейнс-отец к этой революции непосредственного отношения не имеет, но он отразил наступление «позитивного» периода развития знания в специфической для экономической науки форме. Он разделил содержание экономической науки на две части: одна — «позитивная» (или собственно научная), а другая — «нормативная», которая не могла, как он полагал, считаться в строгом смысле научной, поскольку она включала «оценочные суждения» самого исследователя, а «потому» отражала «лишь» случайные, субъективные предпочтения.

«Позитивная» экономическая наука должна была изучать «то, что есть» реально и объективно. Нормативная же наука сосредотачивала свое внимание на «том, что должно быть» и непременно якобы «засоряла» исследование субъективными оценками.

На этом основании в экономической науке сформировалось странное представление о научности исследования. Оно не должно было содержать «оценочных» утверждений. Совершенно не замечалось при этом, что определить свойства и отношения «того, что есть» невозможно, не используя определений предмета. Между тем такие определения всегда оценочны. При этом конечно же чрезвычайно важно всегда уметь отделять случайное и субъективное от необходимого и объективного, что не может быть обеспечено просто демонстративным отказом от использования «оценочных суждений» — от них не так-то легко освободиться.

Томас Кун еще в 60-е гг. обратил внимание на упрощенность и искажения ходячего мнения о разделении в научном анализе «того, что есть» от «того, что должно быть». Представители институционального направления экономической науки Д. Дьюи, А. Грачи, М.Тул, У.Сэмюелс и др. выразили своё понимание отношения между ними в более продуктивной для анализа форме: в «том, что есть» имплицитно (внутренне) скрыто «то, что должно быть». Тем самым они подчеркнули неявное наличие в этом отношении причинной зависимости, от которой следует не отгораживаться искусственной перегородкой, а необходимо исследовать и раскрыть. Такой подход может быть усложняет экономический анализ, но выводит его на более высокий научно-теоретический уровень.

Тем не менее, определенное табу на «оценочные» и «нормативные» суждения действует и сегодня, существенно сужая сферу экономического анализа, являясь по сути дела возрождением так называемого «принципа экономии мышления» первых позитивистов, который характерен для немалого числа современных экономистов. Всё это крайне ограничивает возможности «конвенциальной экономической науки» не только анализировать, но даже просто подступать к анализу таких интегративных феноменов современного общества как «наука», «технология», «информация». Поэтому, если что интересное и делается в этой области экономистами, то экономистами-«еретиками» — марксистами, институционалистами («классиками»! Но не «ново-институционалистами»!), посткейнсиацами, которых приверженцы неоклассики иногда пренебрежительно называют «маргиналами» Впрочем, Джон Уайсман, постоянно ревниво оберегающий себя от обвинений в пристрастном отношении к какой-либо одной школе экономической мысли, высказал, тем не менее, предположение, что в недалеком будущем «еретики» могут оказаться «священниками»9, поскольку только они исследуют тот широкий круг проблем, который «конвенциональная» экономическая наука не может решить или сознательно обделяет своим вниманием.

Основные направления современной экономической науки. С внешней стороны современная экономическая наука представлена огромным «разнообразием» теорий. Но у большинства экономистов существует достаточно стойкое согласие, что все эти теории могут быть объединены в четыре основные экономические направления или парадигмы: неоклассическая теория, кейнсианская теория, институционализм (ещё раз подчеркну — не путать с «новым институционализмом»(!), поскольку он не представляет собой самостоятельного направления, а есть продолжение неоклассики) и марксизм. Все остальные теории как правило представляют собой либо ответвление названных четырех, либо их комбинацию.

Но необходимо иметь ввиду, что современные неоклассики отличаются от неоклассиков конца XIX в. — начала XX в. Взгляды современных кейнсианцев часто не соответствуют собственным взглядам Кейнса, взгляды множества современных марксистов часто не только не соответствуют, но категорически противоречат действительной экономической теории Маркса. Пожалуй, только о представителях современного институционализма, берущего начало в экономических идеях Т.Веблена и Дж.Коммонса, трудно сказать, что их взгляды расходятся с идеями отцов-основателей. Может быть, это связано с тем, что в институциональном направлении нет того единодушия представлений, которое все же присутствует в других научных школах, и до сих пор мало работ, посвященных тщательной и последовательной систематизации этого подхода, и оно пока еще не закрепилось в некоторой сумме общепризнанных догм. Попытки такого рода представляют работы Кларенса Эйреса, в особенности его книга «Индустриальное общество: его технологический базис и институциональная судьба», изданная в 1952 г., работа Марка Тула The Discretionary Economy 1979 года, название которой трудно компактно перевести на русский язык — «Экономика, находящаяся под осмысленным контролем общества и его структур», и ряд других работ. Но они не имеют широкой известности даже на Западе и практически неизвестны в России.

Во взаимоотношениях этих четырех направлений существует признаваемое большинством экономистов противостояние между неоклассической теорией, с одной стороны, и институционализмом, марксизмом и кейнсианством, лучше сказать — посткейнстанством, — с другой. В то же время это не значит, что противостояние между последними отсутствует.

Особые отношения сложились между неоклассикой и кейнсианством. Спор между ними 30-40-годов «разрешился» так называемым «неоклассическим синтезом», который современные последователи Кейнса называют «неоклассическим бедламом»10, поскольку в нем взгляды Кейнса стали представляться в качестве частного случая неоклассики, а многие его идеи были просто отброшены. Но неоклассическая теория так много поработала над приспособлением кейнсианства к неоклассическим подходам, а многие кейнсианцы так далеко отошли от Кейнса, что наличие противоположности между неоклассическими и кейнсианскими взглядами становится либо незаметным, либо скрывается сознательно. Вместе с тем оно все еще существует.

Рассмотрим фрагментарно основные подходы к анализу экономической реальности, которые содержатся в четырех основных направлениях современной экономической мысли, что позволит понять степень отражения в них проблем научно-технического прогресса.

Неоклассическое направление. Современная микро- и макроэкономика, именуемая мейнстримом или главным течением экономической мысли, своим теоретическим ядром имеет неоклассическую теорию. Не следует заблуждаться по поводу звания «главного течения». Это звание неоклассика носит в течение последних 25—30 лет. До этого времени позиция мейнстрима была прочно закреплена за кейнсианством. Следует также иметь в виду, что с самого своего возникновения в конце XIX в. неоклассика подвергается самой серьезной критике, большинство аргументов которой вполне актуально и сегодня. «Неоклассический миф» — это выражение, которое сегодня чаще и чаще высказывается в адрес этого течения. Оно подчеркивает малую реалистичность, крайнюю упрощенность действительного предмета анализа, жестко обусловленного принятыми предпосылками — ограниченности ресурсов, рациональности субъективного выбора, методологического индивидуализма, неизменности предпочтений и др. Рациональность выбора при этом понималась исключительно через максимизацию полезности и минимизацию затрат и всяческих «невыгод». Условность данных предпосылок признают все серьезные представители экономической науки, включая последователей самой неоклассики.

Все эти предпосылки, включая понятие экономического человека, в неоклассике понимаются как чисто априорные идеи, с помощью которых, однако, предполагается возможным доказывать объективные закономерности — отношения «того, что есть». Неоклассика никогда не обращалась сознательно к серьезной философии. Предел ее философского образования — некритически принятый позитивизм первой половины XX в. и некоторые идеи картезианства. Ей совершенно неведома или непонятна давняя идея, ведущая начало от Аристотеля и затем подхваченная и развитая Гегелем: «нет ничего в мышлении, чего не было бы в чувстве, в опыте» и «нет ничего в ощущении, чего бы не было в интеллекте». Понять и принять эту идею можно лишь в том случае, если мир воспринимается и изучается не созерцательно, а практически, деятельностно. Такой взгляд характерен для Гегеля, Маркса, а также американских прагматистов ( Ч.-С. Пирса, У. Джеймса, Д. Дьюи и их современных последователей).

Такая «априорная» предпосылка неоклассики, как ее «экономи­ческий человек», на самом деле — действительный человек, но рассматриваемый исключительно в условиях купли-продажи (обмена). Сама по себе эта ситуация не априорна, и в этом смысле неоклассика анализирует некоторую часть экономической реальности. Ошибка и ограниченность ее подхода происходит от того, что она переносит обстоятельства реального обмена и особенности поведения человека в процессе обмена на всю экономическую деятельность человека. Она придает поведению человека в процессе обмена характер единственной деятельности человека, или как змечает Р.М.Нуреев — «любая деятельность рассматривается как обмен».11 Тем самым рыночной обмен объявляется фактором, определяющим всю экономическую жизнь общества. В результате неоклассический анализ может называть себя «теорией рыночной экономики». Однако следует повторить, что в этой экономике нет ничего, кроме обмена, ничего, кроме купли и продажи. Одним из серьезнейших дефектов этой теории заключается в том, что в ней нет — и не может быть(!) — производства12, а «такая рыночная экономика» оказывается «экономикой без производства». Поэтому неоклассика сама по себе или в своей «ново-институциональной инкарнации» объявляет «науку» — «рынком идей», не задумываясь о происхождении, или «производстве научных идей»; «информацию» она сводит к «рынку сведений» о товарах, ценах, покупателях и продавцах (и всё!), не догадываясь и не задумываясь о «производстве информции» и ее существенно более широкой природе и внутренней связи с упорядоченными процессами вообще. Поэтому она легко сводит политическое устройство — к «политическому рынку»(?), а систему образования — к «рынку образовательных услуг»(???).

Неоклассическая теория свела предмет анализа исключительно к распределению ограниченных ресурсов посредством субъективного выбора благ в процессе обмена, основанного на максимизации полезности и минимизации расходов. С точки зрения «максимизирующего-минимизирующего» поведения, субъект «экономит». Поэтому только такая ситуация и такое поведение являются «экономическими» — с точки зрения английского экономиста Л.Роббинса, одного из самых авторитетных методологов неоклассики с 30-х годов до настоящего времени.

Оппозиция неоклассики к остальным направлениям экономической теории в первую очередь и обусловлена различным пониманием «экономики» и «экономического». Для подтверждения сказанного приведем мысль известного современного представителя неоклассики Дж. Уайсмана. В книге 1982 г. он пишет: «Сердцевина неоклассического объяснения экономического поведения есть отношения обмена, т.е. обмен между частными лицами к их взаимной выгоде»13.

Даже внутри неоклассики есть крупные ученые, выступающие против абстрактных предпосылок, оправдывающих использование отвлеченных математических моделей. Они требуют эмпирической проверки предпосылок и гипотез, принимаемых для построения математических моделей и получаемых из них выводов. «Математическую чрезмерность» отмечает известный французский экономист, лауреат Нобелевской премии Морис Алле, который в этой чрезмерности видит явление «математического шарлатанства»14. По этой же причине сегодня возникают сомнения, является ли экономическая теория действительно экономической наукой, не являетсяли она ветвью математики? А если «да», то что является ее предметом?

Еще в 60-е гг. Джон Гэлбрейт, известный американский экономист, подметил, что неоклассическая экономика, имея в себе известное действительно научное содержание, позволяющее понять некоторые сферы экономической жизни, постепенно приобрела, однако, специфическую социальную функцию — «быть ширмой, скрывающей власть крупнейших корпораций». Она признает экономическим только то, что непосредственно связано с субъективным «рациональным выбором», который осуществляет человек на рынке при покупке товара. Вся «рациональность» этого выбора означает, что человек стремится получить большую полезность и избежать неприятности и беспокойства. При этом данное понятие не имеет никакого отношения к рассудку и разуму, т.е. к тому значению, которое содержится в первоначальном смысле латинского слова «rationalis» — разумный. Однако, подобное понимание «рациональности» мало отличает человека от животного. Разумеется, человеку такая упрощенная рациональность также свойственна в определенных сферах его жизни, но человек в своей экономической деятельности следует не только принципу такого «рационального выбора», но также многим другим побудительным мотивам, связанным с процессом труда, процессами познания, научного исследования, образования, а также обычаями, культурой, т.е. многими другими социальными и материальными обстоятельствами, которые невозможно втиснуть в узкие рамки «неоклассической рациональности».

Кейнсианство. Это направление занимало положение «главного течения» экономической мысли на протяжении 30—70-х гг. XX в. Этот период иногда называют «кейнсианской революцией». Ее начало положил выход в 1936 г. книги Д.М. Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег». Практически сразу большая часть экономистов и политиков стала кейнсианцами.

Кейнс не отвергал идеи неоклассиков, но сразу же обратил внимание на то, что неоклассическая теория — это теория частного случая состояния экономики, настолько частного, что оно крайне редко случается в реальности. Он поставил своей задачей создание более широкой и более реалистичной «общей теории», в которой аргументировал необходимость активного участия государства в экономической жизни общества. Общество не может полагаться лишь на силы субъективного частного выбора в ситуации обмена. Политические рекомендации, сделанные такой «частной» экономической теорией, могут оказаться губительными для общества.

Кейнс разрабатывал свою теорию роли государства, не полагаясь на одни только абстрактные формально-логические рассуждения — он имел возможность оценивать и некоторый опыт. Перед ним уже были практические примеры государственной экономической политики — нового курса Франклина Рузвельта по выводу США из глубокой депрессии 1929—1933 кризисных годов, государственного планирования в Советском Союзе (к нему он относился с большим недоверием и осторожностью), активизации роли государства в экономике Германии (при подготовке к войне в начале века и в период выхода из кризиса 1929—1933 гг.).

Если неоклассика видела сердцевину экономической жизни в обмене, то Кейнс, не отвергая важности обмена, учитывал роль процесса производства и, более того, заявлял, что придерживается воззрений старой классической теории, по которой все, что создается в обществе, создается трудом. Поэтому в качестве единственного масштаба физических измерений всех экономических величин в экономике он брал трудовые единицы, а денежную оценку принимал в «единицах заработной платы». Все это сбли­жает взгляды Кейнса с представителями классической политичес­кой экономии Адама Смита (1723—1790) и Давида Рикардо (1772-1823).

Кейнсианство остается сегодня одним из важных современных направлений макроэкономической теории, а посткейнсианство представляет собой своего рода синтез, может быть пока еще очень несовершенный, идей классической политической экономии, кейнсианства и институционализма. Но есть известные резоны видеть экономическую науку будущего как «посткейнсианство + традиционный институционализм»15.

Институционализм. Институционализм — традиционный, или классический — зародился практически одновременно с возникновением неоклассики и сразу же заявил о своей оппозиции к ней. Традиционно институционализм связывают с именами экономистов Торстейна Веблена (1857—1929), Джона Коммонса (1862—1945), Кларенса Эйреса (1892—1972), философа Джона Дьюи (1859—1952).

В определенной степени институционализм возник как реакция на появление неоклассики и упрощение ею содержания экономической реальности. Институционализм рассматривал экономическую реальность как вполне материальную и социальную среду, в которой живет человек и общество. Кроме того, институционалисты учитывали и более широкое окружение экономической реальности — сферу культуры, с которой экономическая жизнь находится в постоянном взаимодействии. Культура же представляется у них как вся совокупность форм человеческой жизнедеятельности, обеспечивающая сохранение данной общности людей, передачу знания, навыков, опыта между людьми, а также воспроизводство, развитие и упрочение данного общества, переход его на более высокий уровень бытия.

Экономическая среда, в которой живет человек, изначально рассматривалась в нем как процесс изменения этой среды. И хотя об институционализме иногда говорят, что он наследник исторической школы Германии (второй половины XIX в.), это — не вся правда. Институционализм в значительной мере оказался наследником классической школы политической экономии.

Адам Смит исследовал природу и причины богатства народов. Институционализм наследовал этот интерес в период, наступивший после осуществления промышленной революции XVIIIXIX вв., в условиях утвердившегося в результате нее индустриального общества. Это означало коренное изменение общества, социальных групп, их образа жизни в ситуации непрерывных технологических революций. Институционалисты ставили технологию на передний план исследований, поскольку считали, что именно знание и технология — это то, что двигает общество вперед. Они стремились и стремятся выстроить непрерывную линию обстоятельств, объясняющих такое движение, используя понятия «кумулятивных изменений» и «кумулятивных причин». Институционализм акцентирует внимание на процессах, протекающих в обществе и изменяющих его, а не на состоянии, не на статике,что характерно для неоклассики и открыто ею утверждается.

Институт происходит от слова «институция» — «установление», «порядок», которым экономисты стали выражать привычные и стандартизированные формы действий или «поведения» людей.. Но «поведение» и «действие» — не одно и то же.16 «Поведение» — чисто внешняя форма «действий» человека. «Действие» же конкретно-, предметно- и целе- содержательно. «Всякое действие «пронизано» технологией», — говорят поэтому институционалисты-классики. Наиболее общее рабочее определение технологии у них: «Технология — это «комбинация орудий, навыков и знания («tools, skills and knowledge»). Их отношение к технологии можно иллюстрировать словами одного из наиболее авторитетных современных представителей этого направления — Уоррена Сэмюелса (W.Samuels): «Все институционалисты считают, что технология является главным фактором, влияющим на системную эволюцию и результаты экономической деятельности. Для последователей традиции Вебелена — Айрса (Ayres C.) технология больше, чем главная движущая цель, — это императив. Для них это основной двигатель (!- А.М.) экономического развития., источник ценности (!- А.М.), а также сердцевина процесса индустриализации. Для последователей традиции Коммонса технология в меньшей степени является императивом, но по-прежнему является главным фактором развития»17.

Институт также называют «привычкой», «обычаем», «образом жизни». Но в институционализме классическом это — безусловно важные в определенных отношениях, но все же частные, фрагментарные его определения. И они не так много стоят, если не рассматриваются как «оболочка» человеческих действий, необходимо обусловленная содержанием, инструментарием, целью этих действий. И она будет различна для человека, ориентирующегося на salesmanship(«умение продавать») или на workmanship («умение что-либо производить»). Противостояние этих ориентиров отмечал еще Т.Веблен, заметив что оно находит специфическое выражение в различии позиций «инженера» и «бизнесмена» в обществе. Они известны под названием «дихотомий Веблена».

Отличительной особенностью понимания столь разнообразно определяемого понятия «институт» является то, что институт есть «социальное образование», формирующееся из взаимодействий людей друг с другом(!), природой(!) и культурой(!). Все эти взаимодействия существенно значимы для научно-технологического развития, но остановлюсь на одном из них — на «взаимодействии людей с природой», получившем у теоретиков институционализма неожиданное, но, как кажется, продуктивное истолкование. Это «взаимодействие» известно в марксизме под чуть иным названием «отношения человека с природой» — либо непосредственно как «процесс труда», либо как собирательное и слишком общее понятие «производительные силы». Но если для Маркса применение последних понятий не означало исчезновения внимания к роли собственно природы в экономической деятельности человека (например в его трактовке технического прогресса, включая применение машин, как замены «сил человека силами природы») , то большинство марксистов в дальнейшем потеряли к природе всякий интерес, который возобновился частным и специфическим образом лишь с появлением так называемых «экологических проблем», в которых природа представлена пассивно, или даже «страдательно» и только как «среда обитания» человека.

Для институционалистов же отношения человека с природой заключают в себе позитивное начало, своеобразный «ресурс развития». Сошлюсь на два примера. Кларенс Эйрес, наиболее авторитетный представитель этого направления середины ХХ века, обсуждая проблему изобретений как необходимого звена технического развития, писал своему другу, что конечным источником всякого изобретения являются «мощь мозга и технологический потенциал вселенной» («brain power and technological potential of universe»). Мысль в общем-то могущая показаться простой, но заметить в природе и не терять из поля зрения ее технологический потенциал немалого стоит. Она хорошо коррелирует с идеями создателей и энтузиастов ТРИЗа (Теории Решения Изобретательских Задач), составляя более или менее осознанный и необходимый момент алгоритма действий изобретателя. Но в действительности очень непросто понять конкретные шаги «увеличения силы мозга» и расширения используемого человеком «пространства технологических возможностей природы», связанные с развитием науки, образования, технологии, информации, социальной организации общества. Определенные возможности понять эти непростые связи дает «вихревая модель» взаимосвязей природы и общества, предложенная Филипом Мировски на основе обобщения им идей Дюркгейма-Мосса и Мэри Дуглас18.

Другой пример — статья упоминавшегося выше американского институционалиста Томаса ДеГрегори под названием, вызывающим недоумение у современных экономистов-неоклассиков, — Resources are not, they become19(в прямолинейном, или дословном русском переводе означающее «Ресурсов нет, они «делаются», или «ими нечто становится» ). «Загадочное» название в компактной форме и,  — как говорил персонаж известной детской книжки Иа-Иа, — «с подковыркой», выражает довольно простую и очевидную для институционалистов мысль: ничто в природе не является ресурсом до тех пор, пока не возникнет технология, использующая данный элемент природы. Иными словами, технология обладает замечательным свойством превращать нересурсы в ресурсы. А это выводит технологию из ряда обычных ресурсов и ставит ее на особое место, придавая ей статус ресурса ресурсов, способного запускать «цепную реакцию» технологических нововведений. Между прочим, этим обстоятельством можно объяснить почему науку в некоторых случаях следует рассматривать в качестве теоретической технологии, а промышленность — в качестве экспериментальной науки. В практическом отношении важно то, что между новыми технологиями и финансовыми затратами, оказывается, нет никакого заведомого «правила пропорциональности», а во многих случаях технологическое обновление может происходить с незначительными добавочными расходами. Институционалисты благожелательно относятся к мысли своего коллеги Ф.Фостера — «Если есть эффективное технологичское решение, то финансовые ресурсы всегда найдутся».

Сравнение разных парадигм позволяет выявить их внутренние особенности, обычно остающиеся в тени вне такого сравнения. Так институционализм рассматривает поведение индивида как непрекращающуюся, непрерывную активность и последовательность действий, тогда как согласно неоклассическому подходу поведение индивида исчерпывается максимизацией полезности и минимизацией затрат в отдельных актах обмена. В них обмен всегда — точка соглашения покупателя и продавца в цене, по которой товар и деньги переходят из рук в руки. Иными словами, поведение индивида сводится к «выбору» покупателя или продавца в точке согласованной цены, а «обмен сворачивается в точку», как проницательно замечает один российский экономист. Поэтому институционализм как теория, исследующая реальные процессы (технологический, производственный, инновационный, познавательный, вообще — процессы изменения и развития и т.д.), противостоит неоклассической теории, которая исследует точечные равновесные состояния, что во взаимодействием с рядом других обстоятельств придает исследуемой ею (неоклассикой) реальности свойства абсолютной дискретности, и абсолютной статичности и неподвижности. Это упрощает экономику как предмет анализа, но делает ее крайне условной, теряющей признаки реальности, в связи с чем известный экономист Р.Коуз, признанный основоположник «новой институциональной экономики» и практически вполне принимающий теоретические предпосылки неоклассики, заметил, что неоклас­сика — не наука в обычно понимаемом смысле этого слова, а скорее некоторый набор методов анализа. Собственного же предмета исследования, по его мнению, она вообще не имеет. Эта мысль, по-видимому, все же — преувеличение, крайность, отражающая предельное ограничение неоклассикой экономики исключительно явлениями рыночного обмена. Иногда это ограничение характеризуется как утрата («исчезновение»20) экономикой «телесности», «материальности», «вещественности». Институционализм же, не отвергая реальности отношений обмена, всегда рассматривает экономику как существенно более широкую реальность, как органическое, системное, эволюционирующее целое, всегда представляющее определенную комбинацию социальных и материально-технологических структур.

Сегодня институционализму 100 лет, и это направление все более ширится и углубляется. Примечательно, что когда предста­вителю любого другого направления приходится решать какую-либо конкретную социально-экономическую проблему, связанную с необходимостью изменения существующего порядка, он неизбежно входит в область вопросов, исследуемых институционалистами. Да и вообще институционалистов среди экономистов значительно больше, чем тех, кто формально причислен к этому направлению. В трудах основоположников неоклассики — Маршалла, Д.Б. Кларка, а также в работах Кейнса, Шумпетера много институциональных моментов. И даже Леон Вальрас, яркий представитель неоклассики и создатель «теории общего равновесия», очень четко понимал, что методы математической интерпретации общего равновесия совершенно непригодны для описания, например, закономерностей движения отношений собственности или развития промышленности.

Марксизм. О марксизме сегодня на Западе и в нашей стране распространены самые невероятные представления. Под марксизмом следует понимать экономическую теорию Маркса, представленную в трех томах «Капитала» и «Теориях прибавочной стоимости». Несмотря на то, что многие части «Капитала» Марксом не были завершены и он сам об этом говорил, экономическая теория марксизма обладает очень большой систематичностью и последовательностью. Т. Веблен в начале века отмечал, что в области экономической науки нет более строго логически построенной теории, чем марксизм. В то же время Веблен критиковал марксизм за так называемый гедонизм, находя родство между Марксом и Бентамом. Эту критику Маркса современные институционалисты к сожалению повторяют и сегодня, что оказывается одним из ряда «невидимых препятствий», мешающих плодотворному сотрудничеству этих двух парадигм, во многих отношениях прекрасно дополняющих друг друга.

Как на Западе, так и в Советском Союзе и в современной России существует согласие в том, что марксизм представляет собой развитие и завершение классической политической экономии. Иногда на Западе Маркса рассматривают в более узком ключе — как продолжателя учения социалистов-утопистов или последователя Давида Рикардо. Данные представления явно искажают суть дела. Непосвященные не знают, что вовсе не Маркс открыл прибавочную стоимость и классовую борьбу; то, что в обществе существуют классы и идет их непрерывная борьба открыто не Марксом, а задолго до него — французскими историками; то, что прибыль представляет собой неоплаченный труд наемного рабочего, четко выразил Адам Смит. Этого же мнения последовательно придерживался Давид Рикардо. Маркс лишь придал этим открытиям более строгое и последовательное выра­жение.

Сам Маркс оценивал свои заслуги в экономической теории очень скромно. Он писал, что его действительные научные открытия связаны с двумя вещами — развитием идеи двойственного характера труда и рассмотрением прибавочной стоимости в ее собственном содержании как избытке труда — в отличие от прибыли, процента и ренты, которые выступают в качестве ее специфических форм и частных случаев. Эти два обстоятельства и предопределили тот строгий и последовательный характер изложения экономической теории марксизма, которым восторгался Веблен и многие другие.

Маркс отводил большую роль не столько непосредственно технологии (хотя Маркс видел в появлении «науки технологии» важный элемент движения и развития индустриального общества), скольку труду, его процессуальным характеристикам и его формам, необходимо обусловленным капиталистическим характером производства. В то же время труд (и в особенности процесс труда) имплицитно содержит в себе технологию как последовательность действий над исходным материалом, с тем чтобы он превратился в благо, необходимое человеку, в товар, поступающий на рынок.

Совершенно отчетливо Маркс сформулировал предмет своего исследования в «Капитале»: это — капиталистический способ производства и соответствующие ему отношения производства и обмена. При этом Маркс хорошо понимал, что сфера обмена и обращения представляет собой сферу «свободного» поведения человека — как он говорил, «сферу свободы, равенства, братства и Бентама». Что касается сферы производства, то она представлена у Маркса последовательными процессами, диктующими людям необходимые формы действия в процессе производства. Здесь нет места «свободе выбора». Для того, чтобы достичь свою цель, человек должен подчинить свои действия материальным и социальным свойствам процесса производства. Как утверждает американский институционалист Хейден (Hayden) «Осуществление технологии не содержит в себе никакой степени свободы». Подчеркнем это отличие: если сфера обращения в известном смысле является сферой субъективной свободы (существующей, правда, в размере кошелька) и случайности, то сфера производства объективирует экономические явления и процессы как необходимые, не зависящие от этой субъективности и случайности.

Здесь снова можно заметить близость или родство понимания и истолкования экономической реальности в марксизме и институционализме. «Вихревая модель» Ф.Мировски может быть весьма продуктивна в объяснении взаимоотношений субъективного и объективного, случайного и необходимого в экономической жизни. Она может существенно оживить известную формулу марксизма «способ производства — единство производительных сил и производственных отношений», которая приобрела у многих современных марксистов черты явного механицизма и некоторой статичности. Эти черты замечены были давно. Попыткой их преодоления было предложение известного советского экономиста А.И.Анчишкина в середине 80-х годов «рассматривать производительные силы как производственные отношения», вызвавшее тогда крайнее недоумение у многих. Кажется совершенно независимо и в несколько иной форме эта идея была высказана тогда же ленинградским экономистом И.К.Смирновым.

Дело в том, что среди марксистов сформировалась манера рассуждать о производительных силах исключительно в том абстратном контексте, который представлен в предисловии к «К критике политической экономии» К.Маркса, совершенно игнорируя то, каким образом исследование Марксом производительных сил осуществлено в «Капитале» — главном произведении, выражающем его экономическую теорию. Иногда такая манера становится основанием достаточно резкой критики в адрес Маркса за то, что он «ограничился» исследованием «отношений собственности» и не уделил должного внимания «анализу производительных сил», совершенно недостаточно использовал свой «метод восхождения от абстрактного к конкретному», поскольку в «исходном пункте» у него производительные силы «отсутствуют»21(?).

Непосредственно категория «производительные силы» крайне абстрактна, и в ней, как мог сказать бы сам Маркс, — «нет исторического и социального момента» (ср. критику Марксом определения машины как «сложного орудия» в 13-ой главе «Капитала» т.1). Это обнаруживается в том, что первым определением «производительных сил» оказывается, как правило, простое перечисление того, «что в них входит», или «может входить», являющееся абсолютно формальным и не имеющим никакого конкретного содержания, не говоря уж о его историчности или социальности. Предложение Анчишкина рассматривать «производительные как производственные отношения» и было направлено прежде всего на то, чтобы преодолеть эту абстрактность и еще, в особенности, — выйти из механицизма неудачной формулы «закона соответствия производительных сил и производственных отношений», в которой развитие способа производства представлено «двумя линиями» — «линией развития производственных отношений» и «линией движения производительных сил», между которыми «должно быть соответствие». Этот «принцип соответствия» остается абстрактным и загадочным до настоящего времени. Идея Анчишкина представляла собой, может быть незавершенную, попытку поставить в органическую причинную связь, в одну линию причин «производительные силы» и «производственные отношения» — хотя бы в начале лишь в виде методологического принципа «рассматривать производительные силы как производственные отношения». И это вполне соответствует методу восхождения от абстрактному к конкретному, реализованному Марксом в «Капитале». И идея «двойственности труда» играла здесь решающую роль.

Анализ Марксом производительных сил в «Капитале», вопреки бытующим представлениям, начинается с первой главы, где он дает простейшее определение производительным силам как «производительной силе труда» и перечисляет основные факторы, ее определяющие. По мере восхождения от абстрактного к конкретному в цепи причин решающих изменений в обществе роль «производительных сил» и «производственных отношений» может меняться местами. Так сама возможность производства прибавочной стоимости возможна лишь на основе достаточного высокого уровня «производительной силы труда», но реализуется эта возможность на основе купли-продажи рабочей силы. И эти причины — «возможности» и «действительности» неразрывно связаны, составляют «одну линию причин». Кооперация труда становится всеобщей формой капиталистического непосредственного способа производства (иногда говорят «технологичесого способа производства» капитализма) потому, что является следствием «производства абсолютной прибавочной стоимости», поскольку ее получение базируется не только на удлиннении рабочего дня, но и на увеличении числа одновременно занятых работников, что и составляет «кооперацию труда». Именно на таком пути можно понять, почему на определенной ступени анализа наука может рассматриваться как «непосредственная производительная сила», на другой как «всеощий труд», на третьей — как «функция капитала». «Производительные силы» и «производственные отношения», таким образом, составляют звенья одной линии причин, но линии не прямой, а «спирали». Метод восхождения от абстрактого к конкретному Маркса хорошо согласуется с «вихревой» или «спиральной» моделью Мировски и оба метода могут обогатить друг друга.

Общество и модели человека. Общепризнанно, что экономическая наука — это общественная наука, т.е. наука об обществе. В то же время общество немыслимо без людей. Следовательно, это наука об обществе и о человеке. Именно так, почти дословно, но с добавлением еще и богатства определяет предмет экономической науки Альфред Маршалл в «Принципах Экономикс».

Вместе с тем понимание общества и человека у Маршалла и в современной неоклассической теории, родоначальником которой он является, основательно различаются. Современный неоклассик может категорически заявить, что такой вещи, как общество, вообще не существует. Для него это — всего лишь простая сумма индивидов. Поэтому в понимании современной неоклассики экономическая наука может быть в лучшем случае наукой о «поведении индивидов».

Понятие «поведение» — одно из популярных, очень абстрактных и формальных понятий, используемых для характеристики человека в современной экономической мысли. Это касается не только мэйнстрима, которым является неоклассическое направление, но и институционализма, неоинституционализма, современного марксизма и кейнсианства. При этом современные марксисты и институционалисты в противоположность неоклассикам могут заявить, что не существует такой вещи, как человек или индивид — вне общества. Для них индивид есть то, чем его делает общество, т.е. традиции, обычаи, установления, материальные и социальные структуры, другими словами - институты.

Так или иначе экономическая наука имеет тесную связь с обществом и человеком, а также современными их трактовками. Если оставить в стороне чисто неоклассическое понимание общества лишь как «суммы индивидов», то в качестве общества в науке чаще всего понимается совокупность связей, взаимодействий или отношений между людьми, возникающих в процессе всех форм человеческой жизнедеятельности. Общество как общность людей возникает одновременно с отделением человека от животного мира, выделением в особую общественную форму органической жизни. Связанность человека с развитием общества нашла выражение в различного рода научных определениях и моделях человека. Одно из самых известных среди них — определение человека как «общественного животного».

Современные исследователи поведения животных обнаруживают в них целый ряд признаков, напоминающих «общность», «социальность» или «организацию». При этом они не могут не признать, что между формами «общественной» жизни животных и общественными формами человеческого бытия лежит огромная дистанция качественных различий. Эта дистанция определяется рядом обстоятельств, которые легли в основу устойчивых определений или моделей человека. Все эти модели имеют серьезное эмпирическое подтверждение и созданы на базе осмысления человеком своего положения в природе, в обществе, в отношении к животным и в отношении к себе подобным:

1. «Общественный человек». Человек в отличие от животного обладает сознанием, которое является продуктом совместной общественной жизни — когда человек, глядя в другого человека, начинает осознавать себя. Тем самым на почве коммуникативного взаимодействия между людьми возникает сознание, которое закрепляется и развивается в форме языка и членораздельной речи. Отсюда следует второе определение.

2. «Человек, создающий символы, язык». Вторым признаком, отделяющим человека от животного мира, является способность к созданию языка.

3. «Производящий человек». Одним из главных признаков человека в отличие от животных давно признана способность человека к изготовлению орудий труда. Такая модель человека названа Бергсоном «homo faber».

4. «Человек играющий». Большую роль в изучении человека, форм его поведения и образцов культуры имеет модель человека играющего — «homo luden». Она продиктована той важной ролью, которую занимает — как это ни странно на первый взгляд — игра во всех сферах общественной жизни человека, включая такую тонкую и сложную её область как творческая деятельность.

  1. Экономическая теория сформировала для своих аналитичеких целей модель «экономического человека», которая прошла длинный путь от образа более или менее реального «человека следующего своим интересам»» до человека, понимаемого просто как «суммы предпочтений» в современной неоклассике. Тем самым «человек экономический» сводится к «человеку-потребителю». «Человек потребляющий» есть обобщенный образ человека в односторонней и существенно идеологизированной характристике современного общества как «общества потребления». Такая модель человека в наибольшей степени соответствует неоклассической парадигме, для которой безразличен человек трудящийся и созидающий, но важен человек покупающий и потребляющий. В самом деле в современном мире люди вынуждены множество раз обращаться к рынку для приобретения благ и действуют на нем в достаточно близком соответствии с неоклассической теорией. Можно даже сказать, что основной заслугой неоклассической теории является то, что она обстоятельно описывает экономическую жизнь человека потребляющего, по сути, ставшего сегодня смыслом «экономического человека». Существует огромный набор стереотипов, закрепляющих такое определение человека в экономической теории. При этом в глубокую тень уходит человек и производящий, и мыслящий, и общественный, и творческий.

Труд, процесс труда, средства труда, технология. Труд представ­ляет собой процесс, подчиненный определенной цели, в котором он использует органы своего тела, предметы природы и их свойства, ставя все эти элементы в определенную последовательность, результатом которой и оказывается первоначально поставленная цель — производство какого-либо блага. Простые элементы процесса труда — это предмет труда (т.е. вещь, над которой осуществляются трудовые манипуляции) и средства труда (предметы, с помощью которых человек воздействует на предмет труда). В процессе труда следует также иметь в виду (используя характеристику Льюиса Мамфорда) «общую композицию труда», т.е. всю совокупность окружающих человека условий, в которых осуществляется труд.

Как последовательный и целенаправленный процесс труд есть (скрыто) технология, поскольку подразумевает последовательность определенных целесообразных операций. Труд также содер­жит в себе и управление всем процессом — в виде подчинения всех операций конечной цели. Кроме того, в труде легко и очевидно обнаруживается организованность — в форме строгого порядка действий для получения определенного результата. При нарушении этого порядка полученный результат, как правило, не будет соответствовать поставленной цели, хотя может послужить открытием новых свойств в предмете, средстве труда или способности человеческой руки. Будучи сам элементом природы, человек в своей трудовой деятельности может действовать так, как действует природа.

Развитие общества и экономики приводит к возникновению форм труда более сложной конфигурации, когда одновременно в одном технологическом процессе действует большое количество людей. В этом случае происходит определенное обособление некоторых функций совместного труда. Происходит выделение в качестве особого вида труда — управления и организации труда. При этом важно еще то, что в таком процессе формируется труд совокупного работника. Этот совокупный работник представлен действиями множества лиц, подчиненных одной конечной цели. В марксизме такой процесс труда называется кооперацией труда.

Труд является средством развития человеческих способностей и умений. Труд в наибольшей степени раскрывает новые свойства в природе вещей. Промышленность как экспериментальная наука — идея, с которой равным образом солидарны и марксисты, и институционалисты. Поэтому внимание экономистов всегда должно быть приковано к процессу труда и его изменениям. Здесь содержится глубокая основа роста знания, развития технологии и экономического прогресса.

По мнению Д. Дьюи, сейчас такое время, когда все внимание науки должно быть обращено на процессы. Это означает внима­ние к изменениям и развитию. Важнейший параметр труда и состоит в его процессуальности. Это не просто «труд», в котором легко потерять его «процессуальность», что обычно и происходит, а процесс труда. В этом смысле понятие труда приобретает особую значимость и актуальность. Все элементы трудового процесса — орудия, машины, оборудование, производ­ственная среда — следует рассматривать как условия повышения продуктивности труда, а не просто как изолированные и самодостаточные «факторы производства». Они способны ускорить про­цессы или «удлинить руки», увеличить «мощь мозга», расширить возможности человека, однако, взятые сами по себе, в отрыве от человека, эти факторы не обладают ни «процессуальностью», ни собственной производительностью. Именно трудовая деятельность приводит их в движение и они могут обрести свою действительную оценку.

А. Смит, с которого можно вести научно-экономическое летоисчисление, определял богатство через труд. Действительное богатство заключалось для него в массе труда, привлеченного к производству. И это представление о содержании и предмете экономической науки стало затем общим как для марксизма, так и для кейнсианства. В институционализме богатство больше всего сопряжено с наличием знаний и обладанием разнообразия технологий. Однако общее определение, хотя и не отличающееся достаточной конкретностью, может быть дано: предмет экономической науки — это способ воспроизводства человеческой жизни в определенных исторических условиях.

Такое определение имеет ряд недостатков. Во-первых, оно может легко быть сведено к чисто физиологическому воспроиз­водству человека как биологического существа, во-вторых, в нем можно увидеть исключительно потребление жизненных благ, необходимых для того, чтобы человеческая жизнь продолжалась. Оба эти взгляда игнорируют социальную сущность человека и деятельностный, трудовой характер жизни общества. Для того чтобы получить более реалистичное понимание предмета экономической науки, необходимо принять с некоторой модификацией определение Маркса, в соответствии с которым предметом экономической науки является «способ производства общественной жизни человека в определенных исторических условиях и соответствующие ему отношения производства и обмена». В этом определении человек принимается в качестве действующего субъекта, производящего субъекта, субъекта отношений между людьми в процессе постоянного изменения общественных условий жизни.

С точки зрения марксизма и институционализма, предмет экономики рассматривается как органический предмет и как целостность. Для институционализма подчеркивание целостности выразилось даже в специальном термине «холизм» (от англ. «whole» — целый). Марксисты оперируют понятием общества как органической системы. Последователь маршалловской «биологической экономики» Джеорджеску-Роуген рассматривает экономику как новую форму биологической жизни и связывает с ней как возможности энтропии (т.е. распада), так и перспективы развития в более сложную и совершенную форму (и преодоления за счет этого процессов энтропии).

Гегель определял метод как «душу предмета». В этом смысле метод представляет собой до известной степени сам предмет: это выражено Гегелем в утверждении, что между предметом и мето­дом существует тождество. Однако понимание этого тождества возможно лишь с позиции той диалектической логики, основы которой заложены Гегелем и которые вновь получили частичное развитие в характере рассуждений широкого круга философов и подходы представлены в философии амери­канского прагматизма и институционализма (Ч. Пирс, Д. Дьюи, Т.Веблен, М.Тул, Ф.Мировски).

Из положения тождества предмета и метода следует, что избранный метод исследования (и понимания) предмета заранее предопределяет, какие свойства будет иметь предмет. Так, например, среди философов давно известно, что преимущественно количественные методы, а также использование в них математического аппарата ведет к механистическому пониманию предмета, даже если предмет реально органичен или биологичен. Поэтому, с одной стороны, можно сказать, что каков предмет, таков должен быть и метод его исследования. С другой стороны, выбор метода оказывает существенное влияние на предмет исследования: поэтому верно и обратное — каков метод, таков будет и его предмет. Это обстоятельство подтверждается всей историей экономической науки, многочисленными спорами, взаимными нападками и разногласиями теоретических школ и конкретных ученых.

 

1 Мировая экономическая мысль сквозь призму веков в 5 томах. Том V, Часть 1, с.321.

2 Декарт Р. Сочинения в 2-х томах. М., Мысль, 1989, т.1, с.81.

3 Экономическая теория. Под редакцией Дж.Итуэлла, М.Милгейта, П.Ньюмена. М., 2004, с.ix и далее.

4 Панорама экономической мысли конца ХХ столетия. Редакторы: Д.Гринэуэй, М.Блини, И.Стюарт. С.-Пб. 2002, с.896.

5 THESIS, 1994, Том 2, Вып.4, с.11

6 «Аргументы и факты» № 19, 2006.

7 Philosophy and Technology. Ed. by C.Mitcham and A.Huning. 1986, p.3.

8 Ibid., p.10.

9 См.: Economic Journal, 1991, No. 101.

10 Leijonhufvud A., см.: Method and Appraisal in Economics, ed. S.J.Latsis, 1976, p.95.

11 НуреевР.М. Эволюция институциональной теории.//Постсоветский институционализм. Под ред.Р.М.Нуреева, В.В.Дементьева. Донецк, 2005, с. 19.

12 «Производственная функция», используемая в неоклассике, представляет собой чисто механистическое истолкование производства, которое является механистичным даже в простейших своих примерах.

13 Beyond Positive Economics. Ed. by J.Wiseman. L., 1982, p.14.

14 Алле М. Современная экономическая наука и факты. //THESIS, 1994.Том II, Вып. 4.

15 См.: Розмаинский И.В.Посткейнсианство + традиционный институционализм = целостная реалистичная экономическая теория XXI века. // Постсоветский институционализм. Донецк, 2005.

16 Близко с таким пониманием рассуждения В.Н.Тарасевича о необходимости различения «поведения» и «деятельности» //Псотсоветский институционализм. Донецк, 2005, с. 40-41.

17 Сэмюелс У.Дж. Институциональная экономическая теория.//Панорама экономической мысли конца ХХ столетия. Редакторы: Д.Гринэуэй, М.Блини, И.Стюарт. С-Пб., 2002, с.131.

18 Mirowski Ph. The philosophical basis of institutional economics // Journal of Economic Issues, 1987, Vol. 21, p. 1001-1038;

19 Journal of Economic Issues. 1987. Vol.21. P. 1241-1263

20 Amariglio J., and Ruccio D. Modern economics: the case of disappearing body? // Cambridge Journal of Economics, 2002, Vol. 26.

21 Пример такой критики представляет работа — Николаев А.Б. Теория трудовой стоимости и современность. М., 2002

Комментарии

Нет главного: «плодотворного начала, дебютной идеи» — по Бендеру.  Вот поговорили обо всём известном, и что дальше?  Совершенно очевидно из сказанного и без него, что ни один из подходов не решает накопившихся проблем. Необходимо совершенно новое решение, включающее все имеющиеся и будущие подходы, проблемы и вопросы. Такое решение должно иметь глобальный, общеисторический характер — иначе оно не будет всеобщим, всеобъемлющим.  Все сегодняшние теории ограничены проблемами капитализма — и только, и именно поэтому недостаточны и частичны. 

Но как раз поэтому (ограниченность капитализмом) никто не может  понять или заинтересоваться общеисторической «теорией прогресса»  (см на  адресе  viktorkkrasikov1.narod.ru  ).  Пусть это «эскиз на коленке», но это принципиально новый подход к проблеме, и уже поэтому заслуживает внимания.  

Но коммунисты (точнее, те кто так себя называет) теории боятся.  С чего бы это?   

Аватар пользователя В. Першин

Классическая политэкономия уже давно выяснила, что вся история общественного производства жизни людей, начиная с натурального хозяйства и кончая современной рыночной экономикой — это «цикл потребительной стоимости» (в Ваших терминах). Сохранится этот «цикл» и в будущем обществе по той простой причине, что у вкуса хлеба нет общественно-исторических форм. Поэтому выделять  »цикл потребительной стоимости», как отдельный исторический цикл, совершенно неправильно. Уже одно это ставит под серьезное сомнение Вашу «общеисторическую теорию прогресса».

Оборот продукта включает в себя все три его стороны: физическую, или натуральную, стоимостную (затраты труда) и потребительную (полезность). Они есть ВСЕГДА! потому как это неотъемлемые свойства продукта-товара. Но речь то не об этом! Просто разные типы воспроизводства и следовательно — разные рыночные системы и разные способы взаимодействия рынка с производством — используют только ОДИН из этих циклов продукта для регулирования и взаимодействия.  Неужели это так трудно понять?  Три «составные» цикла продукта идентичны в каждый момент, но не одинаковы в динамике и  по своим  свойствам. Зачем использовать все три, если достаточен один?  Если рабовладению достаточен самый простой — натуральный, ему не нужен рынок стоимости (да его и нет там). Феодализм долго и с трудом создает единое  стоимостное пространство (валюта, цены, инфраструктура и т.д.), но вскоре вынужден передать «бразды» капитализму. И тот после краткого периода «утробного рабовладения» и затем долгого «феодализма», когда используются ДЛЯ РЕГУЛИРОВАНИЯ производства  натуральный цикл и стоимостной, переходит в «свой» коронный цикл  потребительной стоимости. «Общество потребления» возникает только в середине века и только в передовых странах капитализма.  Подробнее — см в тексте.

Надеюсь, Вы поняли, что никто не оспаривает существования ВСЕХ циклов продукта всегда, хоть и в разных формах. Речь идет о использовании циклов в воспроизводстве, об их меняющейся РОЛИ. Это как три руля-штурвала на одном валу, но посаженных не жестко, а на ремнях. Вал можно крутить за любой из штурвалов, но точность регулирования будет разной.  (может, так понятней?).

Аватар пользователя В. Першин

Тогда вот еще ряд моментов, которые я »не понял»:

«Оборот продукта включает в себя все три его стороны: физическую, или натуральную, стоимостную (затраты труда) и потребительную (полезность). Они есть ВСЕГДА! потому как это неотъемлемые свойства продукта-товара». 

1. Не три, а две стороны, на что я уже обращал Ваше внимание раньше. Потому что совокупность полезных людям натуральных свойств продуктов делает последние потребительными стоимостями.

2. Стоимость и затраты труда не одно и то же. Стоимость — это свойство товара, а затраты труда — свойство трудящегося товаропроизводителя. Точно так же продукт и товар не одно и то же. Верно, что потребительные стоимости и затраты труда существуют всегда на протяжении всей истории общества. Однако товар и товарное производство — это формы исторически возникающие и преходящие.

3. Наконец, стоимость и форма ее проявления — меновая стоимость, тоже разные вещи. Еще никогда в истории стоимость не проявлялась в непосредственном виде, а только в меновой форме стоимости, которая исторически развивается в денежную форму. Следовательно, было бы правильнее полагать, что рабство, феодализм и капитализм — это исторический цикл не стоимости, а меновой стоимости. При первых двух меновая стоимость играет подчиненную роль, при последнем — господствующую. У Вас «цикл меновой стоимости» вообще отсутствует. Для Вас господство «цикла стоимости» — пройденный исторический этап, а, на мой взгляд, он еще не наступил. «Цикл стоимости» — это исторический период разумного и планомерного использования людьми стоимостного эквивалента рабочего времени — например, 1 рабочий час простого среднего труда = 36 рублям.

«Если рабовладению достаточен самый простой — натуральный, ему не нужен рынок стоимости (да его и нет там)». Если это так, то что означает работорговля как не рынок рабов?

«Общество потребления» - это не экономическая формация и не способ производства, а одно из проявлений общего кризиса и загнивания современного капиталистического общества. Здесь явно обнаруживается, что Вы «повелись» на эту поверхностную «мэйнстримовскую» категорию и просто подогнали под нее свой «цикл потребительной стоимости».

Таким образом, применяя Вашу терминологию, было бы правильно сказать так: первобытная община, рабство и феодализм — это цикл господства натурального хозяйства, простое и капиталистическое товарное производство — это цикл господства всех форм меновой стоимости, начиная с простой (бартерной) и кончая денежной формой, а грядущее социалистическое производство жизни людей — это цикл господства стоимости в ее непосредственной форме. Потребительная стоимость существует при всех этих и будущих исторических циклах. 

И последнее. Вы говорите только о производстве продуктов. А это лишь половина всего общественно-производственного организма. Получается, что про содержание и сущность второй его составляющей — о сфере производства самих людей, Вы совершенно забыли. А там, ведь, существуют свои существенные исторические «циклы». Например, в первобытной общине господствует натуральное хозяйство, но не в форме производства вещей, а в форме производства самих людей. Основной экономический закон такой общины весьма прост: чем больше членов общины, тем эффективнее и лучше. С распадом первобытных общин на первый план выступает «цикл» производства вещей, господствующий над «циклом» производства людей и в настоящее время.  Отсюда так называемое «общество потребления». Можете назвать его циклом общего кризиса современного капитализма, я не возражаю.

 

Аватар пользователя va

Ваши возражения и разъяснения, Владимир Федорович, Виктору К. в целом очень логичны и убедительны. Бессистемную совокупность представлений Виктора К., насколько это возможно в рамках употребляемых им понятий, Вы причесали и даже противопоставили возможную альтернативную интерпретацию. Особенно важно, что Вы обратили внимание на выпавшую из рассуждений Виктора К. вторую важнейшую (помимо, грубо говоря, вещного производства П) составляющую производства – производство человека π. И сегодня становится чрезвычайно актуальным понимание того, что социальная практика 20 и 21 веков показала необходимость дополнения теории, а именно проанализированной К.Марксом двучастной модели общественного производства П – с его подразделениями I (производство средств производства) и II (производство жизненных средств) двумя другими специфическими подразделениями производства III (производство симулякров по Бузгалину или средств удовлетворения тщеславия по Веблену) и IV (средств разрушения личности, уничтожения человека и среды его обитания).

Имея в виду потребление жизненных средств (продуктов природы и II подразделения общественного производства), Маркс и привел формулу: потребление и есть непосредственно производство человека. Продукцией четырехчастного производства помимо средств производства (которые до превращения труда в первую жизненную потребность человека еще не стали непосредственными жизненными средствами) являются действительные жизненные средства, мнимые жизненные средства и средства уничтожения человека (например, наркотики), выдаваемые их производителями за супер-пупер-элитарные жизненные средства. Потребление этого букета жизненных и «жизненных» средств есть уже не только непосредственно производство человека π+, но и его нуль-производство π0, и его антипроизводство π, то бишь уничтожение.

   

Кстати, задачей пропагандистов «общества потребления» является не столько обеспечение сбыта действительно нужных людям жизненных средств, сколько втюривание им абсолютно ненужного и даже вредного. Задачей трубадуров носителей общих интересов людей, коммунистических полюсов человечества и всех локальных обществ, очерченных национальными границами, показывать тупиковость парадигм «общества потребления», «эгоистического человека А.Смита», «дезодорированности денег», вести поиск реальных путей обеспечения занятости людей, которые высвобождаются благодаря позитивным изменениям в производительных силах – без вовлечения их в сферы III и IV подразделений общественного производства. Кстати, в этом абзаце и идущим за ним слайдом и содержится ответ на вопрос о том, что такое «наша сторона».

Спасибо за оценку доклада Кливера. Его текст я действительно почти не читал, и вообще с английским я скорее на вы, чем на ты. Но я этот доклад обнаружил на левых сайтах Запада в связи с Экосоциалистическим манифестом (англ., рус.), который я нашел толковым и содержательным, перекликающимся с парадигмами поляризации человеческого общества (классовой и неклассовой), веховенства общих интересов людей и человечества, социального полюса носителя общих интересов людей. И вдобавок корреспондирующимся и с концепцией деградации общественного производства, безудержного роста подразделений III и IV видов производства.  

В.Архангельский 

1  Прошу читать внимательнее. Три стороны продукта (в рыночной форме — товара) есть:

а) физическая форма продукта (натура);

б) затраты на производство (по Марксу — затраты труда, создающие трудовую стоимость);

в) полезность (потребительная стоимость — рыночная оценка ожидаемой полезности).

Вы же говорите только о последней стороне, которая есть одна и единая — полезность, только в разных проявлениях — натуральной и стоимостной.  Пункт а) не имеет к полезности никакого отношения, так как там продукт выступает только как «штука», только количественно.

2 Стоимость — общественно-необходимые затраты (ОТЗ) труда — с этим не станете спорить?  Если Вы не поняли и говорите о затратах конкретного труда — то так и называйте.  Но здесь речь не о конкретном производстве, и не надо всё валить в кучу.

3 Цитата: – » Наконец, стоимость и форма ее проявления — меновая стоимость, тоже разные вещи. Еще никогда в истории стоимость не проявлялась в непосредственном виде, а только в меновой форме стоимости, которая исторически развивается в денежную форму.»

  —–На уровне самой глубокой абстракции речь идет о сущностях, а не о формах. Хотите разобраться — пожалуйста, хотите мутить воду — без меня.  На данном уровне о цене (т.е. вашей дурацкой меновой стоимости) речи нет. Попробуйте разобраться в сущностях.

Ц.— «Следовательно, было бы правильнее полагать, что рабство, феодализм и капитализм — это исторический цикл не стоимости, а меновой стоимости.»

 —– Итого: все три формации Вы объединили в один цикл  «меновой стоимости», которой никогда не было. Маркс применил этот термин для анализа «ин витро», чисто условного натурального обмена. Которого не было даже у дикарей (у них был уже эквивалент денег типа раковин, скота и т.д.).  Ортодоксы марксизма — полные идиоты? или в процентах?

Ц — «а грядущее социалистическое производство жизни людей — это цикл господства стоимости в ее непосредственной форме.»

—— Это Вы так решили или все ортодоксы так развили Маркса?  Оглянитесь — трудовая стоимость уже отмирает! Об этом кукуют и ваши же сотоварищи типа здешних хозяев. А вы застряли в прошлом веке.

Ц —-«Потребительная стоимость существует при всех этих и будущих исторических циклах.»

——- Пора бы усвоить, что ПС — это рыночная форма полезности.  Полезность  всегда присутствует в продукте, но становится П-стоимостью только на рынке, когда продукт становится товаром.  Неужели это так сложно уразуметь?  Неужели не ясно, что стоимость — любая! — это категория рынка?  Дивная тупость…

—» И последнее. Вы говорите только о производстве продуктов. А это лишь половина всего общественно-производственного организма. Получается, что про содержание и сущность второй его составляющей — о сфере производства самих людей, Вы совершенно забыли.»

—– Вопрос: вправду не понимаете или опять демагогия?

Во-первых, «теория прогресса» начинается именно с этого: воспроизводства общесва в целом, что структурировано как цикл социально-биологического в-ва, Главный цикл всей системы. Теория формаций, о которой здесь речь, лишь подсистема, где основная структура — базовый цикл в-ва продукта, в котором и происходят главные стуктурные — формационные процессы.  И как мне быть, бедному: говорить сразу обо всем? Но Вы и по частям не понимаете.  

Ц — «Например, в первобытной общине господствует натуральное хозяйство, но не в форме производства вещей, а в форме производства самих людей.»

—— Это конечно частность, но показательная. Как люди ради «научности» (!) выпендриваются и засирают себе мозги.  А истина проста, как валенок: во все времена человек трудится, чтобы жить. Самому и детям. И дикари «производили продукт на потребление» (и сразу съедали), и сегодня люди «производят» детей. Чего выпендриваться то?

Ц —«С распадом первобытных общин на первый план выступает «цикл» производства вещей, господствующий над «циклом» производства людей и в настоящее время.  Отсюда так называемое «общество потребления». Можете назвать его циклом общего кризиса современного капитализма, я не возражаю.»

—– По Марксу (и моя теория на том же) классовое общество создается прибавочной стоимостью как условием, которое реализуется тенденцией накопления (главной среди прочих). Этим действительно маскируется истинная цель общественного в-ва. Но механизм формации — каждой — так устроен, что следование внешней цели (нажива) приводит к развитию общества и выполнению истинных, глубинных целей общественного в-ва. Другой вопрос, что каждая формация конечна и на стадии застоя-упадка механизм сбоит.  В теории всё это показано, но вы же — все — читать не умеете.

Аватар пользователя В. Першин

В который раз повторяю: полезность продукта делает его потребительной стоимостью, а не рынок и факт превращения продукта в товар. По Красикову выходит, что о вкусе того же хлеба, например, потребитель узнаёт, только придя в магазин. И этой глупостью он мечтает обогатить экономическую науку! Как, впрочем, и всеми остальнми глупостями того же рода, содержащимися во всех его записях и свидетельствующими о полном незнании им азов политэкономии.

Аватар пользователя va

Красиков не понимает (и похоже, что не поймет никогда вообще), что потребительная стоимость — это вообще никакая не стоимость; он убежден, напротив, что потребительная стоимость, например, туалетной бумаги заключается не в ее качествах, не в гигроскопичности этого предмета, не в его мягкости, а в том, сколько рублей готов отдать за нее потребитель на рынке. Вот такая у него политическая экономия. Он отождествляет потребительную стоимость продукта труда или природного продукта с ценой товара. И этот крендель из его мозгов неизвлекаем.

В.А.

Тогда вопрос — чем потребительная стоимость отличается от полезности, которая действительно натуральна? Зачем вводить новый термин на то же самое понятие? И почему П-стоимостью назвали нестоимостное понятие?  Может, это у Вас и вас всех засел дурацкий крендель в мозгах?  Оттого, что так заучили все марксисты, глупость или ошибка не перестают быть очевидной глупостью.

Когда покупатель идет на рынок за пальто, напр. Он идет за полезностью. Точнее, комплексом полезностей.  Однако он уже примерно знает, за какую сумму он может купить пальто. Это ещё не цена, но это ограничитель, верхняя граница цены за ожидаемую полезность.  И на рынке при выборе он будет сравнивать полезность и цену.  И выберет не вообще полезность, а именно для себя — ожидаемую  полезность, потому как в магазине висят потребительные свойства — они действительно объективны и материальны, но полезностью они станут только в эксплуатации. Которая всегда индивидуальна и случайна. Она может обернуться спасением жизни в мороз, а может провисеть в гардеробе до выброса.  Потому полезность в момент покупки всегда ожидаема и субъективна. И именно поэтому потребительная стоимость есть субъективная оценка полезности покупателем в момент сделки. В рублях! Потому что платит покупатель рублями не за чей то труд — видал он его в гробу — а за ожидаемую полезность для себя любимого.  

Признать это ортодоксу-марксисту невозможно, хоть он сам ходит кадый день в магазины.  Покупатель ВСЕГДА  приобретает полезность, (а не платит за труд, которого знать не знает) и платит за Потребительную СТОИМОСТЬ!     На вопросики то ответите?   Или встанете в академическую позу?

Аватар пользователя va

Ничем не отличается. Поэтому-то Першин и толкует Вам (причем совершенно напрасно, поскольку Вы абсолютно слепы и глухи) о двойке вместо Вашей, Виктор, троицы. Термин «потребительная стоимость» (use value; Gebrauchswert) есть антитеза, противоположность категории «стоимость» (cost; Cost, Wert), «меновая стоимость» товара. Товара как продкута труда, имеющего двойственный характер: количественный (абстрактный труд) и качественный (конкретный труд). Из-за не очень удачного перевода термина use value, Gebrauchswert на русский язык полтора столетия назад, только у господина Красикова возникло отождествление количественного показателя товара с качественным. Сотни тысяч, миллионы рабочих, разночинцев, всех русских, изучавших когда-либо «Капитал», сумели избежать отождествления качественной стороны с количественной. Именно поэтому и смешны Ваши претензии, господин Красиков, на «улучшение» экономической теории марксизма. Так что оставьте в покое непонимаемый Вами прочно укоренившийся смысл понятия потребительная стоимость и извольте в Ваших рассуждениях употреблять вместо него ценовой термин «мое субъективное мнение о количестве денег, которых мне не жалко отвалить на покупку выставленного на продажу товара». Понятно? Verstehen? Do you understand? 

Так что не нам с пьедестала спускаться надо, а Вам пора, наконец, слезть с горшка и стать чуть повзрослее и попонятливее. 

В.А.

Полезность и потребительная стоимость — одно и то же? Ничем не отличаются?  Тогда зачем этот термин?  Почему Першин утверждает, что «полезность порождает П-стоимость»? 

 Ц —«Термин «потребительная стоимость» (use value; Gebrauchswert) есть антитеза, противоположность категории «стоимость» (cost; Cost, Wert), «меновая стоимость» товара. Товара как продкута труда, имеющего двойственный характер: количественный (абстрактный труд) и качественный (конкретный труд).»

—– Очень научно, но бессмысленно. Рыночная оценка полезности не меняет её сущности.  Если быть точным, то  конкретный труд создает не полезность, а полезные потребительные качества продукта.   Полезностью они становятся только в эксплуатации.  Если называть «потребительной стоимостью»  эти потребительные свойства продукта, куда ни шло.  Покупатель приходит на рынок за этими потребительными свойствами как натуральными показателями, но платит то он деньги. Из каких соображений выбирается товар? Из потребностей и возможностей делается оценка товаров по принципу «цена-качество», где качество и есть потребительные свойства. Но не сами по себе, а в условиях конкретной эксплуатации, из ожидаемой полезности. Таким образом и происходит рыночная оценка товара, его натуральных потребительных свойств. Не самих по себе — зто невозможно сделать априори для всех покупателей — а именно через индивидуальную, субъективную оценку  будущей полезности. Получает рыночную оценку.  И только здесь ваша натуральная «П-стоимость» становится действительно стоимостью — в рублях или тугриках.

Заметим, что к труду этот процесс уже не имеет никакого отношения.  Это рыночное превращение натурально-качественной стороны товара  в стоимость. Оно необходимо и неизбежно, потому что рынок «работает» только со стоимостями настоящими, а не условно названными.  Полагаю, что Маркс так и назвал качественную сторону продукта «П-стоимостью» в понимании её дальнейшего превращения.  Да, в производстве она натуральна и выходит на рынок как натура, но затем неизбежно становится стоимостью, получает денежное выражение.  Иное невозможно.

Ц —«Ничем не отличается. Поэтому-то Першин и толкует Вам (причем совершенно напрасно, поскольку Вы абсолютно слепы и глухи) о двойке вместо Вашей, Виктор, троицы.»

Здесь Вы опять путаете божий дар.. Натуральный цикл не имеет никакого отношения к полезности и п-стоимости. Речь идет о физической сущности продукта как ШТУКИ! У Вас в руках батон хлеба — одна штука, и только. Если в цикле воспроизводства находится одновременно миллион батонов, если именно столько необходимо для поддержания нормального, устойчивого оборота, то задача рынка или планового органа заключается в поддержании этого количества. Это и есть цикл натурального регулирования. Так оно происходило в простом в-ве, и при социализме.

Почему рабовладение использовало для регулирования  натуральный цикл и что это такое? А просто — не было устойчивого рынка, не было стоимостного-ценового ориентира для производства.  Какая цена на продукт (сельского хозяйства как правило) будет через год?  И даже если такие ожидания были б, перестроить посевы и тип скота обошлось бы дороже эфемерной выгоды.  Вот почему производитель закладывал своё производство «в штуках». по своему плану. Даже если продавал продукт, а не потреблял полностью сам. В этом случае всё тем более очевидно. И далее, при продаже, он регулировал рынок, а не рынок — его, производителя. Регулировал просто — запасами. Есть цена-спрос — продаст, упала — придержит. Но регулирует тоже натурой — количеством предложения.

Про натуральное планирование Союза знаете лучше меня. Натуральные балансы составлялись в штуках (и др единицах!), а не в полезности.  

Может, теперь поймёте, горе-учёные?

 

Аватар пользователя va

Полезность и потребительная стоимость — одно и то же? Ничем не отличаются?  Тогда зачем этот термин?

Я Вам уже объяснял это. Бесполезно. Как об стенку горох. Поваренная соль в разных обстоятельствах называется по-разному. Один химик скажет: хлорид натрия, другой – хлористый натрий, третий натриевая соль соляной кислоты, а то и хлористого водорода. Также и простые люди в Киеве, Будапеште, Берлине, Париже, Бостоне  назовут эту соль кухонной, столовой, пищевой, обеденной, каменной и т.д. На фига люди придумали столько слов для обозначения одного и того же? Подумайте лучше над этим. Есть такое понятие как синонимы. А Вы знаете, как на русский язык переводится, например, физико-химический термин vapor pressure? Давление паров, давление упругости паров, давление упругости насыщающих паров, давление упругости насыщенных паров, упругость паров, упругость насыщенных паров, упругость насыщающих паров, и этот список абсолютно верных и точных переводов можно продолжать дальше. А англичане и американцы употребляют взамен всего этого русского разномастия терминов vapor pressure. Русские переводчики, не владеющеи предметом (физикой, химией, фазовым поведением жидкостей и твердых тел), пытаются перевести на английский каждое слово, и получается такая же хрень, как и у Вас. В итоге в английский термин vapor pressure втюриваются слова compressibility (сжимаемость), compressibility factor (коэффициент сжимаемости), elasticity (эластичность), saturating, saturated (насыщающий, насыщенный), причем иногда с утратой главного слова pressure. Американцы смотрят в переведенную книгу и видят фигу, точно такую же, какую Вы каждоразово показываете публике на форуме. 

Очень научно, но бессмысленно.

В том-то и дело, что абсолютно ненаучно (и Першин найдет в этом описании десяток неточностей), а примитивно просто, очень огрубленно, популярно, в расчете на Ваш уровень познаний. Вы не различаете понятия товара, его количества, его свойства стоимости (которую никто точно никогда не знает) и цены (которая всегда известна и пляшет вокруг стоимости), его свойства потребительная стоимость (один видит в многотомнике «Капитала» источник получения знаний об экономических секретах функционирования капиталистической фазы истории, а другой – неплохой гнет для засолки капусты.), источников стоимости и потребительной стоимости товара (двойственного характера труда, воплощенного в товаре).

Заметим, что к труду этот процесс уже не имеет никакого отношения.  Это рыночное превращение натурально-качественной стороны товара  в стоимость.

Очень даже имеет. И к труду, и к производству. Если цены товаров падают ниже издержек производителя, то последний в итоге разоряется и увольняет своих работников. В результате объем производства этого товара сокращается, цены возрастают до уровня не ниже издержек продолжающих работать производителей. При товарообмене происходит эквивалентный, во вполне определенной количественной пропорции обмен двух товаров (деньги тоже товар, чуточку специфический), а не оторванных от товаров свойств (они неотделимы!) стоимости или потребительной стоимости. Никакого превращения одной в другую при товарообмене не происходит. 

Если же Вы, горе луковое, не видите разъяснений по поводу Ваших полных невежества текстов, это Ваши проблемы. Изучайте русский язык, формальную логику. И прекращайте смешить людей своими глупостями. Для начала прочтите (и уясните!) хотя бы первые три главы первого тома «Капитала».       

В.Архангельский

Разговор на тему «а кто ты такой» оставим балагановым. Про соль — старым идиотам. А вот по сути — ни слова.

Ц — «При товарообмене происходит эквивалентный, во вполне определенной количественной пропорции обмен двух товаров (деньги тоже товар, чуточку специфический),»

—– Вот попытка ответа по сути. В огороде бузина… Откуда взялась пропорция?  По трудовой стоимости7 Так у  денег нет «трудовой стоимости» И зачем и откуда её знать покупателю? Он ведь не за стоимостью пришел, а за «полезными свойствами» (согласен называть их идиотской п-стоимостью), которые он, покупатель, превратит в полезность в процессе использования.  Так откуда пропорция, тов. ортодокс? 

Ц — «не оторванных от товаров свойств (они неотделимы!) стоимости или потребительной стоимости. Никакого превращения одной в другую при товарообмене не происходит. «

—– А вот здесь позвольте.. В момент купли товар уходит их сферы производства в сферу потребления. Со всеми свойствами. А что остается и возвращается в производственный оборот? Другая стоимость, разумеется. Но она обменена не на затраты труда, как уверяет Маркс, а на полезные свойства, оцененные рынком — то-есть на потребительную стоимость. Отметим, что ТОЛЬКО в этом случае «полезные свойства» призведенного продукта можно называть п-стоимостью (иначе — полный идиотизм, чего за Марксом незамечено). 

Итого: акт продажи продукта — это оценка будущей полезности продукта, то-есть определение его п-стоимости  — цены, и компенсация её продавцу деньгами как условной стоимостью.  Это всё — бытовая очевидность, что бы не пели отодоксы. Отметим, что в акте продажи происходит капитализация конкретного труда, а не абстрактного, потому как п-стоимость создается конкретным трудом.. А вот дальше интересно. 

Прежде всего из полученной стоимости компенсируются затраты на производство. Они всегда меньше п-стоимости, иначе нет смысла производить товар. Компенсация обязательна, так как затраты «сидели» в продукте и ушли с ним.  Размер компенсации определяется абстрактным трудом (ОНЗ + норма прибыли).    А что остается? Прибавочная стоимость, разумеется, потому что создана конкретным трудом.

Таким образом, возвращаясь к цитате — да, свойства продукта-товара неотделимы и — уходят с ним из базового цикла. Однако остается «тень» этих свойств — стоимость обоих видов. Причем п-стоимость всегда выше и оставляет в своей тени стоимость-затраты (трудовую стоимость). 

И главный спорный момент в том, что конкретно обменивается — труд или полезность — очевиден: только полезность! Затраты труда присутствуют при обмене только как нижний ограничитель, за который нельзя опустить цену. Но продается-покупается именно «полезность» (огрубляя процесс) и только полезность. 

Попробуйте ответить как ученый, а не базарная баба.

 

 

А ответ Маркса как ученого на все Ваши «заморочки» попробуйте (если сможете) найти во втором томе «Капитала» . Ибо все эти Ваши «купи-продай» в так называемых рыночных условиях реализуются на основе соответствующих концентраций, оборотов и метаморфоз капитала в различных его видах (и где деньги и не только деньги, играют свою соответствующую роль) — понятное дело для капиталистических условий обеспечения жизнедеятельности людей, в  том числе и нынешних россиян. А если пытаться, условно говоря - роль автомобиля в обеспечении жизнедеятельности людей определять лишь работой его карбюратора, то далеко на таком авто хрен уедешь. Однако.

Ц —«В который раз повторяю: полезность продукта делает его потребительной стоимостью, .»

А кто спорит с этим? Но — полезность не ПС. Вы же сами пишите — «делает», то-есть изменяет.  Это РАЗНЫЕ понятия. 

Ц — «…а не рынок и факт превращения продукта в товар.»

—– как раз именно рынок превращает полезность в ПС. Вне рынка нет стоимости, никакой, ни трудовой (затраты), ни потребительной (полезность).   Покупатель не может и не будет платить деньги за неизмеримую деньгами полезность. Нет, сначала он оценит эту полезность — сравнив со своими потребностями и возможностями — а потом полезет в кошелёк.  А вот без рынка, в своем натуральном хозяйстве, такая оценка не нужна, и потребляется что есть — имеющаяся полезность, без всякой приправы в виде ПС.

Ц —«По Красикову выходит, что о вкусе того же хлеба, например, потребитель узнаёт, только придя в магазин.»

 —-  Это откуда следует?  Нет. О вкусе конкретного купленного хлеба он узнает только дома, отрезав ломоть.  Ваша фраза глупа сама по себе. Прием демагогии: сказать глупость и приписать её оппоненту.  В этом вы все здесь мастера!    Так о чем вопрос?  Вкус хлеба — это полезность или ПС? Или Вы не знаете разницы? 

Боже, насколько же тупы ортодоксы… да и подлы..

Аватар пользователя В. Першин

В данном случае нет необходимости читать первые три главы первого тома «Капитала», потому что случай тяжелый. Азы, которые не понимает Виктор К. в отношении потребительной стоимости, предельно ясно изложены на первой его странице. Он может «зачитать ее до дыр» и это будет бесполезно. А все дело в том, что Виктор К. не в состоянии понять эти азы (анализ товара и его свойств) по той простой причине, что совершенно не владеет началами материалистической философии и диалектики, то есть азами методологии научного мышления и познания. Поэтому он  никогда не поймет, что потребительная стоимость хлеба и полезные свойства (полезность) хлеба относятся друг к другу, как форма и содержание. Попытка оторвать потребительную стоимость и полезность друг от друга и наделить каждую из них собственным бытием и содержанием (или сущностью) — совершенно бессмысленное занятие, что известно каждому более-менее начитанному в философии человеку. Именно этой бессмыслицей неустанно занимается Виктор К., да еще третирует политэкономию Маркса и хамит ее сторонниками. То, что люди на протяжении всей своей истории познают полезные свойства вещей (их содержание), а потом своим конкретным трудом придают им полезные для себя формы (потребительные стоимости) — это для Виктора К. напостижимо.

Аватар пользователя va

Вот видите, Першин объясняет Вам более научно, чем я, причем никаких возражений по поводу его интерпретации у меня нет. Лингвистические аналогии тут несколько иные. Например, русское бабьё и украинское жіноцтво врде бы и обозначают одно и то же, а имеют совершенно противоположный окрас. Уничижительный и возвышенный. Не знаю, существует ли в украинском языке слово-эквивалент русскому слову бабьё, а вот в русском эквивалента слову жіноцтво нет точно, вот и приходится переводить его словом женщины (жінки). А бывает, что в одном и том же языке имеется огромная гроздь слов, которые служат для обозначения множества оттенков состояния, аспектов одного и того же явления, рассматриваемого часто с разных точек зрения или в разных отношениях. Загляните в Толковый словарь Даля, и Вы увидите невообразимое богатство русского языка, ныне утрачиваемое и очень часто замещаемое какой-то шелухой (либерастия, дерьмократия и т.п.). Но зачем говорить о нюансах, года у Вас полный раскардаш в главном. Причем очень похоже на то, что Першин сгладил краски, назвав Ваш безнадежный случай всего лишь тяжелым. Впрочем, не отчаивайтесь, Вы тут на форуме не один такой. Только они копают под марксизм с других сторон, не понимая бессмысленности отрицания уже познанного, и не видя в аутентичном марксизме добротной и прочной основы для продолжения научного исследования развивающегося общества в новых для него условиях.

В.А.

Ц — «Только они копают под марксизм с других сторон, не понимая бессмысленности отрицания уже познанного, и не видя в аутентичном марксизме добротной и прочной основы для продолжения научного исследования»

—– Копать под замшелый марксизм нет нужды — он давно сдох. И вы здешние — ортодоксы — тому наглядное подтверждение.  Моя работа целиком основана на научном  марксизме и именно развивает его, опираясь на опыт истории и до, и после Маркса — прежде всего. Развитие теории формаций — разве не марксизм?  Регулирующие циклы разве не опираются на три свойства продукта-товара? Но вы, здешние динозавры,  боитесь отойти от буквы древнего марксизма как верующие от ветхого завета, уже явно ставшего детской сказкой.

Например, носитесь как дурни с писаной торбой — с меновой стоимостью.  Но и дитю изначально понятно, что прямого  обмена между производителями нет и никогда не было как явления. Даже у дикарей! Этот аналитический прием был тогда моден и Маркс его также использовал — для «чистоты анализа».  А именно — чтобы исключить из рассмотрения реальный рынок и оборот п-стоимости.  Чтобы выделить только производство и трудовую стоимость.  Для анализа — допустимо, но только как временная и искуственная мера. Что следует понимать и учитывать.  Но долдонить сейчас, да про реальную экономику, опираясь на «меновую стоимость» — могут только упертые начетники.  Удивительный кретинизм!

Аватар пользователя В. Першин

Красиков пишет: «…носитесь как дурни с писаной торбой — с меновой стоимостью. Но и дитю изначально понятно, что прямого обмена между производителями нет и никогда не было как явления. Даже у дикарей! Этот аналитический прием был тогда моден и Маркс его также использовал — для «чистоты анализа».

В лихие 90-е в России широко использовалась бартерная торговля (прямой обмен товарами), в массовом порядке зарплату рабочим выдавали в натуре -  изготовленной продукцией. Даже у дикарей такого не было, считает Красиков. Думать иначе стало модным во времена Маркса, он это «использовал» как «аналитический прием», а россияне, получается, хуже дикарей.

По Красикову только при обмене товара на товар меновая стоимость есть, а при обмене товара на деньги она отсутствует.

Если другого примера не нашлось, значит, я прав — только в полном развале экономики приходится идти на прямой обмен. Это не экономика, а бандитизм, что понятно хуже добрых дикарей.

Ц — «По Красикову только при обмене товара на товар меновая стоимость есть, а при обмене товара на деньги она отсутствует.»

По Марксу — тоже, представьте. Она уже ценой называется.

А что там с циклами и тремя сторонами продукта-товара?  Совсем залипло?

Ну как Маркс для «чистоты анализа» определял стоимость товара на рынке, он это отразил, например, в выводах уже в третьем томе «Капитала» — через раскрытие сути «на каких деревьях и как растут булки хлеба» при капиталистическом способе производства и как потом формируется их стоимость: «Две характерные черты с самого начала отличают капиталистический способ производства (в условиях которого сегодня россияне и не только они обеспечивают свою жизнедеятельность — моё уточнение). Во-первых, он производит свои продукты как товары. Не сам факт производства товаров отличает его от других способов производства, а то обстоятельство, что для его продуктов их бытие как товаров является господствующей и определяющей чертой. Это означает прежде всего то, что сам рабочий выступает лишь в качестве продавца товара, а потому в качестве свободного наемного рабочего, а следовательно, труд вообще выступает в качестве наемного труда. После всего того, что было выяснено нами до сих пор, излишне снова показывать, как отношение капитала к наемному труду определяет характер данного способа производства. Главные  агенты самого этого спосба производства, капиталист и наемный рабочий как таковые, сами являются лишь воплощениями, персонофикациями капитала и наемного труда. Это — определенные общественные характеры, которые накладывает на индивидумов общественный процесс производства, продукт этих определенных общественных производственных отношений. Характер 1) продукта как товара и 2)товара как продукта капитала, уже включает все отношения обращения, то есть определенный общественный процесс, который должны проделать продукты и в котором они принимают определенные общественные черты, в то же время он включает столь же определенные отношения агентов производства, которыми определяется использование их продукта с целью увеличения стоимости и его обратное превращение в жизненные средства или в средства производства. Но даже это оставляя в стороне, из указанных выше двух характерных особенностей продукта как товара или товара как капиталистически произведенного товара вытекает всё определение стоимости и регулирование стоимостью всего производства. В этой совершенно специфической форме стоимости труд имеет значение, с одной стороны, только как общественный труд; с другой стороны, распределение этого общественного труда и взаимное дополнение его продуктов труда, обмен веществ между продуктами этого труда, его подчинение общественному механизму и включение в этот последний — все это представлено случайными, взаимно уничтожающимися стремлениями отдельных капиталистических производителей.  Так как эти последние противостоят друг другу лишь как товаровладельцы, при чем каждый старается продать свой товар возможно дороже (и в регулировании самого производства действуют, как кажется, исключительно по своему произволу), то внутренний закон, противостоящий отдельным агентам, как слепой закон природы выступает здесь закон стоимости и прокладывает путь общественному равновесию производства среди его случайных колебаний. Далее, уже в товаре и в еще большей степени в товаре как продукте капитала, заключены овеществление общественных определений производства и субъективизация материальных основ производства, характеризующие весь капиталистический способ производства» (см. Гл. 51 в третьем томе «Капитала»). И если эти выводы считать «замшелым» марксизмом или «вчерашней» политэкономией   - ну тогда ой! 

Ему про Фому, а он про Ерёму… Сказать прямо: дурак и уши холодные — правда, но неприлично. Больной на головку — ещё хуже.  Прям не знаю…

А где Ваш Фома деньги берет, чтобы быть покупателем на рынке и формировать ту самую полезность товара? В тумбочке? Или все же вместе с Еремой делает чего то полезное для общества и за это получает соответствующие средства в виде его дохода? Вы бы уважаемый сначала свою головушку «просветили» (например, как следует вникнув суть того, чего Маркс отразил в той же Гл.51 «Отношения распределения и производственные отношения» в Т.3 «Капитала) - по поводу чего и как есть в процессах обеспечения жизнедеятельности людей в капиталистических условиях, а потом и на других «бочку катили». Однако.

Просто жаль Вас. В таком бреду и ужасе.. несёте ахинею — как бы научную!

Ц — «То, что люди на протяжении всей своей истории познают полезные свойства вещей (их содержание), а потом своим конкретным трудом придают им полезные для себя формы (потребительные стоимости) — это для Виктора К. напостижимо.

—– И верно — ахинея непостижима! Если перевести на пример с хлебом, то получается так: сначала Першин «познает полезные свойства» хлеба, сожрав его, а потом придает «полезную форму» тому, что вышло сзади. Это и есть потребительная стоимость.

Я в глубокой задумчивости…

Аватар пользователя В. Першин

Из хамской логики Красикова вытекает, что булки хлеба с самого начала растут в поле или на деревьях. Их срывают, продают и покупают, потом едят и тем самым открывают полезные свойства хлеба. По М. ЗадороновУ, так полагают многие дебилы в США. Оказывается, не только там. Есть и у нас свои, доморощенные, дебилы.

Так написали сами, так на что жаловаться. Ладно, брех на брёх, а где ответ по делу?

Аватар пользователя В. Першин

Только сейчас увидел один из ярких примеров того, как бравый хам Красиков превращает политэкономию в дерьмо. Цитата: «Если перевести на пример с хлебом, то получается так: сначала Першин «познает полезные свойства» хлеба, сожрав его, а потом придает «полезную форму» тому, что вышло сзади. Это и есть потребительная стоимость».

А вот чему учит политэкономия: открыть полезные свойства вещей — дело исторического развития. Каждый, если он не идиот, знает, что применительно к хлебу это было так. Сначала люди попробовали на вкус дикорастущие зерна пшеницы и определили для себя ее полезность, данную им самой природой. С этого момента пшеница стала для людей потребительной стоимостью. Затем они научились делать из пшеницы муку, выпекать хлеб, оладьи и т.д., то есть придавать пшеничным зернам  другие полезные формы, то есть производить другие потребительные стоимости. Когда первобытные общины стали производить муки больше, чем необходимо для удовлетворения собственных потребностей, они изобрели обмен пшеницы на другие излишние продукты других общин. Когда этот обмен стал регуляным и продукты стали специально производиться для обмена (продажи), их  полезность удвоилась — к потребительной полезности прибавилась полезность меновая. Отсюда и раздвоение товара на потребительную стоимость и меновую стоимость, которое происходит только в сфере товарно-денежного обмена, то есть на рынке. Раздвоение товара на потребительную стоимость и стоимость происходит только в сфере производства, ибо стоимость создается только в этой сфере.

В представлении Красикова стоимость создается не в сфере производства, а на рынке. В процессе акта купли-продажи категория «потребительная стоимость», состоящая из двух слов, делится на два слова: полезность и стоимость. В итоге получилось три категории. Это всего лишь жалкая пародия на теорию «предельной полезности». Отсюда «жалкая новизна» состоит в том, что у Красиковского «продукта-товара» не два свойства, а три стороны. Отсюда и его три исторических К-цикла, которые  ничего общего не имеют ни с циклами Кондратьева, ни с экономическими формациями Маркса.

Рассказал про первобытные общины! От чего знает!

Ц —«Когда этот обмен стал регуляным и продукты стали специально производиться для обмена (продажи), их  полезность удвоилась — к потребительной полезности прибавилась полезность меновая.»

——Вот как! Полезность удвоилась! Да, Першин — велик и могуч в политэкономии. 

Ц — «Отсюда и раздвоение товара на потребительную стоимость и меновую стоимость, которое происходит только в сфере товарно-денежного обмена, то есть на рынке. Раздвоение товара на потребительную стоимость и стоимость происходит только в сфере производства, ибо стоимость создается только в этой сфере.»

—–Бедный товар! два раза раздваивается, а полезность удваивается.  Повторим Гения: «яркий проимер превращения науки в дерьмо». Как в воду глядел..

Ц — «В представлении Красикова стоимость создается не в сфере производства, а на рынке. В процессе акта купли-продажи категория «потребительная стоимость», состоящая из двух слов, делится на два слова: полезность и стоимость.»

—–Не надоело, Першин?  Я вот Ваши цитаты привожу, а Вы несете отсебятину.  Сменили бы пластинку — несёте херню и приписываете её оппоненту. Привычка к парт собраниям? 

По поводу «потребительной стоимости». По этому (и другим) терминам споры давние и целая литература — уж Вам ли не знать. Маркс называл этим термином ТРИ разные сущности, меняя позицию по мере развития своей теории. (это не я придумал — так у марксистов).  Почему?  Такова была действующая терминология, и Маркс был вынужден говорить на ней, объясняя всякий раз её значение! И если на первой странице это чисто «полезные свойства», то потом толкование меняется.  Тоже и с меновой стоимостью.  Поэтому цепляться за букву неумно, надо видеть содержание термина.

Смотрю первый том. » Полезность вещи делает её потребительной стоимостью».  Понятно, откуда списали. Но не поняли ничего.  А всё просто, как арбуз: Маркс использует термины, которые уже были.  Он ограничен в терминологии. и это не его термины. Он всего лишь пытается вложить в них свой смысл.  Но получается диссонанс неизбежный.

Ц — «Потребительные стоимости товаров составляют предмет особой дисциплины — товароведения 5). Потребительная стоимость осуществляется лишь в пользовании или потреблении.»

—- Первая фраза говорит о том, что ПС — это полезные свойства товара, и ничего больше. Никакой «стоимостью» здесь не пахнет.  Вторая — что в производстве и до момента продажи эта ПС потенциальна и никак не проявляется. 

Ц —» Поэтому товарное тело, как, например, железо, пшеница, алмаз и т. п., само есть потребительная стоимость, или благо. Этот его характер не зависит от того, много или мало труда стоит человеку присвоение его потребительных свойств.

—– Благо! было бы лучшим названием этого свойства.  Таким образом, использование термина «ПС» Марксом вынуждено.  Здесь речь идет только о потенциальных свойствах, и станут ли они действительно стоимостью, неизвестно. Однако указано, что реализуется ПС только в потреблении, то-есть после акта продажи. Таким образом, превращение натуральной ПС в реальную стоимость не запрещено, но скорее заложено.

Остается неясным только начало: что же тогда «полезность»?  Может, всё-таки будущее использование?  И следовательно, полезности могут различаться, тогда как ПС объективна и неизменна?

Итого: использовать терминологию Маркса следует с оглядкой на её условность и «наследственный характер» от  тогдашней экономики.  Не будет ли удобнее  внести логически обоснованные коррективы?

Я считаю, что в трудах Маркса и Энгельса раскрывавется суть не только того, что »способ производства — единство производительных сил и производственных отношений», но и диалектика взаимного проникновения противоположностей в том, как Маркс определил производственные отношения — что это отношения в которые вступают люди в своем общественном жизненном процессе, в производстве своей общественной жизни. И как раз в диалектике в этом определении Маркса и формируется (как следствие) баланс или дисбаланс между уровнем развития производительных сил и производственных отношений (с соответствующими отношениями распределения) - а опыт развала СССР этому весомое подтверждение. И не зря Маркс указал в предисловии к первому изданию «Капитала», что если общество даже и напало на след естественного закона своего развития, оно не может перескочить через естественные фазы своего развития, ни отменить последние декретами. И на мой взгляд главные проблемы нынешней экономики (как науки) в отсутствии должного отражения вышеуказанной диалектики в процессах развития (или деградации) людей в рамках соответствующих их сообществ (государств).   

Аватар пользователя professor-v

а опыт развала СССР этому весомое подтверждение

Нельзя ли с этого места подробнее?  Подтверждение — чему?  Как по-вашему диалектика Маркса объясняет развал СССР? Только объясните толково и по существу, а то у Вас на все случаи жизни цитаты из Маркса заготовлены!

Ну наверное и стоит начинать с должного осознания сути того, что отражено в этих самых «цитатах» (а если по делу — в определениях и выводах) Маркса и Энгельса о диалектике процессов развития людей. Если конечно вести речь о марксизме, а не о том — как и чего сегодня некоторые пытаются «доработать и даже переработать» суть того, что отражено в трудах Маркса сотоварищи. По поводу развала СССР: а Вы считаете, что в нем »производство общественной жизни» (как это определил Маркс) было идеальным и как следствие — организация производственных отношений тоже? Так чего же тогда он »накрылся медным тазом»? Мы ведь уже обсуждали с Вами тот факт, что создание сильного государства с социалистическими признаками еще не означает должной организации в нем успешно развивающегося социалистического общества. И у Вас вроде как не нашлось должных контраргументов против такой диалектики в процессах развития СССР и его социального организма — советского народа.   

Аватар пользователя professor-v

Извините, Вы не ответили на мой конкретный вопрос. Ходите кругом да около, цитатами из Маркса прикрываетесь, а сами толком ничего не понимаете и объяснить не можете. Бесполезный разговор!

Глубоко понять исторические события в СССР, коренные причины его распада и перспективы развития постсоветской России невозможно только на основе теории Карла Маркса. Полторы сотни лет назад нельзя было предвидеть будущий ход мировой истории, её зигзаги и повороты. Не осуществился главный прогноз Маркса о неизбежной мировой революции и гибели капитализма как общественной формации. Капитализм выстоял и, во многом изменившись, живёт и развивается до сих пор. Исчез с исторической сцены революционный пролетариат — «могильщик» капитализма. Коренным образом изменились производственные отношения, не говоря уже о производительных силах. Не мог предвидеть Маркс и грандиозных последствий научно-технической революции, оказавшей огромное влияние на ход мировой истории.

Все основные аспекты мировой динамики, в том числе и в свете учения Маркса, рассматривает междисциплинарная общеэкономическая теория. В ней подробно проанализировано, что из марксистского наследия устарело, а что продолжает сохранять непреходящую научную ценность.  Вести предметный разговор на эту тему можно лишь с теми, кто даёт себе труд вникнуть в сущность новой теории. Это нелегко, требуется достаточно широкое и глубокое образование в области естествознания, математики и гуманитарных наук. Здесь, извините, не обойтись цитатничеством и пустопорожней болтовней.

Так это — законы диалектики штука суровая и эти законы действуют в процессах общественного бытия людей независимо от времени и пространства этого бытия. А диалектическая метода Маркса тот еще инструмент для понимания сути этого общественного бытия уже в конкретных параметрах времени и пространства — тем более если это бытие людей реализуется все в тех же капиталистических условиях (как нынче в России), которые и исследовал Маркс на основе своей диалектической методы и делал соответствующие выводы. Ну а если Вы так и не овладели этой диалектической методой для анализа того, что произошло перед, во время и после развала СССР (хотя я и указал Вам на диалектическую суть этого процесса) — то это уже Ваши личные проблемы. Я так считаю.  

Аватар пользователя professor-v

хотя я и указал Вам на диалектическую суть этого процесса

Вы большой мастер «указывать на диалектическую суть», но и только. А сами этой «сути» не знаете, не понимаете и не можете толком объяснить на примерах, с конкретным анализом социально-экономических процессов, протекающих на просторах бывшего СССР. Можете только сыпать цитатами, как истинный начётник. Я хотел получить от Вас разъяснение, а получил очередное высокомерное поучение. Извините за резкость. Больше не буду Вас беспокоить. Бесполезно.

Ну вообще то я в своем комменте обратил внимание на то, как автор обсуждаемой статьи попытался изложить суть марксизма (а не Вашей междисциплинарной экономической теории, которую Вы пытаетесь «продвигать» не только там где это можно и нужно делать, но и где этого делать не имеет смысла). И именно с позиций диалектической методы Маркса я указал на процессы развала СССР, суть анализа которых отражается в определении результатов действия законов диалектики при организации и реализации общественных отношений теми, кто входил до его развала в состав советского народа, по двум взаимосвязанным направлениям «Мы и природа» и «Мы внутри нас» (а в последнем «Я и Мы» и «Моё и Наше»). И то что организация общественных отношений в СССР по направлению «Мы внутри нас» не в полной мере отвечала (если можно так выразиться) социалистическим и коммунистическим »стандартам», отраженным в марксизме — то это и явилось главной причиной (наряду с другими), способствующей его развалу. Ну а если Вас не устраивает по каким то причинам та диалектическая метода, которую использовал Маркс при исследовании условий жизнедеятельности людей для его времени и на основе которой базируется марксистская политэкономия — то это не есть основанием считать эту методу устаревшей и непригодной для исследования уже нынешних условий общественного бытия людей и россиян в частности. Я так считаю.

О сути марксизма с ленинскими поправками.

Если социальный прогресс определяется всего лишь успешной революционизацией
общественного сознания, а насколько она будет успешной, определяется
результатом противоборства революционной и контрреволюционной пропаганды, чем
же в таком случае определяется наблюдаемая в истории развития человечества
неизбежность социального прогресса.

Неизбежность социального прогресса определяется неизбежностью победы (в конечном счете,
независимо от возможных частных поражений) революционной пропаганды за счет
того, что она в основном отражает истину: о факте эксплуатации, о ее
механизмах, о возможности построить производственные отношения, исключающие
существующие формы эксплуатации и т.д. А контрреволюционная пропаганда в
основном отражает ложные представления о действительности: об отсутствии
эксплуатации, о том, что дальнейшая демократизация ведет к хаосу, идеализирует
существующие производственные отношения и т.д.

Поэтому, даже просто общее развитие общественного сознания эксплуатируемых и
естественные (нецеленаправленные) формы распространения революционной
информации, в конечном счете, неизбежно приведет их к осознанию истины.

Хотя иногда при очень талантливой контрреволюционной пропаганде общественное
революционное сознание может переживать в своем развитии регрессивные моменты,
однако бесконечно долго дурачить народ невозможно.

Неизбежность прогрессивного развития общественного революционного сознания в частности
определяется неизбежностью прогрессивного развития общественного сознания в
целом.

То есть как неизбежно развитие (открытие и распространение) знаний о
действительности в целом, точно также неизбежно развитие (открытие и
распространение) знаний о путях уничтожения существующих в обществе форм
эксплуатации в частности.

Движущей силой социального прогресса является потребность людей в социальной
справедливости, и эта потребность, точно также как и все другие, может быть
удовлетворена только при полном осознании путей и способов ее удовлетворения по
воле имеющих эту потребность людей.

И вне их воли и сознания нет никакой силы, способной детерминировать направленную на
удовлетворение этой потребности деятельность, как отдельной личности, так и
различных их объединений.

Что касается формулы социального прогресса Маркса: развивающиеся производительные
силы общества, перерастая производственные отношения, сбрасывают их и рождают новые
– то она верна, но лишь с поправкой Ленина: «главной производительной силой
всего человечества является человек, трудящийся» (Ленин В.И.).

Главным моментом развития производительных сил человечества является развитие
общественного сознания в направлении осознания того, что базирующиеся на данной
форме собственности производственные отношения в своем развитии достигли
предела.

Нужны новые производственные отношения.

Нужна новая форма собственности.

Ну вообще то Маркс так определял переход к новой, более высокого уровня исторической формации общества: «Поскольку процесс труда есть лишь процесс между человеком и природой, — его простые элементы остаются одинаковыми для всех форм исторического развития. Но каждая определенная историческая форма этого процесса развивает далее материальные основания и общественные его формы. Достигнув известной ступени зрелости, данная историческая форма сбрасывается и освобождает место для более высокой формы. Наступление такого кризиса проявляется в расширении и углублении противоречий и противоположностей между отношениями распределения, — а следовательно, и определенной исторической формой соответствущих им отношений производства (а несколько ранее Маркс определяет, что производственные отношения — это отношения, в которые вступают люди в своем общественном жизненном процессе, в производстве своей общественной жизни)  - с одной стороны, и производительными силами, производительной способностью и развитием её факторов - с другой стороны. Тогда разражается конфликт между материальным развитием производства и его общественной формой» (см. Гл.51 в Т.3 «Капитала»). И это хорошо понимал Ленин, когда «запускал» (после гражданской войны в России) НЭП — «шаг назад» в его же определении, и одновременно культурную революцию - с целью развития в ней общества с социалистическими отношениями у его членов.

По текстам, Вы признаете истиной идеологию марксизма, с пролетарскими революциями и пропогандой (промывкой мозгов). Однако именно идеология давно и публично про..валилась по всему миру.  А вот от основы марксизма — материализма — Вы бежите как чёрт от ладана. «Сознание определяет бытие» — это установка идеалиста, а не материализма.

И в то же время пишите : нужна новая форма собственности и производственных отношений — а это чисто материалистические понятия, их не «строят» из головы, по идее.  Они возникают только из материальных интересов и потребностей производства, из законов воспроизводства. 

Уж как то одно: или марксизм, или идеализм.

«потребительная стоимость хлеба и полезные свойства (полезность) хлеба относятся друг к другу,
как форма и содержание» Першин.

Надо ж такое придумать. Сам Маркс до этого не додумался.

Першин, Вы достигли вершины демагогического искусства, Архангельскому до Вас далеко

А что остается делать то? Когда нет аргументов, то 10 приемов демагогии. Очень популярен балагановский — А кто ты такой?  Или, если говорим о Луне, то почему ничего нет о Солнце7.  В данном случае в ход пошла чистая ахинея. Но как научно!

Аватар пользователя В. Першин

В одной из записей я специально ограничился лишь российским примером бартерной торговли в период «лихих 90-х», будучи почти уверенным, что Красиков «поведется» и выдаст очередную порцию своего яркого идиотизма. Так и случилось. Только полный идиот может назвать бартерную торговлю «бандитизмом». В стабильные годы средняя доля этого «бандитизма» в мировой торговле колеблется в пределах 5-10% и резко возрастает во времена кризисов. Если по Красикову бартерная торговля — «бандитизм», то, очевидно, бартерные биржи, которых в мире несколько десятков, следует считать «бандитскими гнездами». Кроме этого, существует другой похожий вид «бандитизма» — клиринговая торговля реальными товарами, которая базируется на взаимозачете долговых требований и обязательств.

А вот еще один пример явного идиотизма. При обмене товара на деньги «никакой меновой стоимости нет, там цена», браво поправляет меня Красиков, да еще нагло утверждает, что это по Марксу. Навязчивому идиоту явно не известны многие «азы» политэкономии, в том числе и то, что меновая стоимость — это не просто два слова, а отношение двух товаров, выражающее прежде всего их качественное равенство: товар А = товару В. Что деньги — тоже товар, хотя и специфический. Что потребительная стоимость — тоже не просто два слова, а естественное отношение, то есть отношение между людьми и природой — как девственной, так и «второй природой», которую они сотворили и продолжают творить своим умом и своими руками, И что, наконец, стоимость ни при каких условиях, в том числе рыночных, не может «вылупиться» из потребительной стоимости так же, как прибыль и прибавочная стоимость из средств производства, земельная рента из земли, а банковский процент из здания банка.

Ц — «Только полный идиот может назвать бартерную торговлю «бандитизмом». В стабильные годы средняя доля этого «бандитизма» в мировой торговле колеблется в пределах 5-10% и резко возрастает во времена кризисов.»

—–  Бартер был вынужденной мерой в условиях развала экономики и бандитизма. Жившим и помнящим — понятно. А вот про бартер в мировой торговле в таком размере — не знаю.  Но даже если — это не основа мировой экономики. И ничего не доказывает.

Ц — «клиринговая торговля реальными товарами, которая базируется на взаимозачете долговых требований и обязательств.»

—– А это при чем? До кучи?

Ц — «Что потребительная стоимость — тоже не просто два слова, а естественное отношение, то есть отношение между людьми и природой — как девственной, так и «второй природой», которую они сотворили и продолжают творить своим умом и своими руками,»

—– Простите, но это неприлично. Ну ладно, когда человек «девственную природу» — того, «естественно сношает», но вот потом и с той, что они сотворили — это дело подсудное!

Ц — «И что, наконец, стоимость ни при каких условиях, в том числе рыночных, не может «вылупиться» из потребительной стоимости»

Видать, в магАзин не ходите. Как только вынули из кармана денежку и отдали продавцу — так из ПС и вылупилась реальная стоимость — в рублях. И эта стоимость пошла в производство обратно, в базовый цикл, а ПС (полезные свойства продукта) уходит в потребление вместе с продуктом. Деньги покупателя плачены не за «трудовую стоимость» (затраты на производство), а именно за полезные свойства!  А вот как их использует продавец-производитель — другой вопрос, уже не рынка, а производства.

Ц — «И что, наконец, стоимость ни при каких условиях, в том числе рыночных, не может «вылупиться» из потребительной стоимости так же, как прибыль и прибавочная стоимость из средств производства, земельная рента из земли, а банковский процент из здания банка.»

—– Однако именно так и происходит. Средства производства приносят сегодня главную часть прибыли, земельную ренту1 приносит плодородие земли, а банковский процент устанавливает, платит и получает Банк! Для Вас это удивительно? 

Беда ортодоксов в том, что они смотрят в книгу, а жизни не видят. Условности и неточности древней политэкономии (не самого марксизма!) им загораживают реальную экономику, давно выросшую не только из «древней науки-экономики», но и из того уровня производства.  Да и марксизма то они толком не понимают…

В одном мы едины — продолжать «беседу» нет смысла. Я безнадежен для Вас, а Вы — для меня. 

А отвечать на вопрос: где будущие покупатели (и в большинстве своем не те, кто владеет теми или иными активами капитала), перед тем как идти в магазин, где денежки берут и потом исходя из их суммы и покупают те или иные товары для своей жизни - бум, или замнем для ясности? И прав Першин — ибо сами по себе средства производства, земля и здание банка ничего не «рожают», а делают это те соответствующие общественные отношения и действия людей на их основе,  в результате которых и получается прибавочная стоимость и прибыль, рента и банковская маржа. Такая простая истина от Першина — А Вы мимо неё «пролетили как лист фанеры по ветру». Однако.