Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Новые записи в блогах

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

КОГДА СОВЕСТЬ СПИТ И МОРАЛЬ МОЛЧИТ, ВСЁ ДОЗВОЛЕНО

Русский
Друзья «Альтернатив»: 

КОГДА СОВЕСТЬ СПИТ И МОРАЛЬ МОЛЧИТ, ВСЁ ДОЗВОЛЕНО

В продолжение начатого разговора

 Валентин ТОЛСТЫХ

Признаюсь, эта тема и проблема занимала меня давно, и я начал писать эти заметки, когда стенограмма круглого стола под заглавием «Совесть: бесполезное свойство души?» уже появилась в печати.1 Разговор состоялся в Санкт-Петербурге по инициативе писателя Даниила Гранина, с участием этика — академика Абдусалама Гусейнова, профессора — физика Сергея Капицы, главного редактора газеты «Известия» Владимира Мамонтова, адвоката Генри Резника, и вел его ректор Гуманитарного университета профсоюзов Александр Запесоцкий. Многие мысли и оценки участников этой встречи я разделяю. Скажем, то, что ныне происходящее в мире похоже на нашествие новых варваров на цивилизацию (Гранин); что, рьяно подражая Западу, мы создаем цивилизацию потребления, а не духовности, где рынок диктует условия даже культуре (Запесоцкий); что наше отношение к прошлому и к предыдущим поколениям должно быть благодарным (Гусейнов); что эволюция человеческой цивилизации меняется буквально на глазах, и это еще предстоит осознать и уяснить (Мамонтов); что потребность в жестких табу, известная с дорелигиозных времен, нужна сегодня больше, чем когда-либо раньше (Капица); и совесть как феномен, скорее досознательный, чем бессознательный, в какой -то мере сдерживает волну безнравственности и непорядочности (Г.Резник), и т.д.

Чтобы долгожданный разговор о морали и совести получился предметным, не обернулся нудным или высокопарным морализаторством, его, конечно, следовало посадить на почву реальности – нашей, российской, где мы все «живем и процветаем». Что и сделал Даниил Гранин, назвав причину возникшего в обществе состояния, мягко выражаясь, морального дискомфорта и дефицита совестливости, возникшего в результате ценностного краха прежнего, советского, уклада и образа жизни. Ибо с корнем было вырвано многое – в отношении людей к труду, друг к другу, к карьере, поэзии, чувству патриотизма и т.д. И стало не понятно, по словам писателя, за что стоит любить свою Родину. Он так прямо и скажет: «мы присутствуем при истреблении любви к Отечеству, гибели её»… Сказано жестко, звучит обидно, но, давайте признаем, что так оно и есть на самом деле.

Парадоксальное совпадение: в то же время и ту же тему решили обсудить на другом «круглом столе», организованном журналом «Вестник аналитики» (орган Института стратегических оценок и анализа), который подготовил и вел доктор философских наук Павел Гуревич. Стенограмма разговора опубликована под осторожным названием «Преображение морали в современном обществе». 2 В нем приняли участие профессора Московского гуманитарного университета О.Долженко и В.Луков, а также автор этих строк. Для зачина я предложил обсудить почти абсурдный вопрос, не без подоплеки – нужна ли нам мораль? Понимая, что ответ лежит на кончике языка: как же без морали, без нее в общественной жизни и просто в общении и быту, ну, никак нельзя. Надо только выяснить, что собой та или иная мораль представляет, чьи и какие интересы выражает, на какие действия и поступки человека ориентирует, и прочее. Этот риторический вопрос я когда-то задал публично в книге-сборнике «Слово не воробей… Сто откровений современной российской элиты» (М., ПанЪинтер, 2001), но мой полемический задор тогда никого не возмутил, вообще не задел. Почему?

Характеризуя общество и государство, возникшие на обломках обрушенного СССР, я обратил внимание на состояние духовной сферы, в частности, морали — и общественной, и индивидуальной. Годы «политики реформ» обошлись вообще без участия морали (не помню случая, чтобы о ней тогда кто-либо вспомнил), и мы настолько привыкли к «отсутствию ее присутствия», что до сих пор в ней не нуждаемся – ни в политике, ни в экономике, ни в повседневном обиходе. Если я не прав, назовите случаи-примеры обратного, уже из нынешнего бытия. Речь не о том, что нет вообще никакой морали и перевелись нравственные люди, они есть сегодня и в изрядном количестве населяли советское общество. Суть вопроса в том, почему мораль как система абсолютов и простых норм нравственности и справедливости не понадобилась, оказалась невостребованной в тот исторический момент, когда мы с восторгом и упоением меняли казарменный социализм на дикий капитализм. Как получилось, что мы и сейчас, глядя в упор, не замечаем, что поменяли «шило на мыло», получив взамен мораль чистогана, наглого нахрапа и откровенной беззастенчивости, к которой уже успели привыкнуть? Отдаем ли себе отчет в том, чем обернулась замена коммунистической морали религиозно-нравственной проповедью (число верующих к тому времени не превышало 5 процентов населения) и на неолиберальный манер понятой свободой, русской волей-волюшкой? Думаю, убытки и последствия смены ценностных понятий и предпочтений нами еще не сосчитаны и не осмыслены.

Не случайно Путин в первом президентском послании провозгласил первоочередной задачей общественного строительства — обеспечить моральное возрождение России. Прошло десять лет, но вряд ли кто отважится утверждать, что Россия в своем моральном состоянии и облике стала лучше, добрее и счастливее. «Даже совсем наоборот», как говорил один известный политик, в чем-то самом важном и существенном она стала заметно бесстыднее, безнравственнее и бесчеловечнее. И основная масса населения не стала свободнее в своем волеизъявлении и деятельности, кроме, разве, свободы «безобразничать», ставшей по истине раздольной.

Судите сами: процветает казнокрадство, воровство и мошенничество – в невиданных масштабах и формах; люди гибнут тысячами и миллионами буквально «ни за что, ни про что» (без войн, голодомора и репрессий) – от беспорядка, своеволия и разудалой пошлости; спекуляции, ранее презираемые, объявлены видом бизнеса, а коррупция превратилась в неотъемлемый элемент общественного производства, и то, что раньше называлось «взяткой» и «вымогательством», теперь именуется «соглашением сторон», «дополнительной оплатой за услугу»; из моды и повседневного обихода исчезли понятия скромности, порядочности, стыдливости, и вас без тени юмора могут «поставить на место» любимым оборотом: «Если ты такой умный, то почему такой бедный?»; женственность и мужественность без оговорок заменены «сексапильностью», героями жизни и телеэкрана стали проходимцы, жулики, бандиты и лицемеры, и т.д. в том же духе. На этом фоне полной свободы варварского своеволия и бескультурья особенно заметно отсутствие гласа общественной морали, которая молчит или недоумевает, либо глухо сопит и ворчит, издавая жалкие всхлипы и мало кого задевающие окрики.

Вот об этом на названных «круглых столах» почти ничего внятного сказано не было. Дело даже не в безобразиях, а отсутствии реакции общественности. Казалось бы, для того и собрались, чтобы повлиять на ход событий, не «поохать», кого-то пожурить или осудить, а разобраться в том, что произошло и происходит с моральным сознанием общества, с нашими нравами. Ведь откровенного, «по душам», разговора о морали и нравственном самочувствии общества и личности в последние двадцать лет у нас вообще не было (лично я не помню, или память меня подводит?). Могут сказать, что отмеченное выше есть неизбежное следствие перехода общества из одного морального состояния в другое, со всеми, увы, неизбежными казусами, накладками и потерями, и надо спокойно, взвешенно, с фактами, цифрами и примерами в руках показать и доказать, что процесс пошел и развивается в нужном направлении. Либо, напротив, скажут, что происходит нечто неожиданное, никем не непредвиденное, что, увы, уже устоялось, определилось в своем смысле и очертаниях, и теперь нужен лишь диагноз, а, может быть, и лечение. Если так, то незачем морализировать и раздражать окружающих обличительно – разоблачительными инвективами, непонятно кому адресованными. Полезнее и убедительнее предложить какую-то моральную альтернативу как прежнему, «советскому», укладу и образу жизни, так и нынешнему, «постсоветскому», который тоже вряд ли найдет серьезных сторонников и поклонников.

Диалог в петербургской встрече начал Даниил Гранин с недоумений и претензий морального характера в адрес новой российской действительности. Претензий конкретных, но не бесспорных. Вроде «торговли» талантливого футболиста Аршавина по поводу цены на его услуги, который, получив желаемое, за тем уехал играть за границу. Не остался в родном «Зените», и вообще мог бы вести себя скромнее. Писатель увидел в этом проявление не патриотичности и дефицита совести. На что собеседники ответили, что по западным меркам, которые мы сейчас во всю перенимаем и у себя внедряем, явление это совершенно нормальное. Что совесть тут ни при чем, такова сегодня реальность – хорошо зарабатывать и хорошо жить никому не запретишь. Кстати, и деньги не более чем средство, необходимое для устройства благосостояния, хотя кто-то мимоходом заметил, что китайцы, тоже «модернизируясь», далеко не все измеряют деньгами, и не всё у них можно купить и продать. Тут они от нас, конечно, отстали, зато с 1979 года (начала реформ) добились постоянного и устойчивого роста экономики, вплоть до сегодняшнего дня (не имея собственной нефти и газа). Так в чем же ныне состоит и выражается «моральный прогресс»?

Позиций или диспозиций насчет того, что происходит в мире, скопилось немало. Есть, например, такая: мир слишком быстро «прогрессирует», в корне меняется буквально на глазах одного — двух поколений, мораль же по своей природе слишком консервативна, малоподвижна, за «прогрессом» не успевает. Оттого и наблюдаются всякие перехлесты и падения. Кому-то из интеллектуалов этот подход и толкование нравятся, но сами они расхождений сущего с должным при этом не объясняют. Другие же начинают спорить, как поспорили Даниил Александрович Гранин с Сергеем Петровичем Капицей, и писатель заявил физику, что ему, простите, «наплевать на прогресс», когда он видит, как деградирует любимая им Россия. По ходу обсуждения моральной проблематики выяснится, насколько «по-разному» эти близкие по духу шесть человек, собравшиеся вместе, видят и понимают ситуацию, сложившуюся в мире и в России. Не все ясно и с тем, что считать прогрессом, а что регрессом, и надо ли морали вообще скакать и «поспевать» за многими новациями, внедряемыми новыми «варварами».

Есть и такая диспозиция, весьма влиятельная в интеллектуальных кругах, но не очень понятная массовому индивиду. Говорят, причиной морального одичания и падения является цивилизация потребления, созданная Западом, каковую за пример взяли многие страны, в том числе и Россия. Кто-то возразит и съехидничает, что «попахать» придется немало, чтобы этой цели достичь, и убедиться, как в анекдоте, что «счастья всё нет и нет». Не очень ясно, что предлагают и оппоненты, настаивая в качестве желанной цели цивилизацию духовности. Получается, одним нужны лишь деньги, «бабки», мол, остальное «купим на рынке»; другим деньги тоже нужны, но прежде и более всего нужны духовность, совесть, культура. Поскольку сегодня верх одержали первые, они и диктуют свою систему ценностей и волю, к ним-то и подсоединились, «вдруг» сразу обедневшие интеллигенты, из тех, кому не нашлось места во власти или рядом с нею. Многие ныне утешаются тем, что «живем, конечно, бедновато, зато есть свобода». Терпеливые и упёртые застынут в ожидании сокровенного, обещанного часа – когда последние станут первыми.

Наиболее опасной представляется мне идея возвеличения индивида, как бы нового культа личности, уже не генералиссимуса или кого-то похожего на него, а культ любого простого, рядового индивида. Вроде превращенной формы известного тезиса, одновременно требования и обещания: кто был никем, тот станет всем. Идея прав человека возникла после Второй мировой войны и создания ООН, получив сильное распространение как мощный аргумент в подтверждение демократичности и прогрессивности западной системы и образа жизни. Сейчас она активно используется в самых разных целях, превратившись к концу ХХ века в модную теорию с лишенным серьезного содержания лозунгом. Стала собранием кучи всевозможных прав, о которых люди, если их спросить, ничего вразумительного вам не скажут, хмыкнут или пожмут плечами. Хотя некий этический посыл в них, содержится, о чем свидетельствует первая статья Всеобщей декларации прав: «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах, Они наделены разумом и совестью». 3 Декларированные здесь права похожи на моральные абсолюты и нормы, как мы знаем, исторически изменчивые и разные в разных культурах.

Внешне этот культ выглядит складно и благородно – провозглашаются и отстаиваются права человека как существа общественного и нравственного, фиксируя, как должно этически верно обращаться с каждым индивидом, принадлежащим к человеческому роду, и вообще ко всем людям, кем бы они ни были, оберегая их личное достоинство. Не имея ничего против идеи защиты прав индивида, лично мне более содержательным и исторически перспективным представляется, однако, знаменитый тезис Маркса – свободное развитие каждого как условие свободного развития всех. И вот почему.

Тезис Маркса исходит из того, что судьба индивида, вместе со всеми его правами и свободами, неотделима от судьбы человеческого Рода в целом, равно тому, как закон выживания людей органически и исторически обусловлен законом выживания Рода в целом. Это – во-первых. Главным и определяющим условием выживания индивида является право на развитие и реальная возможность его реализации, без чего немыслимо осуществление всех других свобод и прав индивида. Это – во-вторых. Рекламируемый ныне культ «прав человека», никак не связанный и не ограниченный его «обязанностями» перед Родом, искажает смысл человеческого существования и предназначения, формирует у него ложное представление о своей единственности и неповторимости. В этом не трудно убедиться, внимательно присмотревшись к тому, что происходит в сфере практической нравственности. Ради того, чтобы отдельные особи, индивиды выживали и процветали, буквально на каждом шагу приходится уступать и потакать демонам зла и разрушения человеческого единства и целостности. На этом держится вся нынешняя апология эгоизма и индивидуализма, практика оправдания всевозможных отклонений человека от его «естественной» природы, смешения и путаницы разнообразных религиозных и светских («вполне цивилизованных») представлений о добре и зле, о мужчине и женщине, о моральном и психическом здоровье и всевозможных отклонениях от нормы, болезненных явлениях. В результате налицо явное переворачивание складывавшихся веками и тысячелетиями ценностей и норм человеческого бытия, порой на 180 градусов. Более того, ищут и находят объяснения и оправдание этим отклонениям, пытаются узаконить их правовым способом. Никто при этом не задается вопросом, который напрашивается сам собой – а как отразится подобная идеология и практика на судьбе самого человеческого Рода? И какое представление о человеке и человечестве, их предназначении и моральном облике нужно и можно считать сегодня нормальным и правильным – и с научной, и с религиозной точек зрения? На этот вопрос я попытался ответить в своей скромной работе «Настоящее будущее: без утопии и возврата в прошлое», посвятив ему главу «Индивид или Род?»4

Для того, чтобы обсуждение наболевших проблем стало продуктивным, видимо, надо условиться о том, что подразумевается под привычными понятиями — словами мораль и совесть. Увы, часто нам только «кажется», что знаем, о чем идет речь.

Резонным и конструктивным представляется мне принятое многими различение понятий мораль и нравственность по основанию должного и сущего. Когда предметом морали выступают идеальные образы — абсолюты добра и зла, совести и справедливости, а нравственности – реальная жизненная практика их воплощения в нравах и человеческом поведении (О.Дробницкий, А.Гусейнов). В этом плане интересно узнать и понять природу и ценностные абсолюты нового (современного) морального сознания и практики, выступающей альтернативой низвергнутой «морали строителей коммунизма». Действительно, чем и в чем ныне господствующие нравы и моральная практика лучше и выше коммунистического мышления и образа жизни, и в какой степени они согласуются (или расходятся) с православным или мусульманским кодексом жизненных добродетелей и ценностей.

Среди прочего хотелось бы узнать, как современная российская этика трактует классические проблемы капитализма, в частности, главную моральную проблему так называемого «рыночного общества» — сдерживания и обуздания эгоизма индивида. Вместо того, чтобы клясть олигархов и возмущаться беззастенчивостью так называемых посредников – спекулянтов и просто шаромыжников, как их называют в народе, внимательно посмотреть и убедиться в том, какую роль наш бизнес и его капитаны играют, выполняют (фактически!) в рамках «социального государства», и так ли уж не правы «недобитые» марксисты, обвиняя их в эксплуатации и использовании аморальных средств в достижении своих чсстных целей и интересов. Возникает и такой каверзный вопрос: возможно ли вообще быть (или оставаться) моральными существами, в духе кантовского категорического императива, в ситуации, когда люди не фигурально, а буквально «гибнут за металл», и ими овладевает та самая низкая алчность, что, по словам Фридриха Энгельса, была движущей силой капитализма, и богатство, причем не общества, а вот этого отдельного жалкого индивида становилось единственным мотивом и определяющей целью? 5

Разумеется, не трудно понять, почему подобные сюжеты современной моральной проблематики нынешними «властителями дум» не ставятся и не обсуждаются. Ведь тогда мало-мальски мыслящий человек задумается над тем, откуда что берется и проистекает: например, этот мутный и наглый разгул откровенного грабежа и мошенничества, в водоворот которого, хочешь — не хочешь, рано или поздно втянут любого, кто не очень искушен в борьбе с соблазнами и к тому же некстати «морально устойчив». Год-полтора тому назад, выступая на церемонии присуждения ему премии А.И.Солженицына, академик-филолог А.А. Зализняк остроумно заметил по этому поводу: на въезде Волоколамского шоссе раньше, в советское время, висели два огромных стенда-плаката, на которых было начертано «Наше будущее – коммунизм» и «Коммунизм – неизбежен», а теперь по обе стороны – «Всё покупается и всё продается». Поэтому с удовольствием почитал бы любое серьезное исследование, или восторженный очерк, посвященные новой российской «фактической» морали – с примерами, аналогиями и прогнозами в контексте «раньше — сейчас», «у нас – у них».

Впрочем, моральный смысл проблемы, которую предстоит решать современной России, уже не сводится к дилемме капитализм — социализм. Проблема приобрела всемирный характер, как это точно схватил и выразил Карен Свасьян в предисловии к книге — сборнику статей «Растождествления», изданной фондом «evidentis» в 2006 году). Сопоставляя собственные тексты и мысли разных лет, созданные в период разрыва «связи времен» и катастроф наступающего «футурошока», философ пришел к поразившему его самого печальному выводу насчет общего культурного вырождения, когда-то угаданного шпенглеровским «Закатом Европы». К мысли, что за считанные годы аннулированными окажутся тысячелетия нравственных усилий; и то, что в тысячелетиях ощущалось уродством и аномалией, станет вдруг НОРМОЙ. Больше всего его удивило то, с какой легкостью данное видение исторической реальности было принято теми, кто считает себя мыслителями, членами современной интеллектуальной элиты.6 С этим выводом, думаю, Карен Свасьян несколько поспешил – отнюдь не всякое «молчание есть согласие».

Тут самое время остановиться и перевести разговор в личностное русло. Качество и уровень развития общественной морали в огромной степени определяется и обусловлено состоянием индивидуальной нравственности, где на первый план выступает феномен совести. Верно, что чувство это сугубо личное, душевное и интимное, но, одновременно, общественное и очень действенное. Оно заведует сферой взаимоотношений сущего с должным, выступает в качестве закона нравственной жизни, определителя человечности бытия и быта людей. Именно на скрытую от внешнего взора совесть падает основная нагрузка распутывания и разрешения многих реальных противоречий субъекта с окружающей его действительностью. Не будем взвешивать на весах мораль с правом, но, несомненно, без участия морали и включения совести никакое право, суд и вердикт присяжных не помогут. Используя известную терминологию, мораль с её абсолютами следует признать первичным условием и признаком социальной зрелости сознания и поведения человека, а право – с его законами и подзаконными актами – это вторичное, безусловно, важное условие и опора социума. Вы хотите, чтобы право эффективно заработало, тогда займитесь моралью и совестью, ибо с них начинается самый строгий суд, где человек сам себе и прокурор, и адвокат. Как в известной поговорке «на Бога надейся, сам не плошай», то есть «имей совесть», «решай сам».

Стоит вспомнить, как совесть называют, какими эпитетами и функциями её наделяют, пытаясь обозначить и оценить по достоинству напряженную, подспудную работу этого странного человеческого ресурса, органа и механизма. Совесть — это «тысяча свидетелей» (Квинтилиан), «беспощадный инквизитор» (Герцен), «лучшие просветители – совесть и закон» (К. Леонтьев), «симпатия к другим» (Вл. Соловьев), «призыв заботы» (Хайдеггер), и т.д. Совесть «заела» или «замучила», она «грызет», «снедает» и «ночью спать не дает», её боятся и превозносят, именуя «идеальной личностью, которая сама себе создает разум». В духе этой кантовской мысли, живую, ходячую, идеальную совесть пытался воплотить Достоевский в образе князя Мышкина — человека совестливого, преданного христианским представлениям о святости и добродетелях, и потому выглядевшим в глазах многих людей идиотом. По Ницше, совесть появилась в момент осознания субъектом привилегии своей ответственности за окружающий мир, тогда — то она и стала главным человеческим инстинктом.7

Возникшее как собственно человеческое чувство, совесть, конечно, зависит от обстоятельств (среды, воспитания), но еще в большей степени от самого субъекта — уровня его самосознания, зрелости чувства собственного достоинства. Стало быть, может и пробудится — развиться, и заглохнуть — уснуть. Ведь человек способен и возвыситься и унизиться до самого себя. Совестливых людей, как и моральных, не так уж много, как мы полагаем. Вряд ли верно считать моральным человека только за то, что он следует нормам и правилам поведения, либо по привычке, либо из страха быть наказанным, а без надзора и контроля мог бы без терзаний совести их нарушить? По Гегелю, нравственно добродетельный человек не обязательно является уже и моральным, ибо мораль предполагает размышление, определенное сознание того, что велит долг, и поступки, вытекающие из этого предшествовавшего сознания. Долг, как закон воли, исполняется по «свободному убеждению и внутреннему велению совести». 8

Вот и совесть заявляет о себе не только словами сожаления и покаяния, но деятельно – глубоким переживанием и самокритичной оценкой субъектом своего несоответствия должному, внешне не обязательно ярко выраженного, признанием вины и искренностью раскаяния. 9 Совесть, она ведь или есть, или её нет. Как любое живое чувство, оно может устать, очерстветь, заснуть, стать человеку в тягость, если она его «гложет» и «грызет» («О стыд, ты в тягость мне!», скажет Борис Пастернак). Но вряд ли она может быть намеренно и сознательно «лживой», или «нечистой», тогда это вовсе и не совесть. Хотя Ницше в своей «генеалогии морали» посвятил этому феномену много страниц, толкуя испорченность человека как союз дурных склонностей с «нечистой совестью». 10 Но человек устроен так, что «сам обманываться рад», и тогда говорит ложь, неправду с чистой совестью. Если же он врет и лицемерит вполне осознано, то совесть тут ни при чем, и тогда говорят, что он бессовестный человек. Как чеховский профессор Серебряков («Дядя Ваня»), который, не стесняясь, упрекал тех, кто его же содержал, мол, дело надо делать, господа. Человек может совершить дурной поступок или преступление, и проснувшаяся в нем совесть заставит его искать искупление греха, что произошло с Федором Раскольниковым у Достоевского («Преступление и наказание») и с Нехлюдовым у Толстого («Воскресение»).

Впрочем, возражая тут самому себе, приведу пример и явно «нечистой совести». Разделяю возмущение и мнение людей, с состраданием и негодованием клеймящих ужасы Гулага, сталинские репрессии, какими бы мотивами эти действия и жертвы не пытались объяснять и оправдать; солидарен с теми, кто искренне поминает многомиллионные потери советского народа в Отечественной войне 1941-1945 гг., прежде всего, из-за промахов и ошибок политического руководства. Но не понимаю и отвергаю, в сущности, подлое отождествление сталинизма с нацизмом, и всех тех, кто жалеет о том, что мы победили фашистов и выражает симпатии к «власовцам», «бендеровцам», прибалтийским пособникам нацистов. И так ли совестливы и сердобольны те, кто, подсчитывая число жертв Октября 1917 года, даже не помянет, тем более, не объяснит причину безвременной гибели 11-13 миллионов россиян в ходе осуществления варварской «политики реформ» 1990 годов, «великой криминальной революции» (Ст. Говорухин). Пусть разъяснят мне, какую совесть прививали нации творцы развала СССР, и какую роль вольно или невольно сыграли мы, ставшие «молчаливыми» свидетелями повального ограбления и разрушения страны? Помню, хороший писатель Фазиль Искандер предложил в январе 1998 года начать операцию «честной власти», и начать её с правительства, с восстановления совести у государства. Философ Виктор Арсланов усомнился тогда в успехе подобной операции в условиях, когда верховодил принцип «кто успел, тот и съел», и совесть тогда никто (Фазиль Искандер в том числе) не связал с понятием социальной справедливости, видимо, боясь обвинения «в марксизме». 11

Понятно и похвально желание преодолеть «правовой нигилизм», внедрить в практику общественной жизни уважение к закону и правилу. Однако, начать советую с морального оздоровления общества, с нравственного воспитания личности. Живущие по совести скорее и легче воспринимают писаные законы. Верно замечено, что право, не освященное моралью, оборачивается тупостью. И важно вот что: чтобы пример и образцы совестливого и правового поведения преподали прежде всего власть и элита. Так как и у нас, увы, «рыба гниет с головы». Хотелось бы увидеть больше разума и совести в обсуждении наболевших моральных и социальных проблем, в которых мы, к сожалению, давно и упорно привыкли кривить совестью. На одной из них остановлюсь подробнее.

Вернусь к теме, поднятой Граниным – патриотизма. Сейчас выдвинут и объявлен серьезный тезис-пожелание: патриотизм должен стать объединяющей идеологией России (В.В.Путин). Многие вздохнули и обрадовались – наконец-то! Идея хорошая, но, боюсь, запоздалая: не воспримет её наш безродный и алчный бизнес, которому «до лампочки» всё то, что происходит в стране; не проймет она и тех, кто сжился и слился с практикой грабежа и обмана, коррупции и рейдерских замашек «нового русского капитализма».

Об этом точно и ярко сказал Олег Попцов в своей искренней статье «Имиджевые муки » («ЛГ», № 33-34, август 2009). Фиксируя даже не скрываемую никем из наших толстосумов аллергию на патриотизм, он возлагает надежду лишь на «веру граждан в свое отечество», живущих не подачками с «барского стола», а собственным трудом и долготерпением. Зная, как многие из нас любят морализировать там, где надо действовать, хотелось бы быть уверенным в том, что эту хорошую идею не превратят в поиски нового формата ура – патриотизма, что не восторжествуют опять «общие слова», а появятся, действительно, объединяющие граждан общая цель и общее дело. Когда-то такой пример показал президент Рузвельт, победивший депрессию 1929-1934 годов своей откровенно патриотической антикризисной программой, во главу угла которой поставил интересы простого американца, а не дюпонов, морганов и фордов, заставив даже их, олигархов, стать патриотами и государственниками, говоря сегодняшними терминами. Опять-таки, и здесь первое слово и дело – за властью, которая давно бы должна была усвоить и внедрить в общественное сознание (разумеется, начиная с себя) простую и верную мысль: величие не объявляют, величие предъявляют.

Сошлюсь на верное наблюдение и соображение, высказанное в дискуссии «аналитиков» профессором Долженко. Он не без оснований боится, что опять суть дела подменят идеологическими лозунгами, наработанными в прошлом штампами.

И основным виновником происходящего в стране считает «государство, которое исключало возможности становления новых субъектов социокультурной практики, новых форм организации жизни общества… Войдя в процесс построения общества «суверенной демократии» и воплощения в жизнь нового мифа, ему пришлось легализовать криминальную, теневую экономику, потому что в легальном поле такой практики просто не было. Дальше оно вспомнило о своей «родовой травме» и, как это было в период свертывания НЭПа, перепугалось и срочно стало формировать вечное и хорошо известное. И вот уже очередные носители «ума, чести и совести нашей эпохи», а в газетах публикации с оригинальным заголовком – «Верный сын партии»…12 Считая пустопорожними попытки сделать общество «немножко нравственным», автор этой едкой оценки нашей российской были, предлагает заняться созданием полноценного морального общества. И начать с трезвого осознания происшедшей геополитической и антропологической катастрофы, с внедрения в нашу этическую науку потребности понимания и бескомпромиссной нравственной оценки современного состояния страны, общества, личности. Ведущий Павел Гуревич согласился с этим выводом и предложением, продолжив эту здравую мысль ссылкой на библейский «венец правды» как высшего достижения праведника. Мы же живем в обществе, в котором ложь становится постоянным спутником политики.13 Вопросов и проблем много, но эта на сегодня – главная и основная. Разбираясь в настоящем, придется вспомнить и прошлое, которое в глазах молодых поколений выглядит «черной дырой», лишая их формирующуюся мораль и совесть важной и незаменимой нравственной опоры.

Меня покоробила самоуверенная позиция адвоката Генри Резника, в нынешней весьма благополучной лично для него ситуации задавшего вопрос, адресованный, видимо, не только участникам петербургской встречи: «Что там у творцов науки и литературы было (в советские времена — В.Т.) со стыдом и совестью… Дремали или все-таки терзались угрызениями?»14 Подобное бесшабашное, «неглиже с отвагой», отношение к советскому прошлому, к сожалениию, свойственно не только господину Резнику. Ответ на заданный вопрос позднее дал Евгений Лисин в «НГ ЕХ LIВRIS» (№ 30, 2009) — на первой полосе, с портретом Горького, под заголовком «Бедная Лукерья». Не знаю возраста этого критика, но он, как до него многие обличители советской власти, культуры и цивилизации (прозревшие «очень задним числом»), имея в виду 75-летие первого съезда советских писателей (1934), иронизирует, используя некоторые данные из стенографического отчета (изданного в 1990 году). В основном, о возрастном и национальном (поистине интернациональном!) составе участников съезда, его именитых гостях – зарубежных писателей, выделив на первый план, естественно, председателя съезда — Максима Горького. В восприятии Лесина самым примечательным моментом съезда была шутливая фраза Горького, вызвавшая смех в зале, о Лукерье из «Поднятой целины», которая ласкается к мужу и, по слову Алексея Максимовича, вот-вот, станет ударницей. И ни слова о том, что в зале рядом, хотя и не вместе (потому что каждый еще был и сам по себе) сидели – Бухарин и Радек, Михаил Шолохов и Алексей Толстой, Леонид Леонов и Демьян Бедный, Борис Пастернак и Юрий Олеша, Янка Купала и Максим Рыльский, Агния Барто и Константин Федин, Леонид Леонов и Вера Инбер, Кондрат Крапива и Артем Веселый, и другие, хорошо известные советским людям, писатели и поэты. Массы читателей знали эти произведения: «Жизнь Клима Самгина» М.Горького, «Тихий Дон» М. Шолохова, «Разгром» А.Фадеева, «Железный поток» А.Серафимовича, «Хулио Хуренито» И.Эренбурга, «Бруски» Ф.Панферова, «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» И.Ильфа и Е.Петрова, и т.д. Автору «Бедной Лукерьи» стоило бы подумать, «взвесить», какой ряд фамилий и произведений литературы постсоветского времени (сопоставимый по известности и значимости) мог бы он назвать и противопоставить названным мною из современной, так сказать, «не тоталитарной» литературы. Думаю, ответ ясен, и вывод напрашивается сам.

Предъявить величие в настоящем много труднее, чем оболгать прошлое или пообещать лучезарное будущее. Величие советской цивилизации, несмотря на все её прегрешения и преступления, было удостоверено и подтверждено весомыми и бесспорными достижениями – гигантами индустриализации Кузбасса, Уралмаша, Днепрогэса, затем целиной, БАМом, расщеплением атома и создание ядерного щита, прорывом в космос, массовым просвещением и образованием, признанием и мировым авторитетом культуры и искусства, наконец, вкладом Советского Союза в разгром фашизма. Когда нечто подобное, и уже на новом уровне, предъявит миру постсоветская России – сами собой отпадут любые сомнения в моральном совершенстве и соответствии её теперешнего жизнеустройства любым «стандартам прогресса». Вопрос и проблема в том, что для такого прорыва понадобится совершенно иной уровень нравственной культуры и совестливости общества и личности, чем нынешний. О чем и шла речь в настоящих заметках.

 

 

 

1 Совесть: бесполезное свойство души? Круглый стол по проблемам нравственности и духовности. СПб., 2009.

2 Преображение морали в современном обществе. Круглый стол. – «Вестник аналитики», № 2 (36), 2009, СС. 122-146.

3 См.: Глобалистика. Энциклопедия. М., 2003, с. 1103.

4 См.: Настоящее будущее: без утопии и возврата в прошлое. М., РОССПЭН, 2009.

5 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 176.

6 Карен Свасьян. Растождествления, «evidentis”, 2006, с. 5-6.

7 Ф. Ницше, Соч. в двух томах. Т.2, М., 1990. с. 441.

8 Гегель. Эстетика. Т. 1, М., 1968, с. 58-59.

9 См.: Р. Г.Апресян. Совесть. – Новая философская энциклопедия. Т. 3, М., 2001, с. 585.

10 Фридрих Ницше. Соч. в двух тома. Т. 2. М., 1990, с. 441- 471.

11 Виктор Арсланов. Эссе: Открытое письмо «Ване» и Фазилю Искандеру. – «Альтернативы», № 1, 1999,

с. 146.

12 См.: Вестник аналитики, с. 136.

13 Там же, с. 139-140.

14 Совесть – бесполезное свойство души?, с. 44.