Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Новые записи в блогах

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

Ещё раз об «экономической науке» и «экономической реальности»

Ещё раз об «экономической науке» и «экономической реальности»

А.М.Московский

Я очень благодарен Юрию Михайловичу Осипову за «заинтересованно-вопросительный отклик» на мою недавнюю статью.

Я также благодарен за то, что у меня возникла возможность в диалоге с серьезным оппонентом дополнительно подумать над вопросом и понять что-то ещё в непростых отношениях экономической науки и экономической реальности и за возможность более последовательно выразить свое понимание проблемы, которое, может быть, фрагментарно представлено в статье.

Первый вопрос Ю.М.Осипова – «Стоит ли задаваться экономисту теоретику вопросом: «Что есть экономическое в экономике?» — если стоит, то, что это такое?» содержит, по-моему, целых три вопроса: 1)стоит ли задаваться соответствующим вопросом; 2) сам вопрос – об «экономическом в экономике» и 3) что такое «экономическое», который более обстоятельно, но несколько специфически, что имеет, по-видимому, свои основания, развертывается во втором вопросе Юрия Михайловича. И мне надо отвечать на эти три вопроса.

Непосредственная форма вопроса: «Что есть экономическое в экономике?» может представляться несколько искусственной и каким-то внешним образом «замудренной», поскольку отделение «экономического» от «экономики», содержащееся почти очевидно в этом вопросе, не включает в явном виде никакого намека на его необходимость. Но, я думаю, что существуют по крайне мере два обстоятельства, оправдывающего постановку такого вопроса.

Во-первых, это вопрос о предмете экономической теории и как он понимается сегодня, о его существе и о его границах. Актуальность этого вопроса меняется в зависимости от конкретных исторических обстоятельств в обществе и от состояния самой экономической науки. Состояние экономической мысли в России сегодня делает этот вопрос сверхактуальным, хотя это не осознается большинством её экономистов. В нынешних условиях сознание экономистов в России пребывает почти в полном смятении, когда поистине «распалась связь времен», когда смешаны и разорваны одновременно все существующие в разных парадигмах теоретические предпосылки и подходы, когда в умах и текстах царствует эклектика, а авторитетные экономисты могут иногда совершенно спокойно сказать: «Да, конечно, это – эклектика. Ну и что?», совершенно не замечая дефективности, болезненности такого состояния, —  в таких условиях не только «стоит», но просто необходимо (!) экономисту-теоретику задаваться вопросом: в чем заключается предмет экономической науки, каковы его сегодняшние границы, а соответственно – что такое экономическое?

Я нисколько не сгущаю краски, говоря о смятении сознания экономистов, которое, однако, в большинстве случаев, кажется, их нисколько не тревожит. Более того, нынешнее состояние экономической науки вообще, и экономической науки в России – в особенности, вызывает у некоторых из них даже некоторую эйфорию, энтузиазм и полную готовность предложить миру «новую спасительную парадигму».

Например, Е.Балацкий видит выражение ни больше, ни меньше, чем как «духа времени» в следующем: «Современный подход к роли и смыслу научных исследований таков: наука – это тривиализация (упрощение) знаний». …… «Потребность в тривиализации знаний становится все более насущной. Люди не желают проникать в тайны науки».1 Это откровение нет нужды комментировать, поскольку автор сказал в нем значительно больше, чем, наверное, собирался сказать. А, если комментировать, то первым приходит в голову стандартный сегодня диагноз: «Ой, как все запущено!» Свое представление о новом облике экономической науки, продиктованное автору по-видимому, этим самым «духом времени», Е.Балацкий предложил в № 7 этого же авторитетного журнала в статье с очень смелым и претенциозным названием – «Диалектика познания и новая парадигма экономической науки». Я очень рекомендую экономистам-теоретикам прочитать эти две статьи – не в качестве рекламы взглядов их автора, а как материал для размышлений о той болезни, симптомы которой представлены в них достаточно отчетливо. Самое главное здесь не личное мнение Балацкого, а то, что его позиция близка значительному отряду российских экономистов, которые либо не умеют, либо не отваживаются её высказать.

Во-вторых, имплантация в сознание экономистов идей и схем рассуждения неоклассического мейнстрима, в котором «экономическое» по существу сводится к «рациональному индивидуальному выбору, максимизирующему полезность», привела к появлению длинного ряда «экономик». Помимо микроэкономики и макроэкономики, к которым российские экономисты легко добавили ещё мезоэкономику и наноэкономику, (совершенно не замечая, что это предметно, содержательно —  «совсем другие материи» в сравнении с неоклассическим мейнстримом) появились: «экономика общественного сектора», «экономика благосостояния», «экономика права», «экономика брака», «конституционная экономика», «экономика здоровья», «экономика войны», «экономика конфликта», «экономика информации», «экономика науки» и даже «политическая экономика (не экономия!)» и т.д. – почти до бесконечности. «Экономическое», понимаемое как рациональный максимизирующий полезность выбор превратилось в нечто подобное «волшебной палочке» — достаточно теперь коснуться этой палочкой любого предмета, и появляется новая «экономика». Но вместе с этим утрачивается четкость очертаний предмета экономической науки, самой экономической науки, да и предмет, которого коснулась волшебная палочка, преобразуется до неузнаваемости. Такая интервенция «экономического» в «неэкономические» области имеет в западной экономической, социологической, психологической, исторической науках название «экономического империализма». Множественность «экономик» вызывает вопросы, например, такого рода: «экономика права» это наука о праве или это все же экономическая наука? «Политическая экономика» это «политическая наука» или тоже — «экономическая наука»? Поэтому вполне актуальным является вопрос: «Что такое экономическое во всех этих экономиках?» И этот вопрос становится еще более актуальным, поскольку под вывеской «экономика» могут иногда выступать исследования, которые отнюдь не сводят смысл «экономического» к «рациональному, т.е. максимизирующему полезность индивидуальному выбору», например, целый ряд исследований под названием «экономика науки».2 В России к «экономикам», производным от «индивидуального рационального выбора, присоединяются хорошо известные «экономика промышленности», «экономика сельского хозяйства», «экономика информатики» и т.д.

Может быть, «во всем виноват» А.Маршалл, предложивший ввести термин «экономикс» для обозначения экономической науки, ранее называвшейся «политическая экономия», добавив к этому пожелание не строить «длинные дедуктивные цепочки», которые внутренне так или иначе претендовали бы на целостное изложение экономической науки, а создавать множество «коротких дедуктивных цепочек», которые можно проще и свободнее комбинировать при анализе различных частных проблем? В какой-то степени благодаря именно этому нововведению термин «экономика» (или «экономикс») приобрел множество смыслов и стал утрачивать определенность содержания своей экономической реальности. Правда, с течением времени это стало вызывать неудобства, и Герберт Саймон в своей Нобелевской лекции в 1977 году предложил снова использовать термин «политическая экономия» для обозначения «центральных», принципиальных тем экономической науки «вместо крайне неопределенного (NB! – А.М.) и чрезмерно общего (NB! – А.М.) термина «экономика»»3, оставив последний для обозначения всех остальных тем (т.е. не центральных, не принципиальных!) экономической дисциплины, включая, как он говорил, «самые отдаленные».

Ответ же на вопрос: «Что есть экономическое в экономике?» зависит, по-моему, главным образом оттого, в контексте какой парадигмы он рассматривается. Но это — очень простой ответ, похожий просто на констатацию факта. Хотя для некоторых парадигм и такой ответ потребует какой-то (я думаю, очень незначительной) аналитической работы. Это относится более всего к посткейнсианству и в небольшой степени к классическому институционализму.4

Ответ значительно усложнится, если существующие сегодня основные теоретические направления рассматривать не как отдельные и самодостаточные парадигмы, а как разные ветви одного дерева экономической науки. В России такое понимание выражено идеей «необходимости синтеза» различных парадигм. В западной мысли оно представлено как необходимость «переориентации» или «реконцептуализации» экономической теории. Однако, ни одно из этих трех «обозначений» понимания единой экономической науки не определяет в явной форме конкретные ориентиры движения по этому пути. В России это выразилось просто в том, что дискуссии на тему «синтеза» бессильно остановились на противопоставлении двух «позиций»: в одной утверждается, что синтез возможен, синтез необходим, но никто, кажется, не может предложить способа как его осуществить; в другой утверждается, что синтез невозможен, иногда приводя в качестве аргумента ссылку на Томаса Куна5, что каждая парадигма представляет собой «особый мир» и «особый язык», а потому они «несоизмеримы». Эта идея «несоизмеримости» стала играть роль оправдания господствующей эклектики в сознании российских экономистов.

Мне представляется все же наиболее перспективным взгляд на существующие сегодня парадигмы как на ветви одной экономической науки. Что же касается споров о возможности или невозможности их синтеза, то, я думаю, что они, во-первых, должны перейти на другой уровень – на обсуждение его необходимости, а, во-вторых, учитывать то, что он спонтанно фактически уже осуществляется.6

Для Адама Смита экономическое, вероятно, означает «природу и причины, производящие богатство народов». Для Смита основной причиной или силой, производящей богатство наций, является труд и только «живой», действительный труд человека и «развитие производительной силы труда». Следует подчеркнуть, что неоклассическая парадигма, постоянно апеллирующая к авторитету Смита, имеет принципиально отличное от него представление об «экономическом», совершенно игнорируя основополагающую роль труда и его производительной силы в экономической системе.

Для Карла Маркса экономическое означает «исторически определенные формы производства и обмена и общественные отношения, им соответствующие». Понимание «экономического» Марксом не так сильно отличается от представления Смита, поскольку также концентрируется вокруг труда и его производительной силы. Маркс, скорее, «просто» развивает его взгляды и завершает то, что у Смита лишь намечено, например, идею двойственности труда. Идея «производительной силы труда» получает у Маркса мощное и многостороннее развитие в его теории кооперации труда, мануфактуры, фабрики, накопления капитала и т.д.

Для неоклассики экономическое коцентрируется вокруг «рационального (максимизирующего полезность) индивидуального выбора», поскольку, как пояснял Л.Роббинс, один из авторитетнейших истолкователей предмета исследования неоклассики, — «делая выбор, индивид экономит». Поэтому якобы объектом анализа у этого направления стала «рыночная экономика». Такое «обоснование» экономического мне представляется крайне односторонним, чрезмерно узким и полностью игнорирующим весь предшествующий опыт развития экономической науки. Оно в какой-то степени даже экзотично, поскольку представляет разновидность «научного сектантства», вряд ли соответствующего вообще природе науки как общественного института и научному труду как труду всеобщему (Маркс). Это совсем не значит, что я отвергаю наличие научного элемента в неоклассической теории.

Другим вариантом, вполне совместимым с представленным выше, неоклассического истолкования «экономического» под названием «экономического подхода» являются рассуждения Г.Беккера, приведенные в моей статье «Экономическая теория и хозяйственная реальность». Я думаю, что для представителей неоклассики вообще либо не существует, либо «не имеет принципиального значения» различение между «экономической наукой» и «экономической реальностью» — и то, и другое представляют для нее «рациональный, максимизирующий полезность, индивидуальный выбор».

Таким образом, смысл экономического, оказывается, очень неоднозначен. Для меня представляется и убедительным, и продуктивным с точки зрения развития экономической науки в целом то понимание «экономического», которое выработано в классической политической экономии, наиболее глубоко и строго выраженное Карлом Марксом в «Капитале», и которое во многом разделяют также современные кейнсианцы и институционалисты-классики. Но я думаю что содержание «экономического» сегодня существенно расширилось по сравнению со временами Маркса, например, в связи с развитием науки, относительным обособлением сферы услуг, изменениями в деятельности государства, с развитием признаков постиндустриального общества, с современными особенностями процессов глобализации и с рядом других обстоятельств. Изменилось сегодня также и соотношение «материального производства» и «духовного производства» — в связи с изменениями отношения науки и образования к материальному производству.

Второй вопрос Юрия Михайловича: «Что же это такое экономическая реальность?», в отличие от: «социальной, политической, юридической, институциональной, управленческой, моральной, интеллектуальной, идеологической, информационной, технологической, математической и т.д.» меня серьезно озадачил тем, что в нем экономическая реальность достаточно прозрачно заведомо отделена от всех остальных, «выше перечисленных», что у меня сразу вызывает возражение, поскольку в самой постановке вопроса все эти «реальности» как бы лежат каждая на своей отдельной полочке и в полной самодостаточности, что мне представляется очень сомнительным с точки зрения того понимания экономического, которого я придерживаюсь.

Я могу, правда, представить для себя «отдельную полочку» для «юридической реальности», выступающей для меня в образах деятельности судьи, адвоката, «юриста вообще» или юриста, заседающего в Государственной Думе и жаждущего принятия очередного закона, который может «однозначно» решить какую-то проблему. Наверное, такая полочка существует для идеализованных объектов «математической реальности», но я не математик и не хочу говорить об этом, хотя имею некоторые свидетельства, что у самих математиков нет согласия даже по поводу ее существования. Но, мне кажется, что трудно представить отдельную полочку, например, для «моральной реальности» или «информационной реальности».

Поскольку я всего лишь экономист, мне трудно говорить обо всем ряде перечисленных «реальностей», которые в поставленном мне вопросе определены как «не экономические реальности» — «по качеству». Но какое-то свое мнение по поводу некоторых из них я имею. Правда, у меня, возможно – к сожалению, нет особого «задора свое мнение иметь» — во всяком случае, я его актуально никак не сознаю. Другой «задор» стимулирует меня. Меня интересует, каким образом экономическая наука может способствовать формированию научного, объективного понимания происходящего в России и в мире, а главное того, куда «все это» со всеми нами движется. Если же она (экономическая наука) не может этого сделать в своем нынешнем состоянии7, то в каком направлении она может и должна измениться (а, может быть, уже и изменяется?), чтобы все-таки быть способной к выработке эффективных практических решений в жизни Российского общества. И опять же – это не просто мой «индивидуальный интерес». Насколько мне известно, именно «этот интерес», «этот задор» объединяет подавляющее большинство членов нашего «философско-экономического собрания».

То, что я могу сказать по поводу «экономической реальности», конечно же, можно считать «моим мнением», но я слишком хорошо сознаю, что выражаю в нём не только своё личное мнение. Я хорошо понимаю, что мои представления сформировались под влиянием многих людей — экономистов и философов, писателей, ученых прошлого и настоящего, но, конечно же, я несу личную ответственность за то, каким конкретно образом я интерпретирую эти идеи в своих утверждениях.

Прежде всего, я думаю, что с точки зрения того направления экономической науки, теоретические положения которого я вполне разделяю,8 экономическая реальность не является феноменом однокачественным. Эта реальность многомерна. Она имеет много сторон, много граней и множество внутренних взаимосвязей и отношений и более того – она открыта расширению и изменению всего этого множества ее элементов и в этом смысле — изменению своего «качества в целом». Поэтому такие «реальности», отделенные в вопросе Ю.М.Осипова от реальности «экономической», как «социальная», «институциональная»9, «управленческая», «информационная», а тем более – «технологическая», представляют – с моей точки зрения – необходимые внутренние элементы или моменты самой экономической реальности, без которых ее действительное содержание не может быть понято, а в отсутствие, которых она («реальность») высушивается до плоскости.10 Так, например, произошло с неоклассикой в связи с тем, что все эти реальности для нее «экзогенны», а отношение спроса и предложения в ней занимает центральное место. И вне «плоскостной реальности» спрос и предложение имеют слишком мало шансов пересечься, но тогда теряют сколько-нибудь весомый смысл «равновесие» и все, что построено неоклассикой вокруг него.

Представить множество «как бы отдельных реальностей» в качестве моментов именно экономической реальности невозможно, не вникая в «хитросплетения самой по себе экономической теории», не пытаясь их распутать, не выстраивая логическую последовательность её особых моментов. Без этого, мне кажется, невозможно «разобраться … в экономической реальности как таковой». По-моему, экономическая наука и экономическая реальность – взаимоопределяемые феномены.

Даже такая нелегко представимая вещь как «интеллектуальная реальность» в существенной степени должна рассматриваться в качестве необходимого элемента «экономической реальности», отнюдь не только потому, что экономисты заговорили об «интеллектуальной собственности», а известно, что «собственность» — давняя и «законная» проблема экономики и экономической науки, но не только ее, а еще и юриспруденции. Поэтому очень важно и здесь «задаваться вопросом об экономическом, в отличие от юридического в собственности». С точки зрения марксистской, которую многие марксисты, кажется, совсем забыли, следует иметь в виду, что производство, помимо всех других его свойств, есть действительный процесс присвоения, и именно здесь, как мне кажется, ключ понимания экономического содержания собственности в отличие от юридического.

Надо сказать, тема «интеллектуальной собственности», замкнувшаяся на проблемах «защиты прав интеллектуальной собственности» — проблем в сути своей юридических, нещадно запутала для экономистов в России вопрос о месте «интеллекта» (видимо – разума!) в экономической реальности. Для российского экономиста может показаться загадочным название книги одного из наиболее авторитетных представителей современного институционализма (классического) Марка Тула (Marc Tool) — The Discretionary Economy, посвященной анализу экономики, поскольку она может прислушиваться к «усмотрению разума». Это, возможно, объясняется тем, что за годы энергичной интервенции схем мышления рыночного фундаментализма в мозг (даже не в мозг! – в подкорку!) значительного числа российских экономистов оказалась вмонтирована сомнительная и «ядовитая» мысль известного экономиста – «Все знает, так сказать, только рынок!». В таком представлении «экономической реальности» в ней действительно нет места ни «разуму», ни «интеллекту». Остается лишь пресловутая «экономическая рациональность», человеческий вариант которой в неоклассике ничем принципиально не отличается от варианта, например, крысиного. Джоан Робинсон лет сорок назад иронизировала по этому поводу, обращая внимание на странность того, что вот животные по природе своей ведут себя рационально, а человек, оказывается, должен для этого изучать экономическую теорию - неоклассическую!

Но что это я все о «там» и об «у них»? А у нас, я имею в виду тех из нас, кто сформировал свои экономические представления на изучении произведений марксизма, — «интеллект», «разум», «сознание» не является обязательным участником существования, движения «экономической реальности»? А что обеспечивает целесообразность процессу труда? А как можно понять тезис о «превращении науки в непосредственную производительную силу»? А знание? А обучение? — Или все это – за пределами «интеллектуальной реальности»? Или они не имеют отношения к «экономической реальности»? У меня нет ни малейшего сомнения в том, что интеллект является обязательным моментом экономической реальности, и что такое понимание соответствует вполне экономической теории Маркса. Но я никогда не скажу, что «интеллектуальная реальность» буквально всеми своими элементами входит в «экономическую реальность». Есть искусство, есть игра, есть вера, есть широкий круг явлений социальной психологии, которые тоже ведь не могут обойтись без участия работы интеллекта. Но их связь с движением «экономической реальности» и неоднозначна, а более всего сегодня существенно то, что она (интеллектуальная реальность) мало исследована и осмыслена российскими экономистами.

Я также думаю, что с некоторых пор и «политическая реальность» все более и более какой-то своей частью становится тоже элементом «экономической реальности». Известно, хотя возможно уже и основательно забыто многими, что Маркс в «Капитале», в главе «Роль кредита в капиталистическом обществе», отмечал, что на определенной ступени процесса накопления капитала, его концентрации и централизации власть капитала должна неизбежно столкнуться с силой государства – главного звена «политической реальности». У Ленина это движение нашло выражение в его теории государственно-монополистического капитализма, а позднее в теории экономической роли государства. Но это движение «политики» в «экономику» подчеркивают не только марксисты. Современные институционалисты-классики отмечают такую особенность современных крупных корпораций как обретение ими некоторых свойств и даже функций «национального правительства». И уж, конечно, не следует игнорировать идею Дж. М.Кейнса об активной роли государства в экономической жизни.

А вот что пишет сегодня на эту тему академик А.Д.Некипелов: «…некорректно рассматривать любое «вмешательство» в действие рынка как нарушение экономических законов в угоду политическим интересам или «ценностным причудам». Политическая игра оказывается важнейшей частью согласования индивидуальных и групповых интересов, и ее содержание не может поэтому рассматриваться как нечто внешнее по отношению к экономической теории».11 Теоретические представления А.Д.Некипелова, насколько о них можно судить по данной работе, на мой взгляд, вполне соответствуют «экономическому подходу» Г.Беккера, определение которого приведено в моей статье, и в котором абсолютизированы предпосылки: «методологический индивидуализм», «индивидуальный выбор, максимизирующий полезность», «рыночное равновесие». Выражение «политическая игра» не должна смущать читателя – назовите ее «политическим рынком», примите во внимание аргумент «неполноты рынков» — без «рынка политического» (!), и сразу все становится на свои места: перед нами – вариант неоклассической теории, дополненный некоторыми идеями «нового институционализма». Критика позиции А.Д.Некипелова, особенно в части абсолютизации «методологического индивидуализма» и «рыночного равновесия» представлена в статье А.Рубинштейна – ««Группы и их интересы»: приглашение к дискуссии».12

Таким образом, даже в рамках неоклассической парадигмы, являющейся экономико-теоретичской основой современной либеральной идеологии, в которой, кажется, неумолимо «экономика» и «политика» должны быть разделены, «политическая реальность» может оказаться частью «экономической реальности» — ведь именно эту мысль фактически выражает А.Д.Некипелов в приведенной выше цитате. И это – дополнительный, может быть, частный, но «специфически» убедительный аргумент в пользу марксистского представления о недопустимости механического отрыва «политической реальности» от «экономической» и раскладывания их по отдельным полочкам. Отсюда вовсе не следует, что их механическое соединение чем-то лучше – их действительная связь представляет серьезную теоретическую и практическую проблему.

Мои рассуждения, которые я, может быть, слишком претенциозно определяю как соответствующие марксизму (и институционализму) имеют в своей основе философскую позицию, компактно и остро выраженную К.Марксом еще в «Тезисах о Фейербахе», а потом получившую собственно теоретическое воплощение в экономической теории «Капитала».

Сегодня, в условиях разгула эклектики на почве «священного» для либерального идеолога «плюрализма» и субъективизма уместно вспомнить хотя бы что-то из этих — классических в полном смысле тезисов, не утративших своего значения и сегодня. Более того, тезисы Маркса, по-моему, могут быть вполне отнесены к характеристике современного(!) российского(!) общества и выделяют существенные моменты проблемы соотношения «экономической теории» и «экономической реальности». Конечно же, может представляться странным и даже недопустимым обращаться к марксистским аргументам сташестидесятилетней давности, но брожение умов в Европе в первой половине 19-го века имеет много общего с состоянием сознания современного российского общества.

Приведу лишь два положения Маркса, которые, по-моему, имеют прямое отношение к теме статьи и к вопросам, которые она вызвала. И не следует обращать внимание на то, что первый тезис Маркса начинается как бы издалека и с некоторой, на первый взгляд, частности: «Главный недостаток всего предшествующего материализма – включая и фейербаховский – заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется в форме объекта или форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно». И далее: «…самое человеческую деятельность он (Фейербах) берет не как предметную деятельность». Все эти особенности «предшествующего материализма» в полной мере присущи манере мышления большинства современных российских и нероссийских экономистов —  как неоклассиков, так и многих их оппонентов, даже из числа марксистов. По существу это специфическое явление картезианства, которое я называл в своей статье одной из причин «осознанного» противопоставления «экономической теории» и «реальности» и отказа от обязательности ориентирования развития экономической теории на соответствие этой реальности. Кроме того, созерцательность, абстрагированность от предметности человеческой деятельности, от трудовой деятельности и от деятельности вообще является питательной почвой всякого рода «экономических мистификаций», «метафорически-загадочных» (Д.Львов) утверждений, включая отстаивание принципа «априорности» выбора предпосылок и построения экономической теории, характерного для многих представителей неоклассической теории. Маркс как будто предвидел это и предложил путь преодоления ухода сознания в мистицизм в своем 8-ом тезисе: «Общественная жизнь является по существу практической. Все мистерии, которые уводят теорию в мистицизм, находят свое рациональное разрешение в человеческой практике и в понимании этой практики».

Ядром «экономической реальности» является практика продуктивно-трудовой предметной деятельности человека в определенных конкретных исторических условиях и в непрерывной взаимосвязи человека с природой и с другими людьми, что и позволяет говорить об этой реальности как многогранной, многосторонней, многомерной. Важно при этом во всей деятельности человека, прежде всего, выделять ту ее часть, которая связана с производством и воспроизводством самой человеческой жизни. Такой взгляд и позволяет почти все то множество «реальностей», которые в вопросе Ю.М.Осипова поставлены как отличные от «экономической реальности», рассматривать как моменты именно этой последней.

Что касается третьего вопроса Ю.М.Осипова, в той её части, которая относится к представлениям об экономической реальности «там – за границей», то мне трудно судить об этих представлениях в целом, моё знакомство с этим вопросом весьма фрагментарно и только — по основным парадигмам. Но, как мне кажется, большинство экономистов, примыкающих к неоклассическому мейнстриму, просто не задумываются над этой проблемой – как собственно и большинство российских экономистов. Этот вопрос акцентируется главным образом оппонентами мейнстрима – представителями «еретических экономик» (heterodox economics), состав которых «за границей» значительно шире, чем известные у нас – марксизм, кейнсианство, институционализм (классический). Впрочем, сегодня у нас, кажется, чуть ли не каждый экономист готов выдвигать и отстаивать свою «индивидуальную парадигму», словно экономическая наука только с него начинается.

Особенность существования «еретических экономик» «там, у них, у иноземцев» заключается в том, что они имеют не только организационное обособление от неоклассического мейнстрима, называемого иногда «ортодоксальной экономикой», в виде ряда научных ассоциаций: например, ICAPE – Международная Конфедерация Ассоциаций за Плюрализм Экономики, или АНЕ – Ассоциация для Еретических Экономик и др., но и собственно научное отделение в виде специальных изданий, координирующих исследования в русле определенных теоретических парадигм. Еще с 60-х годов под эгидой Американской Ассоциации за Эволюционную Экономику (ААЕЕ) существует «Журнал экономических проблем» (Journal of Economic Issues), публикующий результаты исследований, ведущихся в институциональной парадигме. Давно существуют два журнала, объединяющие исследования в посткейнсианской парадигме – «Кембриджский Журнал Экономики» (Cambridge Journal of Economics) и «Журнал Посткейнсианской экономики» (Journal of Post Keynesian Economics). Существует немало изданий, заявляющих о своем следовании марксистской традиции.

Наличие таких изданий обеспечивают определенную систематичность разработки их исследовательских программ. Я думаю, это и дает возможность появиться иногда «воистину значимому» для уяснения проблемы соотношения экономической теории и экономической реальности именно «там, за границей». В России же экономисты в большинстве своем говорят и думают на невероятном «суржике»13 разных парадигм, разбавляемом и оживляемом метафоричной формой рассуждений и забвением необходимости в научных исследованиях рассуждать в строгих понятиях, диктуемых диалектической природой мышления и языка. Я совсем не против метафоры, сознавая вполне, что, как говорил один философ: «метафора удлиняет радиус нашей мысли». Но в науке, мне кажется, на ней недопустимо останавливаться, не рискуя превратить научное исследование в литературу, в публицистику, в художественное творчество – но это ведь уже совсем «другая материя» и совсем другая реальность.

В России я знаю (возможно, что я просто плохо осведомлен) только три периодических издания, которые представляют определенно оппозицию неоклассическому мейнстриму, это «Российский Экономический Журнал», «Экономист» и «Философия хозяйства». Но я ничего не могу сказать о том, какой исследовательской программе (парадигме) они следуют, какой методологии они придерживаются, какая философия представляет основу их деятельности. Интереснейший материал, который в них представлен, не имеет ясно выраженных философски–теоретических ориентиров. Уже огромный и растущий ещё больше их, безусловно, ценный материал не имеет, к сожалению, ни руля, ни ветрил, начинает подавлять мышление читателя и становится ценностью достаточно условной.

Что касается того, что в «заграничных журналах увиделось мне значимого» применительно к обсуждаемой проблеме14, то я сошлюсь опять на Тони Лоусона (Tony Lawson).

Во-первых, свою общую позицию Лоусон называет «критическим реализмом», который вслед за «рационалистическим критицизмом» К.Поппера и «духом критики» классического институционализма является, по-моему, симптомом и призывом восстановления «метода критики понятий», провозглашенного и детально развитого ещё Гегелем и примененного Марксом в создании «Капитала». Критика понятий представляет необходимый момент диалектического метода.

Во-вторых, пытаясь определить причину различий и противостояния «еретических экономик» и «ортодоксальной (неоклассической) экономики» он (Лоусон) приходит к заключению, что все дело в их онтологических основаниях. Мне этот вывод представляется чрезвычайно значимым. И я что-то не припомню, что бы в российских публикациях российскими экономистами как-либо подчеркивался этот момент. Впрочем, я думаю, что и для многих экономистов «там, за границей» этот вывод не представляется актуальным и может пройти незамеченным. Но «там» книга Лоусона «Экономика и реальность» вызвала достаточно сильную волну откликов среди «экономистов-еретиков», включая публикации в «Журнале Экономической Методологии». В сентябрьском номере этого журнала 2004 года появилась статья Марка Пикока (Mark Peacock) под названием, которое по существу удачно резюмирует её содержание – «Нет методологии без онтологии»15. Это утверждение не является новым для тех, кто знаком с диалектикой Гегеля, с его мыслью, что «метод есть душа предмета», с положением о «единстве предмета и метода», представляя специфическое выражение этого единства. Мысль М.Пикока ценна непосредственно тем, что вплотную подводит к пониманию того, что методология экономического исследования не может быть понята вне онтологического контекста. «Онтология» же или «онтологический контекст» представляют собой более общее – философское — обозначение «экономической реальности».

Непосредственной же почвой «выхода» этих авторов на онтологический аспект экономических теорий было их внимание к таким аспектам мейнстрима, как «математический формализм» и «ультра-дедуктивизм», которые действительно могут представляться иногда как «банальность» или «общее место» в характеристике ортодоксальной теории. Но стоит только задуматься над вопросом: что за онтология лежит за «рациональным максимизирующим выбором»? – как «поверхностная» характеристика оборачивается серьезной проблемой «ортодоксальной теории». Без лишних объяснений, я думаю, можно констатировать, что онтологической почвой неоклассики является человек — индивидуальный потребитель, делающий в данный момент выбор товара на рынке. Именно поэтому «теория потребительского выбора является началом, исходным пунктом неоклассической теории в целом. А затем – без какой-либо серьёзной аргументации! – утверждается положение, что «поведение потребителя» может быть использовано для объяснения «поведения производителя». И всё дальнейшее – начиная с цен, доходов, зарплаты, прибыли до таких «тонких материй» как «теория общественного выбора», «конституционная экономика» или «новая экономическая история» Д.Норта – интерпретируются через призму поведения «человека-потребителя».

Кажется, мало кто из современных неоклассиков может остановить внимание на мысли, высказанной ещё Адамом Смитом, что «в коммерческой системе интересы потребителя, как правило, приносятся в жертву интересам производителя». Это сказано об экономических условиях второй половины 18-го века. Для сегодняшних условий это – правило в квадрате. Ещё менее среди экономистов-неоклассиков тех, кто может заметить, что «человек-потребитель» это – «не вполне человек», что это — «получеловек», что действительным человеком является только «человек действующий», который в каких-то моментах выступает и как потребитель. Общественная наука на Западе кажется «устала» от «экономического человека», «человека лишь потребляющего», отражением чего является книга известного французского социолога «Возвращение человека действующего», работы, к сожалению, главным образом социологической, но, тем не менее, в неявной форме остро полемизирующая с догмами неоклассического мейнстрима, которые пустили свои корни и в социологии.

Акцентирование онтологического момента разных экономических парадигм, как мне кажется, дает возможность понять эти парадигмы как ветви одной экономической науки, как результат специфического «разделения труда» в экономических исследованиях, спонтанно возникшего когда-то и действующего по настоящее время, что вызывает немалые трудности для понимания единства и различий экономической науки и экономической реальности и для дальнейшего развития самой экономической науки. Я не буду далее развивать эту неновую идею, поскольку для этого нужно писать специальную работу.

Что касается четвертого вопроса Ю.М.Осипова – о вкладе школы Н.А.Цаголова в понимание экономической реальности, то на него можно ответить словами самого Н.А.Цаголова, чуть-чуть редактируя его фразу в соответствии с темой нашего обсуждения: «Системность – не архитектурное украшение экономической науки, а сама ткань экономической реальности». Системность – ключевое понятие для Цаголова и его школы. Системность представляет собой полную противоположность господствующей в умах экономистов эклектике. Это обуславливает чрезвычайную актуальность «вклада Н.А.Цаголова и его школы» для экономической науки сегодня вообще и в России. Между прочим, руководствуясь именно эти принципом, я пытался отвечать на второй вопрос Ю.М.Осипова.

Но для «цаголовской школы» существенно и то, что в качестве образца, в определенной степени эталона, системного теоретического отображения системной природы экономической реальности была экономическая теория К.Маркса. И это был не догматизм. Отдельная фраза Маркса для Цаголова никогда не означала достаточного аргумента – важно было понять её в общем контексте его рассуждений и в контексте реальности. Н.А.Цаголов часто повторял мысль К.Маркса из «Капитала»: «Этикетка системы тем отличается от этикетки товара, что может обманывать не только покупателя, но и продавца», охлаждая пыл тех, кто пытался следовать марксизму чисто формально.

Я совсем не собираюсь представлять вклад этой школы как «совершенство» —  в нем были свои «темные пятна», хотя считаю этот вклад достаточно значительным. Поэтому я очень сомневаюсь в справедливости характеристики Ю.М.Осиповым школы Н.А.Цаголова как имеющей лишь «определенное софистически-интеллектуальное значение». Я также думаю, что некорректно утверждать, что «теория планомерности» просто свелась к «теории государственно-директивного управления национальным хозяйством» и тем более к порождению этим управлением «его собственной тенденции к суициду». Мне кажется, что «теория планомерности» — может быть, не лучшим способом, может быть, не совершенно – всё же отражает важный аспект не только «экономики реального социализма», но и современной экономической реальности, если принять во внимание, что даже внутри мейнстрима, все шире признается растущая роль государства в экономической системе, не говоря уже об институционализме и посткейнсианстве.

 

 

 

Опубликовано – «Философия хозяйства», № 2, 2007

1 Балацкий Е. Экономическая наука: новые вызовы современности // Мировая экономика и международные отношения, 2006, № 1, с.64

2 Sent M.-E. Economics of Science: survey and suggestions //Journal of Economic Methodology, 1999, vol.6, no.1; Stephan P.E. The Economics of Science //JEL, Vol. XXXIV (September 1996).

3 Саймон Г. Экономический взгляд на жизнь. //Мировая экономическая мысль сквозь призму веков в 5 томах. Том 5, часть 1, с. 321.

4 Конечно, можно просто привести заявление одного из самых авторитетных современных институционалистов У.Сэмюэлса, что: «Центральной проблемой, определяющей предмет их исследований, являются организация и контроль в экономике в целом, а не только аллокация ресурсов, распределение дохода…» //Панорама экономической мысли конца ХХ столетия. В двух томах. Редакторы: Д.Гринэуэй, М.Блини, И.Стюарт. С.-Пб, 2002, том 1, с.126. Однако с ним могут не согласиться многие его коллеги.

5 Кун Т. Структура научных революций. М., 1972.

6 Colander D., Holt R.P., Rosser J.B. The changing face of mainstream economics //Review of Political Economy, 2004, vol.16, no.4. Авторы подчеркивают роль в изменении облика мейнстрима сегодня отнюдь не её оппонентов, а представителей элиты неоклассической мысли, называя такие имена как К.Эрроу, Р.Солоу, А.Сен, Дж. Стиглиц, Дж. Акерлоф.

7 Я глубоко сомневаюсь в широко распространенном мнении о «полной немощи» экономической науки даже в нынешнем ее состоянии.

8 Это, прежде всего марксизм – «аутентичный», как говаривал Н.А.Цаголов, а также институционализм классический в современном его облике, многое в кейнсианстве и особенно в посткейнсианстве. С моей точки зрения все эти три направления внутренне тесно переплетены, а нередкие их взаимопротивопоставления представляют досадное – вполне объяснимое – «историческое» недоразумение.

9 Я имею в виду представления институционализма классического, а не «нового институционализма» — теории, с моей точки зрения, по существу неэкономической.

10 Близкое к таком пониманию экономической реальности рассуждение современного английского институционалиста-классика Дж. Ходжсона, сравнивающего «области анализа» институционализма и неоклассики. См: Ходжсон Дж. Экономическая теория и институты. М., 2003, с.41-47

11 Некипелов А.Д. Становление и функционирование экономических институтов (От «робинзонады» до рыночной экономики, основанной на индивидуальном производстве). М., 2006, с.326

12 Вопросы экономики, 2006, № 11

13 «Суржиком» на Украине называют смешенный украинско-русский язык, на котором говорит половина населения Украины, который крайне раздражает украинских националистов и вызывает их нетерпимость к языку русскому, а у русских создает иллюзию, что они действительно говорят на украинском языке и пренебрежение к чистому украинскому языку, несомненно, имеющему свои замечательные достоинства.

14 Остальной контекст третьего вопроса Ю.М.Осипова я опускаю, поскольку сам дал повод для этого в статье в предыдущем номере (5-ом) «Философия хозяйства». Дело в том, что та статья представляет собой лишь первую часть более обширного материала, который в полном объеме выходит в журнале «Вестник Московского университета», серия – Экономика, № 1, 2007.

15 Peacock M. No methodology without ontology! Reorienting economics //Journal of Economic Methodology, 11:3, September 2004.

Комментарии

Ваши великолепные обзоры всем хороши, но не дают ничего нового.  Потому предлагаю свою работу на адресе

http://viktorkkrasikov1.narod.ru/

Уверен, что ответа не будет.  Но это и будет ответом на Ваши стенания по поводу науки-экономики — кому её развивать, если и прочесть нечто новое некому?

Вы верно (по моему мнению) базируете свои рассуждения на том, что «экономическая наука и экономическая реальность взаимоопределяемые феномены», а »экономическая реальность не является феноменом однокачественным. Эта реальность многомерна. Она имеет много сторон, много граней и множество внутренних взаимосвязей и отношений и более того — она открыта расширению и изменению этого множества её элементов и в этом смысле — изменению своего «качества в целом» -   в противоположность тем »экономистам» (в том числе и в России), которые предпочитают это делать лишь исходя из принципа «Каждый кулик горазд лишь свое болото хвалить». И именно такой Ваш подход находится в русле того, что оставили нам по сути в своих трудах классики марксизма и прежде всего К.Маркс. И Вы правы, когда указываете на комплексный и многогранный характер результатов их диалектического исследования экономических процессов обеспечения жизнедеятельности людей в их историческом периоде, но с теми выводами, которые актуальны и для современной действительности обеспечения жизнедеятельности людей на Земле. Взять к примеру тот факт, как Маркс в своем докладе «Заработная плата, цена и прибыль» (и что проходит красной линией в «Капитале») определил составляющие для основы в процессах развития людей в рамках соответствующих их сообществ (государств) в виде упомянутой Вами производительной силы труда — «А производительная сила труда главным образом зависит: — от естественных условий труда, как то плодородие почвы, богатства рудников и т.д. — от прогрессирующего совершенствования общественных сил труда, которое обуславливается производством в крупном масштабе, концентрацией капитала, комбинированием труда, разделением труда, машинами, усовершенствованием методов производства, использованием химических и других естественных факторов, сокращением времени и пространства с помощью средств связи и транспорта и всякими другими изобретениями, посредством которых наука заставляет силы природы служить труду и благодаря которым развивается общественный или кооперативный характер труда». И как говорят в таком случае —  Вы мыслите в верном направлении и желаю Вам в этом успеха и удачи, в том числе в плане анализа того, как наука, на основе «всяких других» изобретений ученых заставляет силы природы служить труду и благодаря которым развивается общественный или кооперативный характер труда в современных процессах обеспечения жизнедеятельности людей.