Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

Экономическая теория и хозяйственная реальность

Экономическая теория и хозяйственная реальность

(от Гераклита — до «критического реализма»Тони Лоусона)

Московский А.И.

Тема, вынесенная в название нашего семинара, представляется мне исключительно актуальной, хотя она выглядит несколько экзотично и старомодно и может казаться вовсе несвоевременной и даже абсолютно «несовременной» на фоне всей массы публикаций по экономическим проблемам сегодня вообще, а в России в особенности. Тема актуальна уже потому, что хотя бы просто намечает определенный путь возврата к самой себе российской экономической мысли, заблудившейся в дебрях «свободы безграничного плюрализма», на поверку оказавшейся бесконечной «свободой» субъективности и случайности, бесконечной фрагментацией мысли.

Для себя я сделаю поправку в формулировке темы обсуждения и буду иметь в виду не «хозяйственную реальность», а «экономическую реальность», поскольку для меня, как и для многих моих коллег, слово «хозяйство» и производные от него содержат заведомо некоторую неопределенность, некоторую «метафизическую» — в старом смысле этого слова — содержательность, или «трансдендентность», которая не имеет непосредственной данности в опыте, содержит в себе много неконкретного, а потому не может быть выражена в рациональной форме. В таком качестве это слово излишне мистифицирует то, что представляется вполне, или достаточно определенным и ясным для большинства людей. При этом я не отвергаю в принципе возможность вполне рационального истолкования этого слова, как это имело место, например, в трудах Туган-Барановского.

Есть еще одна причина, по которой я избегаю употребления слова «хозяйство» и заменяю его словом «экономика»: оно имеет, по-моему, «слишком русский или российский смысл», делающий понятие «хозяйство» предметно-содержательно более широким, чем собственно «экономика». Поэтому возникают трудности, когда полезно было бы обратиться к опыту современной экономической мысли Запада, но это, оказывается, непросто сделать, поскольку русское слово «хозяйство» по своему содержанию не совпадает с формально соответствующим ему в английском языке словом «economy», а тем более с «house-keeping».

Следует обратить внимание на то, что проблема взаимотношения «экономической теории» и «экономической реальности» совсем не экзотична для современной западной экономической мысли, а «совсем даже наоборот». Правда, не для «ковенциальной» экономической теории, известной более под названием «мейнстрима», и которая фундаменталистски нетерпима ко всякому инакомыслию, а для «heterodox» или «еретической» экономической теории, или для тех представителей экономической мысли, которые всерьез признают научную значимость не только неоклассического мейнстрима, но и основных его современных оппонентов — пост-кейнсианцев, институционалистов-классиков, марксистов, феминистов. Так, например, в журнале «Journal of Economic Methodology», который подчеркивает свою неангажированность какой-либо одной теоретической школой, эта тема присутствует уже лет десять под разными названиями — от проблемы «математического формализма» в экономической науке, его истоках, смысле и ценности, его отношении к экономической реальности до непосредственного обсуждения проблем, поставленных в книге Тони Лоусона «Экономикс и реальность» 1997(Tony Lawson — Economics and Reality), содержание которой во многом буквально совпадает с темой нашего семинара. Проблема соотношения «теории» и «реальности» в самых различных контекстах регулярно находит выражение в американском журнале — Journal of Economic Issues, который издается «Американской ассоциацией по эволюционной экономике» с 60-х годов ХХ века. В «просторечии» этот журнал иногда называют «журналом американских институционалистов». Тем же примечателен английский журнал Cambridge Journal of Economics. Я выделяю эти издания потому, что их тематика определенно экономическая, а проблемы, в них обсуждаемые, иногда полностью совпадают, с теми, которые дискутируются в нашем экономическо-философском собрании, но с одним важным отличием. Философско-методологический уровень обсуждения проблем экономической теории в этих журналах сегодня часто намного выше и конкретней нашего сегодняшнего и сравним разве что с уровнем знаменитых в 60-70-е годы методологических семинаров Н.А.Цаголова, которые благодаря Цаголову и его соратникам фактически обретали статус серьезных научно-теоретических конференций. Правда, возьму на себя смелость утверждать, что самые интересные, смелые и продвинутые постановки вопросов сегодня в этих журналах, например, такие, как — «как можно согласовать закрытость теории и открытость экономики», или «является экономическая теория ветвью математики или теорией экономики с падающей отдачей факторов» — даже близко не стоят с тем мощным и плодотворным принципом системно-диалектического подхода, который был характерен для «Цаголовской школы» 50-80-х годов.

Обсуждаемая проблема имеет множество ипостасей — «предмет и метод», «теория и практика», «теория и факты», «экономика и политика», «абстрактное и конкретное», «субъективное» и «объективное» и пр., по отношению к которым, кажется, более или менее уместен вопрос «кто кого?», чем по отношению к «экономической теории и хозяйственной реальности». Но я думаю, что сам этот вопрос, мягко говоря, некорректен, поскольку своей прямолинейностью настраивает и мышление на линейный лад, что уводит мысль от существа дела. Однако, в нем (в вопросе «кто кого?») есть все же и позитивный заряд, заставляющий более пристально всматриваться в собственное содержание «теории», с одной стороны, и «реальности» — с другой, и на этом основании формировать более отчетливое понимание того, как они конкретно связаны.

Одно из самых древних представлений взаимоотношений между ними выражает, по-моему, мысль, приписываемая Гераклиту: «Мышление — великое благо, и мудрость состоит в том, чтобы говорить истинное, и угадывая природу, поступать с ней сообразно». Эта замечательная мысль двухтысячилетней давности соединяет в одно целое «мышление», «речь» («говорить истинное»), «истину», «природу» и «практику» («поступать сообразно с природой»), которые философией постмодерна — и экономической теорией (прежде всего — неоклассикой! и «новым институционализмом»!) — разорваны на считающиеся самодостаточными отдельности. Современное мышление экономистов как правило стремится истолковывать эти феномены именно с позиции этой их непосредственной и абсолютной самодостаточности. Постмодерн объявляет «частностность» вообще принципом «современного мышления», который на самом деле разрушает мышление, и создает угрозу, по выражению М.Мамардашвили, «антропологической катастрофы». А современный и весьма авторитетный экономист утверждает, что так или иначе приходится «делать выбор» (!- точь-в-точь как это делает покупатель, выбирая один товар, но при данных бюджетных ограничениях вынужденый отказаться от другого) между «истиной и строгостью»1 или между «строгостью» и «реалистичностью»2. Иными словами, если выбираешь «истину», то распрощайся со «строгостью»(?-!). Ну а если ты предпочитаешь «строгость», то навсегда прощай, «реалистичность»(?-!). Но это еще не все. Два варианта выбора, при допущении свойства аддитивности данных феноменов, что часто делают неоклассики, дают третий вариант — «неизбежность» выбора между «истиной» и «реалистичностью». На фоне этих «проникновений» Гераклит выглядит дремучей фигурой.

Ближайшим основанием противопоставления «истины» и «строгости», «строгости» и «реалистичности» является «экономический подход», исповедуемый мейнстримом, неоклассикой. Если российский экономист понимал и понимает до сих пор, что «экономический подход» это просто принцип, предлагающий искать причины событий общественной жизни в экономических обстоятельствах, то сегодня он глубоко заблуждается. Понятие «экономический подход» давно и кажется бесповоротно приватизировано неоклассикой и ее «вторым Я» — «новым институционализмом». Гэри Беккер, Нобелевский лауреат, был одним из первых, кто еще в 70-е годы дал яркое и энергичное определение «экономическому подходу»: «Соединенные вместе предпосылки максимизирующего поведения, рыночного равновесия и неизменности предпочтений, применяемые безжалостно и непреклонно, образуют сердцевину экономического подхода». («The combined assumptions of maximizing behavior, market equilibrium, and stable preferences, used relentlessly and unflinchingly, form the heart of the economic approach» (курсив мой — А.М.)).3 Именно такой смысл «экономического подхода» сначала может быть вкрадчиво, а затем достаточно агрессивно распространился из западной литературы в российские научные публикации. К каким результатам приводит этот подход самого Беккера можно судить по его рассуждению о поведении преступника: «Экономический подход исходит из посылки, что преступная деятельность — такая же профессия, которой люди посвящают полное или неполное рабочее время, как и столярное дело, инженерия или преподавание. Люди решают стать преступниками по тем же соображениям, по каким другие становятся столярами или учителями…»4. В своей Нобелевской лекции Беккер объясняет как он «дошел до мысли до такой»: однажды он торопился на важную встречу, но не мог найти места для парковки своей машины и стал рассуждать о выгодах и убытках между угрозой штрафа за оставленную в неположенном месте машину или потерей выгод от срыва важной встречи. Вот тут-то его и осенило! Беккер очевидно почувствовал себя Ньютоном, на которого упало яблоко. Самое замечательное в этой истории то, что это его озарение стало началом целого направления исследований «нового институционализма» — «Экономики преступности» (Economics of Criminal), составляя и часть курса «новой институциональной экономической теории» на экономическом факультете МГУ. Кажется именно такое истолкование преступности подвигнуло членов российского правительства и депутатов Госдумы к обоснованиею решения о повышении окладов чиновников как средству борьбы со вхзяточничеством.

Этот подход, если не в своем изначальном, «чистопородном» качестве, то в производных от него «схемах мышления», восприняли сегодня даже многие из тех экономистов, кто формально, или внешне, выступает как оппонент неоклассике. Разрыв органически связанных в действительности феноменов (теория и реальность, предмет и метод и т.д.) для них оказывается так же типичен, как и для мейнстрима. Они могут вполне принимать за очевидность «максимизирующее поведение» на том банальном основании, что человек всегда хочет «как лучше», игнорируя то, что «лучше» и «максимально» совпадают лишь в особых ситуациях. Но при этом они могут решительно возражать против «методологического индивидуализма», не замечая того, что в «схемах неоклассического мышления» максимизация и индивидуализм бескомпромиссно слитны, поскольку «максимизирующее поведение» означает не что иное, как «индивидуальный выбор, ориентированный на максимизацию полезности».

Такая же толерантность может быть проявлена и в отношении второй предпосылки Беккера — «рыночного равновесия». Это — остающаяся до сих пор так называемая «сильная» предпосылка, в отличие от «максимизирующей рациональности», потесненной сегодня «достаточной, или ограниченной, рациональностью». Правда, последняя создала более широкие возможности интервенции «экономического подхода». Предположение «рыночного равновесия» по существу абсолютизирует условия рынка как единственного пространства человеческого бытия, в какой бы сфере жизни современного общества и какой бы деятельностью в действительности человек ни занимался — в сфере торговли, производства, науки, государственной политики, образования, здравоохранения и в любой другой. «Экономический подход» все эти формы или сферы деятельности категорически (relentlesly and unflinchingly) определяет как рынок и только рынок., а поведение человека рассматривается как определяемое исключительно свойствами рынка.

Что касается торговли, то здесь поведение человека более или менее соответсвует (хотя не во всем даже здесь!) такому истолкованию. Если же брать сферу производства, пусть даже в варианте индивидуальной деятельности, то здесь просто невозможно понять действительные действия (а потому и поведение!) человека как определяемые условиями только рынка и свободой индивидуального выбора — здесь неумолимо фактором, жестко и необходимо определяющим поведение человека, становятся технологические параметры данной производственной деятельности. Еще менее оснований апеллировать к рынку как детерминанту поведния людей имеет ситуация, когда производство ведется в крупном масштабе, в котором действия отдельных индивидов представляют звенья производственного механизма в целом — здесь нет места ни свободному индивидуальному выбору, ни максимизации индивидуальной полезности. Единственный вариант для последней в условиях совместной работы большого числа людей находит не столько собственно неоклассика, сколько «новый институционализм», это — так называемая «склонность каждого индивида к оппортунистическому поведению». «Оппортунизм» оказывается единственной характеристикой индивдуального поведения в условиях «коллективного действия». Правда, тогда становится совершенно непонятно как могут эффективно функционировать такие системы, как крупные производственные корпорации. Рассмотрение производственной деятельности людей в терминах указанного «экономического подхода» представляет решительный отказ неоклассического мейнстрима видеть реальность производственного процесса.

«Экономический подход» дает якобы «научные» основания рассматривать науку как рынок — «рынок научных идей», деятельность учреждений здравоохранения как «рынок медицинских услуг», образование как «рынок образовательных услуг», деятельность государства и других политических структур как «политический рынок», полностью абстрагируясь от технологических параметров этих структур. И подобные «теоретические» манипуляции становятся сегодня в России основанием реформирования учреждений образования, науки, здравоохранения в «деловые предприятия», в предприятия, занимающиеся торговлей, в бизнес — вопреки всякому здравому смыслу.

Что же касается третьей предпосылки — «неизменности предпочтений», на которой «твердо» стоит «экономический подход», то это — особая песня. Если К.Эрроу5 понимает ее как совершенно условную, необходимую как способ упрощения реальности, т.е. как специфический уход от нее , то Р.Коуз утверждает эту предпосылку как действительное свойство реальности, заявляя как очевидное нечто, кажется, совершенно невероятное: «Я уверен, что предпочтения человека остаются теми же, что были милионы лет назад у его живших охотой предков…»6. Это нелепое утверждение имеет свое объяснение — Коуз не хочет (или не может?) видеть различия между поведением человека и поведением животного.

Если сегодня российский экономист не понимает или не знает всего этого, то ему будет непросто понять многие выводы, построенные на неоклассических или ново-институциональных схемах мышления. А кроме того, он сам рискует быть непонятым другими.

В качестве примера трудностей понимания заявлений, построенных на схемах мышления «экономического подхода» неоклассики, сошлюсь на одну примечательную, но, кажется, совершенно не замеченную читателями, публикацию известных нам авторов Тутова Л. и Шаститко А. — «Экономический подход к организации знаний о человеке»7. Тот же самый «экономический подход» Беккера, который вынуждает Автономова В.С. «делать выбор» между «истиной» и «реалистичностью», подводит авторов данной статьи к необходимости рассматривать знания о человеке «в контексте выбора между операциональностью модели и реалистичностью предпосылок»8. И они прямо об этом говорят: «В качестве инструмента… исследования избран экономический подход…». По ходу дела мы узнаем нечто принципиально важное об «операциональности», диктуемое этим подходом: «В узком смысле слова операциональность предполагает возможность применения формализованных действий. В более широком смысле она предполагает однозначность (NB — А.М.) определения исследователями содержания и объема понятий, их фиксированность вне зависимости (NB — A.M.) от рассматриваемого контекста, а также достаточный (? — А.М.) уровень простоты».9 Все эти рассуждения могут кому-нибудь показаться, во-первых, небезупречными, а, вообще говоря, и ненужными. На самом деле это не так, если вспомнить, что философско-теоретические основания неоклассики или ее пресловутого «экономического подхода» один из авторов — А.Е.Шаститко видит — в «меризме» (первенстве простого перед сложным), «атомизме», механицизме и философии картезианства.

Чтобы в полной мере ощутить, к какой степени механистичности и искусственности, или «выдуманности» понимания человека и «знаний о человеке» и какой манере рассуждений принуждает исследователя «экономический подход», следует привести полную фразу авторов: «В качестве инструмента сравнительного исследования избран экономический подход, в соответствии с которым различные варианты определения человека определяются в терминах ограниченности его интеллектуальных возможностей как исследователя в контексте выбора между операциональностью модели и реалистичностью предпосылок при заданном уровне техники позитивного анализа». Все эти слова и выражения — «избран подход», «варианты определения», «в терминах», «в контексте», «при заданном уровне техники» — представляют достаточно прозрачные свидетельства стремления авторов чисто механистически формализовать «знания о человеке», рассматривая «различные варианты определения человека» исключительно формально как отдельные и самодостаточные, а не по существу, что требовало бы делать акцент не столько на их различении, но главным образом — на их объединении или по крайней мере на согласовании их между собой.

Формализацию анализа экономических проблем представители мейнстрима и «нового институционализма» утверждают в качестве принципиального и «единственно научного» способа экономического исследования. То обстоятельство, что реальность и теоретическая ее интерпретация сознательно и бесповоротно разводятся посредством такой формализации, совершенно не вызывает беспокойства у мейнстрима а наоборот, представляется в качестве особо важного достоинства, определяемого как «универсальность» этой теории. Именно это «достоинство» мейнстрима подчеркивает, например, В.С.Автономов в отмеченной выше его главе в учебном пособии «История экономических учений», подготовленной профессорами Высшей Школы Экономики. Упоминание В.С.Автономова тем более уместно, что он был участником, как и автор данной статьи, обсуждения тезисов доклада Шаститко и Тутова, послуживших основой рассматриваемой публикации, на кафедре прикладной институциональной теории экономического факультета МГУ.

Рассмотрение определений человека «в терминах ограниченности его интеллектуальных возможностей» и «при заданном (т.е. неизменном — А.М.) уровне техники позитивного анализа» представляет использование авторами еще одной предпосылки, обязательно включаемой в «экономический подход», но в явном виде не представленной в определении Беккера, — предпосылки «ограниченности, или данности ресурсов». Это еще одна «сильная» предпосылка «экономического подхода», делающая — в особенности в сочетании с предпосылкой «рыночного равновесия» — предмет его анализа фатально, неотвратимо статичным, превращая все выводы, полученные на их основе, заведомо не соответствующими реальности, поскольку означает фактическое абстрагирование от развития и изменения этой реальности, действительность которых не могут отрицать ни неоклассики, ни ново-институционалисты.

А.Е.Шаститко неоднократно в своих работах апеллирует к аргументу «ограниченности мышления» (или «интеллектуальных возможностей») человека как специфическому экономическому ресурсу, никогда не пытаясь и не испытывая никакой потребности в определении позитивного или положительного содержания этого ресурса, поэтому «ограниченность мышления» предстает как чисто внешнее и отрицательное определение мышления. Впрочем, это — типично неоклассическая манера рассуждения: говоря о мышлении, информации, технологии, предпринимательских способностях и т.д., неоклассик совершенно не нуждается в понимании действительного смысла этих феноменов, вполне удовлетворяясь весьма банальными и поверхностными — с точки зрения современной науки — их определениями. Здесь важно для него только одно — «достаточный (?) уровень простоты», чтобы обеспечить «возможность применения формализованных (?) действий» (под которыми понимается оперирование исключительно математическим языком)  — эти выражения взяты из определения операциональности Тутовым-Шаститко, приведенного выше.

Заявляя весьма амбициозную тему — подвергнуть анализу «знания о человеке» с позиции «экономического подхода», авторы фактически сразу отделяют это знание от существеннейшего свойства человека — способности мышления, подчеркивая в этой способности нечто невразумительное, а именно — ее «ограниченность» (?) как что-то очень важное для понимания человека. Авторы в своих странных формулировках о «знании о человеке» как-то совершенно забывают, хотя возможно сознательно отвергают то, что мышление составляет существеннейшую черту человека и это закреплено всей историей науки и философии в определении человека как существа разумного. Для нормального человека, чей мозг не претерпел на себе вивисекции инструментами «экономического подхода», естественно понимать «знания» вообще и «определения человека» — в частности, как продукт деятельности мышления, а потому определения человека должны рассматриваться и постигаться прежде всего в контексте этой деятельности или в контексте действительного мышления, по отношению к которому, «контекст выбора между операциональностью модели и реалистичностью предпосылок», представляет собой очень специальную частность, субъективность, механистичность и даже искусственность, которые невозможно разумно истолковать и оправдать вне первого и базового для всех «определений человека» контекста — контекста деятельности мышления.

Отторжение не только «контекста деятельности мышления», но и «контекста деятельности вообще» неоклассикой, а сегодня — и «новым институционализмом», является, возможно, самой глубокой причиной того, что теоретическая концепция неоклассики и «неоклассического институционализма» (именно таково корректное определение «нового институционализма») критикуются в западной литературе и у нас за «отрыв от реальности» или за грубое ее искажение. Справедливости ради следует отметить, что авторы рассматриваемой статьи сознают существование «какого-то» контекста деятельности в определениях человека, но видят в нем малозначащий момент, который можно учитывать, но которым вообще-то можно и пренебречь: «Строго говоря, на основе выявленных характеристик, можно рассуждать (но, видимо, «можно и не рассуждать» — А.М.) не о модели человека как такового, а о модели его деятельности»10. Правда, «деятельностный контекст» модели человека, если и допускается авторами, то при непременном понимании самой деятельности человека как исключительно «максимизирующего полезность индивидуального выбора», реальная, фактическая, эмпирическая почва которого — обмен, купля-продажа и только. Но даже эта реальность принимается авторами во внимание односторонне — прежде всего со стороны поведения потребителя, которое становится основой, эталоном, шаблоном рассмотрения и понимания поведения любого другого экономического агента. Это затем оказывается причиной недоуменных вопросов, встречающихся в западных публикациях: неужели все экономические агенты — это только потребители (consumers)? Где же созидатели, «делатели» (creators, doers)? Или среди экономических агентов их вообще нет? Как может существовать такая экономика? И какое же «знание о человеке» формирует «экономический подход»?

Конечно же авторы вполне сознают, что помимо «модели экономического человека», которой придерживается неоклассика, в социальных науках, в философии существуют и другие «модели человека», также имеющие какое-то отношение к сущности человека, но в своем определении последней они абсолютизируют именно «экономический подход» понимания человека: «Формирование сущности человека происходит на основе свободного выбора человека с учетом внешних факторов, которые, однако, не являются детерминантами его действий»11. Это претенциозное обращение авторов к объяснению «формирования сущности человека» полностью и весьма самонадеянно отвергает всю антропологию, всю науку о психофизиологии человека, всю философию, а заодно всю предметно-продуктивную деятельность человека, в которой именно «внешние факторы» задают форму и способы человеческим «действиям». Из всего философского, научного и производственного опыта человека авторы оставляют для собственного употребления только некоторые идеи картезианства и логического позитивизма, смело и relentlessly and unflinchingly игнорируя то, что эта философия давно и во всех науках «вышла из моды» (outmoded). Все отвергнутое авторами из философии и науки они заменяют откровенной идеологической фикцией «свободного выбора», которая и объявляется «основой формирования сущности человека». Но это уже — нечто, по-моему, вполне определенно из области магии и колдовства, что авторы, повидимому совершенно, к сожалению, не сознают. Нет! Тысячу раз прав Виталий Лазаревич Гинзбург, усматривающий главную опасность современной науки в расцвете и безудержном распространении лженауки!

Для полноты впечатления о философских глубинах «экономического подхода» в истолковании природы человека не могу не привести еще одно откровение авторов: «отношения между природным и социальным в экономической модели (в «экономическом подходе» — А.М.) рассматривается как данность» 12 .(подчеркнуто мной — А.М.). Сегодня мы без какой-либо критики привыкли глотать какие угодно якобы «теоретические» утверждения по причине загадочной, но, по-моему, вполне рукотворной мистификации «плюрализма мнений» (даже не «мышления», а «мнений»!), терзаясь затем бесплодно выяснением причин — отчего возникает «интеллектуальное несварение».

Если просто присмотреться к процитрованной фразе, то она окажется не столь безобидной, как может показаться на первый взгляд. Она оказывается фактически абстрагированием не только от «отношения между природным и социальным», но и вообще абстрагированием от всякой «природности» и всякой «социальности». Возникает, правда, вопрос: в каком же пространстве размещается сам «экономический подход»? Очевидно, что он «конкретно существует» и не в природе, и не в социальности, и не в отношении между ними. Так что же это за пространство? Повидимому это некое мистическое, придуманное, искусственное пространство. Но, тем не менее оно существует, потому что какая-то сторона человеческого опыта нуждается в том, чтобы существовала вера в действительность этого пространства. Воистину, как говорят в Одессе, «экономический подход — это что-то особенного!».

Более древним и более общим основанием противостояния «экономической теории» и «экономической реальности», «строгости» и «истины», «истины» и «реальности» является философия картезианства. В России до настоящего времени экономистами плохо сознается, что освоенные ими идеи мейнстрима базируются на картезианской философской традиции, идеях Декарта (или Картезия), спрямленных и огрубленных его последователями, что вполне по-Фрейдовски, вытеснено в экономическое подсознание, поскольку содержит вещи, которые «стыдно» или неприлично афишировать.

Самое важное с точки зрения обсуждаемой проблемы заключается в том, что философия Декарта дуалистична, утверждая что первоосновой бытия является не материя, или сознание, а и то , и другое — одновременно и без какой-либо взаимной зависимости. В его философии сознание наделено абсолютной активностью, в то время как материя представляется средоточием косной инертности. Именно на почве таких представлений родилась его вдохновенная формула — «Мыслю — значит существую!», оцененная Гегелем как замечательное выражение философии абсолютного идеализма. Однако важно подчеркнуть, что философия Декарта утверждала — не всегда, правда, последовательно и часто достаточно противоречиво — идею фатальной разделенности сознания и материи, души и тела. На этом основании Декарт по существу абсолютизировал роль дедукции как единственного способа получения «несомненного знания», а его занятия математикой представляли собой прекрасную почву укрепления его веры в совершенство и абсолютность исключительно дедуктивного метода.13

В своих «Правилах для руководства ума» Декарт так объяснял свое отношение к дедукции: «…мы приходим к познанию вещей двумя путями, а именно, посредством опыта или дедукции…. Но опытные данные о вещах часто бывают обманчивыми, дедукция же, или чистый вывод одного из другого,…никогда не может быть неверно произведена разумом даже малорассудительным».14 В «чистой дедукции» мысль совершенно не нуждается ни в каком соприкосновении с «материальностью» или «телесностью», и именно в этом заключено самое известное и самое авторитетное «философское обоснование» фатальной и вполне якобы оправданной разделенности «экономической теории» и «экономической реальности», а потому для неоклассиков не имеют никакого серьезного смысла беспокойные констатации ее оппонентов о «несоответствии» или «противостоянии» теории и реальности, «искажения» рельности и другие варианты несоответствий — с точки зрения картезианской традиции это просто «в порядке вещей», и ничего другого быть не может.

Но Декарт прекрасно сознавал, что всякая дедукция должна с «чего-то начинаться», и это «что-то» может дать только опыт, из которого невозможно исключить какие-то вполне реальные и значимые отношения «души» и «тела», «сознания» и «материи». Преувеличение значения дедукции Декартом имеет повидимому личные основания. Он писал одному из своих друзей, что регулярно обуревающие его сомнения приносят ему «физические страдания», а в итоге появилось еще одно его знаменитое заявление — «Истинно только несомненное», ставшее девизом картезианцев. Идея же «несомненного» получила в дальнейшем развитие в категоричном утверждении -«Несомненно только то, что можно измерить и выразить числом», которое стало символом веры большинства представителей мейнстрима. У самого же Декарта идея «истинности только несомненного» породила иллюзорную веру и надежду на возможность построения всего знания человека на основе «несомненности чистой дедукции», отбрасывая все те положения, выражающие опытное знание человека, где «несомненное» перемешано с «сомнительным» и представляет собой нечто лишь «правдоподобное».

Надо заметить, что ни сам Декарт, ни картезиацы прошлого и настоящего особо не вникали и не вникают ни в проблематику опытного знания, ни в проблематику самого мышления и его природы. Но то, что простительно для Декарта и для его времени, трудно простить современному картезианцу, имеющему перед Декартом преимущество в свидетельствах трехсот лет развития науки, которое им просто проигнорировано. И такое игнорирование трехсотлетнего(!) опыта развития науки и философии не просто свидетельство нищеты философии, а нечто более тяжкое.

С прверженностью к картезианской традиции — вполне осознанной или неосознанной (такое тоже случается, и гораздо чаще, чем обычно представляют) — связано еще одно обстоятельство, отрывающее «экономическую теорию» от «экономической реальности», — это отсутствие ясности понимания, а иногда прямая мистификация роли математики в экономической теории. Применение математики и математический язык в экономической науке сегодня стали считаться не только признаками современного ее облика, но даже «критерием научности» экономической теории. Если рассуждения экономиста не выражены математической формулой, то они заведомо считаются дефективными.

Математическая внешность стала считаться не только необходимой, но и совершенно достаточной формой в моделировании экономических явлений. Более того, собственно рассуждения в форме последовательности математических выражений сами по себе стали приниматься за утверждения экономической теории. Ни А.Маршалл, один из основоположников неоклассики, ни Дж.Кейнс, заложивший основы макроэкономической теории, признававшие исключительную важность «применения математических методов к анализу экономических явлений, никогда не возносили ее до такой степени, чтобы язык математики замещал вообще язык естественный в теоретических определениях экономической реальности. И для Маршалла , и для Кейнса математика представлялась только как вспомогательное средство анализа. В письме Харроду Кейнс писал, что «превратить модель в количественную формулу — значит уничтожить ее ценность как инструмента анализа». Математическая формула (и математическая модель!) закрыла для многих экономистов реальность.

Экономисты плохо сознают или вообще не понимают, что язык математических формул это тавтологический язык, что подчеркивал еще в 1953 году Милтон Фридман, а поэтому ему свойственна односторонность формально-логических рассуждений. Представление о «математической логике», лежащей в основе математики, как логики, которая преодолела якобы ограничения логики формальной, а тем более диалектической — чистейшая мистификация. «Математическая логика» есть специфический вид формальной логики — и ничего более сверх того! И это — лишь часть логики естественного языка.

Вообще разговор о математике в экономике — это предмет большого и специального разговора. Относительно мистификаций математического языка приведу лишь слова одного математика. Академик Никольский Сергей Михайлович, в интервью газете АиФ заявил: «Из уст представителя моей профессии звучит неожиданно. Но все же скажу: словесность, языкознание — это, если угодно, выше, чем математика. Именно в языке содержится вся логика»15.

 

1 Автономов В.С. «Единство и многообразие современной экономической теории» —  Глава в учебном пособии: История экономических учений. М., 2002, с.759. Примечательно, что в этой главе противостояние «теории» и «реальности» вполне определенно представлено как противостояние «абстрактного» как якобы «более глубокого» и «конкретного» как якобы «поверхностного» и «неглубокого»(???), что походя, небрежно отвергает древнюю мысль что «истина всегда конкретна», которая вообще кажется прочно забыта сегодня экономистами. А представление о «конкретности» как обязательном качестве «истинного» и «действительного» странным образом ушло в России из сфер высокой научности и нашло приют разве что в криминальном жаргоне.

2 Там же, с.760.

3 Becker G. The Economic approach to Human Behavior. Chicago, 1976, p.4.

4 Беккер Г. Экономический анализ и человеческое поведение.//THESIS. Весна 1993г.,т. 1, Вып.1, с.33-34

5 Эрроу К. Возможности и пределы рынка как механизма распределения ресурсов. // THESIS. Весна 1993, т. 1. Вып. 2, с.53.

6 Коуз Р. Фирма, рынок и право. М., 1993, с.7.

7 Вопросы экономики, 2002, № 9.

8 Там же, с. 47.

9 Там же, с.47 - примечание.

10 Там же, с.52.

11 Там же, с.49.

12 Там же, с.50.

13 Преувеличение роли дедукции и уничижение индукции свойственно не только мейнстриму. Например, энциклопедическое издание «Экономическая теория» под ред. Дж.Итуэлла, М.Милгейта, П.Ньюмена. М.,2004, с. Ix утверждает «дедуктивное рассуждение как главный метод в экономической теории».

14 Декарт Р. Сочинения в 2-т. Мысль, М.,1989. Т.1, с.81.

15 АиФ, №19, 2006.