Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

НЕТ АЛЬТЕРНАТИВЫ! Лев Науменко

Русский
Разделы: 

ДОБРЫЙ ВЕЧЕР! РУБРИКА»АНОНС ЖУРНАЛА ЗА НЕДЕЛЮ» ЖЕЛАЕТ ВСЕМ ХОРОШЕГО НАСТРОЕНИЯ!

Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма»

(К. Маркс и Ф. Энгельс,
«Манифест коммунистической партии»).

 

«Следует говорить о призраке, даже обращаться к призраку, говорить с призраком, коль скоро оказывается, что любая этика, любая политика, – безразлично, революционная или нет, – будут невозможны, немыслимы, несправедливы, если они не базируются на уважении к тем другим, которые – или уже больше не-, или пока еще не- – не присутствуют, сейчас, тут, в качестве живых людей, но в качестве умерших, или еще не родившихся».

(Жак Деррида. «Призраки Маркса»).

Когда заходит общее для всех солнце, ночная бабочка летит на свет лампады, которую каждый зажигает для себя. Эти слова совсем еще юного Маркса не хочется заключать в кавычки. Если и правда, что «мысль изреченная есть ложь», то правда и то, что есть и такие мысли, которые, и дважды, и трижды, и многажды изреченные, становятся от этого и вдвое и втрое правдивее. Это когда мысли становятся идеями. Это те истины, которые зажигают не только для себя. Вот почему лампаде никогда не стать солнцем. Солнце одно для всех. Лампада – только для себя.

Сколько лампад индивидуальных, корпоративных, даже национальных мерцает в нынешней тьме! Сколько голосов, взывающих к идее и даже бесстрашно зовущих злой дух «идеологии», сливаются в нестройном пении! Да вот беда: чем больше хористов, тем глуше и тусклее звучит хор. – «Домового ли хоронят? Ведьму ль замуж выдают»? Вспомнить бы пророчество «призрака»: идея умирает, когда становится идеологией, когда вколачивается в головы без разницы как – директивно или суггестивно, окриком или либеральным нашептыванием. – «Превратное миросозерцание превратного мира».

Лампады выхватывают из темноты лишь лица тех, кто их зажигает. При них не взглянешь «окрест себя». И зажигают их не для того, чтобы светить, но лишь для того, чтобы «высвечиваться». Мысли могут быть и только моими, а идеи – только нашими. Мысли становятся идеями, когда они изрекаются многими – сначала одним, после – двенадцатью, затем – и миллионами. Именно тогда «венец терновый» покрывается «белым венчиком из роз».

Пусть читатель не раздражается тем, что все это хорошо известные метафоры. Известное еще не есть познанное. Верно было сказано более двух тысяч лет назад: «Познай самого себя» – познаешь и все другое. Не надо гневаться на метафору. Человек – это метафора, одно в другом, большое в малом. Вся мудрость человечества сводится к альтернативе: видишь ли ты в малом большое или в большом малое. Для одних человек – это микрокосм, капля воды, в которой отражена, представлена Вселенная, для других капля, т. е. он сам, – это и есть Вселенная. Мир одного расширяется до бесконечности, до Всеобщего, а для другого всеобщее, мир коллапсирует, сморщивается до сингулярности, схлопывается в точку, сокращается до масштабов зубной боли. Для одного познать самого себя – это и значит познать Вселенную, для другого познать Вселенную – это и значит ужать ее до своей малости или, что то же самое, придать своему ничтожеству вселенское значение. Для одного душа колеблется на резонансной частоте мира, для другого – мир звучит на частоте его особой, уникальной, неповторимой, сингулярной «экзистенции» – лягушка, раздувающая себя в вола.

 Не поймет и не заметит

 Гордый взор иноплеменный

 Что сквозит и тайно светит

 В наготе твоей смиренной.

Это сказал Тютчев о России. Так что же «сквозит и тайно светит» в нашей наготе, невозмутимо и неунывающе смиренной? Светит или не светит? А если светит, то «наше» или мое»? И что есть «наше»? Это только наша особенность, то, что отличает нас от «не нас», от других – от немцев, англичан, арабов, евреев, японцев, китайцев или то единое, всеобщее, что в нас особенно акцентировано, своеобразно и сильно выражено? Звучим ли мы на своей особой или на общей, резонансной частоте? Первое «Призрак» назвал «зоологическим мировоззрением». А о втором памятно высказался Достоевский словами одного из своих героев.

Версилов (из «Подростка») – русский за границей – говорит: «Заметь себе, друг мой, странность: всякий француз может служить не только своей Франции, но даже и человечеству, единственно под тем условием, что останется наиболее французом; равно – англичанин и немец. Один лишь русский, даже в наше время, то есть еще раньше, чем будет подведен всеобщий итог, получил уже способность становиться наиболее русским лишь тогда, когда он наиболее европеец. Это и есть самое существенное национальное отличие наше от всех, и у нас на этот счет – как нигде. Я во Франции – француз, с немцем – немец, с древним греком – грек и тем самым наиболее русский. Тем самым – настоящий русский…».

Однако почему же Достоевский с пониманием был принят в Европе? Не потому ли, что и там, «раньше, чем будет подведен всеобщий итог», и для немца, и для француза в их особенном «сквозит и тайно светит» человеческое»? И вот еще что добавляет Версилов: «им еще долго суждено трудиться, потому что они – еще слишком немцы и слишком французы и не кончили свое дело еще в этих ролях». И еще строка: «О, им суждены страшные муки, прежде чем достигнуть Царствия Божия». Царствие Божие – это, конечно, царствие «большого», человеческого в особенном и в малом. Что же еще? «Слишком немец» – это нацист. Пророчество Версилова – Достоевского сбылось…Зоологическое мировоззрение, то есть метафора человека-зверя, однажды уже было испытано, раньше, чем был подведен «всеобщий итог».

Продолжим анализ метафоры общего солнца и частной лампады, чтобы оценить другие альтернативы.

Ну скажите на милость, кого же зажжет, к примеру, «идея рынка»? Мысль такая есть, но может ли она стать идеей? Слышно было, что, уезжая из «реформируемой» Москвы, Жак Деррида сказал примерно то же самое, что сказал и Маяковский, приехав в Америку: «Я поехал на сто лет вперед, а приехал на сто лет назад». Да разве рынок, а не разумный план, вытащил Америку из депрессии и вооружил до зубов во второй мировой войне? А разве тот самый провинциальный монетаризм, в котором гайдары видели спасение российской экономики, не есть ветхий завет политической экономии «цивилизованного Запада»? Там ведь такое носили еще в доадамовы времена (до Адама Смита) и уже два столетия как выбросили на свалку. Так сколько же можно бегать задом наперед? Или идеи – это такое же импортное хламье, как подержанные автомобили? И куда смотрит таможня? Что же ей хоть за державу-то не обидно?

Вот и уточним мы «метафору-альтернативу»: вперед или назад? А если все же назад, то к разуму или глупости?

Поэтому еще раз уточним метафору. «Назад» не всегда плохо. Это смотря по тому, что мы забыли там, «позади», – ум или глупость. Если ум, то не плохо бы захватить его в будущее, вынести вперед. А если глупость? Монетаризм из прошлого берет именно глупость, т.е. не просто хламье, а то, что носить вообще невозможно – никогда и нигде. Еще Евгений Онегин знал, что государство богатеет, когда простой продукт имеет.

Лукавый «Призрак», автор «Капитала», такой вариант предусмотрел и написал, к примеру, что «капитал есть самовозрастающая стоимость». Само(!)-возрастающая. Это, конечно, метафора, метафора-издевка, формула, рассчитанная на простака. Стоимость – это овеществленный, прошлый, мертвый, а не живой труд. Капитал – это стоимость, представленная в некоторой сумме денег, в монете. Может ли эта стоимость, деньги, самовозрастать? Ветхозаветный монетаризм мыслит примерно так же, как и деревянный Буратино: посадив один золотой в землю и заботливо поливая его, он рассчитывал снять затем золотой урожай. Стоит добыть (любым путем, проще всего – украсть или ограбить) первоначальный капитал, исходную стоимость, а далее она уже будет вполне «легально», «естественно» самовозрастать и приносить плоды, как груша или яблоня. Такая уж у нее, у стоимости, волшебная природа, способная посрамить даже стол, пустившийся по собственному почину танцевать. И упускают из виду и простаки и теоретики рынка и «бизнеса», что «Капитал» имеет подзаголовок, шрифтом помельче: «Критика политической экономии», т.е. он – одновременно и демонстрация ума Буратино и критика ученой теории такого ума. Да не стоимость, не прошлый, не мертвый труд обладает чудесной способностью к самовозрастанию. Наращивает стоимость не мертвый, а живой труд, не стоимость сама себя растит – ее наращивает рабочий! А «самовозрастающая» стоимость – это иллюзия, которую за безусловную истину принимает только простак Буратино и его адвокат – ученый Буратино. Но не сам бизнесмен. Этот-то точно знает, что деньги сами не растут, что они должны «работать», что на эти деньги и за эти деньги должны работать рабочие. Но для бизнесмена деньги – это всегда деньги, и жизнь заставляет его не различать работающие и не работающие.

Еще интереснее получается, когда за дело берется философ, Буратино в квадрате. Он рассуждает так. Капитал стоимость? – Стоимость. Это самовозрастающая стоимость? – Самовозрастающая, так сказал классик. Труд – субстанция стоимости? – Субстанция, так сказал тот же классик. Значит, не человек, а сама субстанция и есть субъект, сама себя наращивает, сама через себя кувыркается, сама с собою сочетается, сама для себя и муж и жена, сама себя и размножает, словом, грешит по-детски. Вот так и из Маркса делают Буратино.

Так протрезвеем ли? Или спекуляция так и останется пьяной и на рынке и в голове?

И снова надо уточнить метафору-альтернативу. Мало выбрать движение вперед или движение назад. И то и другое может оказаться просто глупостью. Глупость, в отличие от ума, не имеет ни переда, ни зада. Она симметрична, она – Тянитолкай. Имя ее – тавтология. В таком случае выбирать нужно между новым и старым. Однако не всякое новое действительно ново и не всякое старое безнадежно устарело. «И устарела старина, и старым бредит новизна». Не следует новому кичиться своей новизной. Оно ведь просто другое, и само, едва утвердившись, встает в очередь на устаревание, само себя толкает назад. Новое, новое, новое – да сколько же можно! Эта монотонная новизна столь же стара, как и весь наш мир: «Ничто не ново под луной!» Новое не просто другое. А какое?

Вот тут опять надо уточнить альтернативу. Вперед или назад – этого мало. Левое-правое – противоположности, но они не просто неразлучны. Они легко превращаются друг в друга, если нет ничего третьего, к которому они и должны быть отнесены. Левой перчатке не следует кичиться своей левизной: ее можно надеть и на правую руку. Перчатка-то, даже вывернутая наизнанку, остается той же самой. Изолированные противоположности тождественны. Такая диалектика и порождает маятниковые качания в истории – от одной крайности к другой. «Сурьезные» аналитики из этой «диалектики» уже сделали вывод: вся история России маятникоподобна: то вознесет высоко, то бросит в бездну. Непонятно только: а за счет чего она все же и восстает время от времени? Маятник только теряет энергию: влево-вправо, влево-вправо, но с каждым колебанием амплитуда уменьшается. Давно бы замереть этому маятнику в нижней точке. А у исторического маятника амплитуда только растет. Значит, не годится диалектика односторонностей, значит, маятник – в голове самого теоретика, значит, он проглядел что-то очень важное, что-то третье, что не растрачивается, а накапливается с каждым колебанием. Вот это «третье» и есть история как восхождение, как нахождение новых способов разрешения противоречия, каждый раз на более высокой ступени.

Вот в очередь встало и еще одно уточнение: если вперед, то вверх или вниз? Но не подобны ли эти противоположности предыдущим? Отличается ли этот выбор от выбора «вперед-назад»? Соотнесена ли эта относительность с чем-то абсолютным? И что нас ждет впереди?

Сделаем небольшое отступление, вернувшись к альтернативе «вперед» или «назад». Можно ведь двигаться вперед безоглядно, не оборачиваясь назад. Достаточно ли сказать о прошлом, что оно то, чего уже нет? Ведь то, что было, – не то же самое, чего не было вовсе. Ведь если в новом, настоящем не сохраняется частица «ушедшего бытия», то и оно тоже «не есть». Оно непрерывно «ускользает», как выражается Жиль Делез, от самого себя, только и делает, что тонет в Лете, даже не барахтаясь. Чтобы остаться на плаву, ему надо за что-то держаться. А за что держаться «настоящему», если только оно и «есть»?

Вот тут нам еще раз потребуется метафора. Ведь метафора – это как раз «одно», которое, чтобы не исчезнуть, цепляется за «другое».

 Два чувства дивно близки нам,

 В них обретает сердце пищу –

 Любовь к родному пепелищу,

 Любовь к отеческим гробам.

 На них основано от века

 По воле Бога самого

 Самостоянье человека,

 Залог величия его.

Поразительная ясность мысли и снайперская точность слова: величие и самостоянье. Не об исчезновении бытия в прошлом, не о реке забвения речь, и не о консервации его в пантеоне нашей памяти. Речь о приращении, о возрастании меры «бытия».

Нашлись же в наше время «мудрецы», увидевшие в этих строчках Пушкина другое: один – квасной патриотизм (всякий кулик любит и хвалит свое болото), другой – некрофилию. Да не о гробах и смерти Пушкин! – О жизни, о бытии! То, что было, не исчезло, оно есть, оно – память, оно стало нашей памятью. Оно с нами и в нас. Без этого «бытия в нас», победившего исчезновение, небытие, и нас тоже нет, нет бытия, а только «бывание». Не о том, что было, а о том, что не убыло, о той частице бытия, что в нашей памяти не только сохраняется, но и прибывает, разрастается, наматывает на себя новые слои, расширяя фундамент самостоянья. В человеке – то же самое, что и в природе. Только генетическая память, накапливаясь и наращиваясь в миллиардах живых существ, обеспечивает процветание, самостоянье и вида и рода. Это наследственность, наследование.

О том же самом и «Памятник»: «Нет, весь я не умру. Душа в заветной лире мой прах переживет и тленья убежит». А это о природе человеческой памяти, о самом ее механизме: в заветной лире. Память не главным образом «в душе», но и не в «генах». Она в жизни, в нашем реальном творческом бытии. Так и передается детям завет отцов. Не о том, чтобы не забывали, – на стойкость «памяти души» поэт и не рассчитывает, рано или поздно «душа» все равно забудет, – а о том, чтобы умножали наследство. Рассчитывает не на стойкость Мнемозины, а на наше бытие, на саму нашу жизнь: «доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит». Помните или не помните вы обо мне – воля ваша. Но, говоря на языке поэзии, созданном мною, вы воскресите меня, вспомните обо мне другой памятью, от воли вашей уже и не зависящей. Вот почему памятник у Пушкина нерукотворный. Ему «наплевать на бронзы многопудье», ему «наплевать на мраморную слизь» мемориального Александрийского столпа! И он не просто стоит – возносится главою непокорной, возносится потому, что противостоит – забвению, распаду, тлению. Возносится не энергией и силой собственной славы и величия, но энергией и силой самого живого бытия, того самого, общего, родового, что и в нем, поэте, и в нас, и в каждом живом дыхании. Забыто то, что за бытом, за твоим бытием. Не забыто то, что возрождено, продолжено и умножено самим твоим творческим бытием. Лира поэтому – завет. Следуя этому завету, «отцы» говорят «детям»: «Мы уносим с собою не свое, а ваше». Это и есть патриотизм.

И время и место сейчас и здесь сказать о подлинном патриотизме, оболганном и обруганном в «смутное время», дополнив слова Пушкина и его наследника Достоевского своими неловкими словами. Скажем о диалектике нового и старого, всеобщего и особенного.

В недрах национальной жизни вызревает отрицание старого уклада, неизбежно отождествляемого с народным, национальным, с особенным. Так христианство поначалу отождествлялось с особой сектой иудейства – церковью брата Христа, Иакова. Потребность в новом, в обновлении необходимо обретала форму отрицания именно особенности, следовательно, одновременно и форму утверждения всеобщего. Так и в христианстве победила церковь не Иакова, но Савла-Павла, который никогда, в отличие от других апостолов, и не видел живого Христа. Для него Христос апостолов слишком земной, слишком особенный. Это была победа идеи, всеобщего, а не особенного, победа нового завета: «для меня нет ни эллина, ни иудея». То же самое и с «русскостью». Для уяснения этого следует вчитаться в слова первого русского митрополита – Иллариона («Слово о Законе и Благодати»): наша, русская сущность не особенное, а всеобщее, – то, в чем эллин не отличается от иудея. Мы – люди, мы – христиане.

Новое является поколению как идея, т.е. всеобщее. Но как это новое, всеобщее опознать? Как оно выглядит? Идея-то сверхчувственна, только мыслима, но не зрима. И здесь надо вспомнить, что у Платона идея – это не только мыслимое, но еще и видимое, зримое – «эйдос», образ, вид, лик. На первых же порах новое, всеобщее для этого народа как раз ни лика, ни имени не имеет. Такое новое и всеобщее – только догадка, только «идея», но еще не «эйдос». (А. Ф. Лосев писал, что эйдос – это «скульптурное изваяние смысла»). Поэтому, будучи отрицанием своего старого, своей особенности, новое отождествляется с чужим, обретает греческий, в эпоху Петра I – голландский, немецкий, позднее – французский облик, еще позднее – вообще «западный».

Отрицание своей старой особенности и утверждение нового понимания народного «духа» как духа всеобщего, как идеи, неизбежно принимало вид утверждения в себе этого всеобщего как чужого особенного. При Петре это борьба с бородами, против своего платья за платье «немецкое», за обычаи иноземные. Новое являлось в облике «иноземного». Образ своего потребного будущего представал как перевод «на иностранный». Всеобщее в самом народе отождествлялось, «идентифицировалось» с инаковостью, тоже с особенностью, но чужой. Так и получилось, что «просвещенный класс», – т. е. элита, тяготевшая к новому и всеобщему, – онемечивался, офранцуживался… Русские забыли и язык свой. Всеобщее, новое обрело «эйдос», но одновременно и «антирусскость». Старое тоже не сдавалось, ибо было что не сдавать. Но оно утверждалось, акцентируя свою самобытность. Это славянофилы. Единое расщепилось на два взаимонесовместимых «эйдоса». Это прочно запечатлелось и в языке: Наташа стала «Натали», Сергей – «Сержем», Егор-Георгий-Юрий – «Жоржем», пока не превратился в «Жоржика».

То же самое произошло и в Октябре 1917 года. Старое, – уклад с городовыми, барами, господами, мордобоем в армии, розгами в деревне, с отсталостью, неграмотностью, с царизмом и, наконец, с войной, – обрыдло. Оно объективно подлежало отрицанию. Это отрицание зрело в недрах самого народа, нации, не желавшей уже отождествлять себя со старым «порядком». Ведь в этом «порядке» – и барин, и «ваше превосходительство», даже «сиятельство». И в том же «порядке» – и «быдло», и «чернь», и «чеаэк» (половой в ресторане). Человек из народа – просто «человек», унизительная кличка. А элита – это не человек. Это – особенное, это – господа.

То же самое произошло с превращением «христианина» в «крестьянина», человека в смерда. Даже картавость, дефект, говорящий скорее о вырождении, стала признаком элитарности: «кагета, кагета с гегбами» (качаловский Барон). Всеобщее превратилось в особенное: «христианин» в «крестьянина», «человек» – в лакея. А на стороне «элиты» всеобщность, т.е. человечность, превратилась в особенность, образованность – в снобизм, благородство – в спесь: человек – тот, кто «господин», а негосподин – просто «чеаэк». «Это мужик!», – говорят сегодня, увлекшись, «витии» («хороший ты мужик, но не орел»). А ведь «мужик» – это архаический «муж», ставший «мужиком», «мужичком», «Ивашкой». Когда господ не стало, все стали просто товарищами. А когда они вновь «образовались», то снова стали «особыми товарищами» – господами. Мы – «господа», а вы – «товарищи»: гусь свинье не товарищ. Кое-где это проходит, но не везде, в армии – нет. Да кто же пойдет в атаку с «господином»?

История, однако, беспощадно иронична. Эта ирония вот в чем. Олицетворение всего старого (уклада) – царизм, династия. Династия Романовых, в которых текла в лучшем случае одна тридцать вторая доля русской крови, стала олицетворением русскости. Немецкое и стало русским, когда русское стало «старым». Но одного этого мало. Даже «гессенская муха» (так называла вдова Александра III, старая императрица, императрицу новую, гессенскую принцессу, ставшую в России Александрой), став императрицей, ощутила себя русской, оставаясь немкой. Николай в ее письмах – «Никки», она в письмах Николая – «Аликс». Так вот, она настолько отождествила свой статус (прошлого) с русскостью, что олицетворением династии стал боготворимый ею лохматый мужик-конокрад из Сибири – Распутин. Распутин (своим звериным чутьем) уловил несоответствие, пророча: «умру я – умрет и династия», рухнет трон. Так и случилось. Разрушилась старая «русскость» – разрушилось и олицетворение этой «русскости – немецкая династия.

Диалектика всякой революции в том и состоит, что «идея», просто новое, уже ворочающееся в утробе и просящееся на свет «всеобщее» (рождается-то просто человек) непременно обретает зримый облик, эйдос, и поначалу непременно образ чужого. Так было во Французской революции – революционные французы, пророки нового и «общечеловеческого», щеголяли в римских облачениях, т.е. эйдосом идеи стало чужое. Иначе как увидеть это всеобщее?

После Октября 1917 года эта «пертурбация» отразилась и в языке. Все русское стало отождествляться со старым, особым укладом жизни, который и подлежал отрицанию. Так и явились на свет все эти Жаны Ивановичи, Мараты Терентьевичи, Жоресы Федотовичи т.п. Так было и после принятия христианства – исчезли славянские имена, появились имена еврейские и греческие. О чем говорит само это сочетание: Жан, но Иванович? Да о том, что Иван-то вчерашний мыслит себя Жаном, он становится Жаном. Теперь Иван идентифицирует себя как Жан. Всеобщее побеждает особенное. Но это всеобщее – опять особенное. Жан – французское имя. А называя своего сына Жаном, Иван не делает его французом. Это было бы совсем «не то». Да и о французах он вряд ли что ведал. Это было утверждением «своего иного», себя в ипостаси всеобщности. Но сознания этой своей универсальности еще нет. И оно является либо в облике чужом, либо вообще в «новом», небывалом. Отсюда не только Жаны Ивановичи, но и Побиски Ивановичи, т.е. безусловно новое – имясловный «новодел»: Поколение Отважных Борцов, Интернационалистов, Социалистов, Коммунистов. Тем самым новое как внутренняя потребность старого принимает и «эйдос» нового, т. е. ни на что не похожего. Эльмира – электрификация мира, Виулен – Владимир Ильич Ульянов-Ленин. Так в истории бывало уже не раз. Бывает и наоборот, когда «товарищ» снова расщепляется на «господина» и «чеаэка». Тоже движение, не вперед и вверх, а назад и вниз. Новоделом было бы: «Господа товарищи»! Или: «Товарищи господа»! Этот «новодел» уже просился в жизнь и «при социализме», но остатки совести и здравого смысла мешали. Начальнику не скажешь «ты», а он к тебе не обращается «на Вы». Большому – большая буква, малому – малая. Так что не очень-то и новы эти новые «господа». Слово – новое, мерзость – старая.

Вернемся к мысли о самостояньи человека. Здесь уже появился следующий образ и следующее уточнение выбора альтернатив – утопия. Ведь если «весь я не умру», то это значит, что не только прошлое, но и настоящее – не «все» бытие. Оно и будущее, то, чего еще не было нигде и никогда.

Но прежде чем сказать об утопии, вернемся еще раз к метафоре. Метафоры, как и идеи, бывают разные. Один любит «наше» в «моем», другой – «мое» в «нашем»; одни любят искусство в себе, другие – себя в искусстве. Точно так же можно смотреть на все сущее не только из большого в малое или из малого (замочной скважины) в большое, но и иначе: «сверху» или «снизу».

Большое ведь видится на расстоянии, а в истории расстояние – это время. Поэтому смотреть можно из настоящего в прошлое (а это и будет «сверху») и можно наоборот – из прошлого в настоящее. Для одних анатомия человека есть ключ к анатомии обезьяны, для других наоборот: анатомия обезьяны – ключ к анатомии человека. Увидел же Фрейд в Леонардо да Винчи лишь похотливого козла. Все есть пол, все есть секс: и коммунизм и тотем, церковь и творчество Достоевского, оккультизм и реклама… Или в другой теории – рефлекс, который при желании можно найти и у амебы.

А симметричны ли эти «взгляды»? Правы ли релятивисты, что можно смотреть и так и сяк? Есть ли абсолютное или есть только относительное? Тут следовало бы спросить не у философа, умеющего любую истину вывернуть наизнанку. Тут следует спросить природу и историю. Знают ли они что такое «верх» и «низ»?

Для живой природы абсолют есть. Это – выживание. Если среда неизменна и проста, то и выживает в ней простейшее. А если изменчива, катастрофична и сложна, если она полна неожиданностей, то простейшее не выживет. Простое предсказуемо, как коленный рефлекс. Чем больше вероятности в среде, т. е. чем предсказуемее эта среда, тем проще и банальнее должна быть организация самого живого. Чем сложнее и непредсказуемее среда, тем сложнее должна быть и организация. В первобытном «бульоне», т.е. на шельфе древнего океана, сложность – избыточная, неоправданная и «нерентабельная» роскошь: зачем рыбке зонтик? Зачем ей легкие там, где достаточно жабр? А вот земноводное живет в двух средах. Ему необходимы и жабры и легкие. Выбираясь на сушу, земноводное доращивает свою организацию до сложности среды. На суше больше неожиданностей, чем в воде. Организация и настраивается на менее вероятное и сама становится все менее простой, все менее банальной, все менее вероятной. Летающий динозавр – это на грани чуда. Спросить бы ихтиозавра, обитавшего в воде, что над ним, вверху? Он наверняка бы ответил – чудо, утопия.

Так равноправны ли взгляды снизу и сверху, симметричны ли в природе «верх» и «низ», «прошлое» и «будущее»? Мыслить вселенскую релятивность можно, на сытый желудок, но жить в таком мире нельзя. И не только потому, что не выживешь, но прежде всего потому, что и не возникнешь.

В каких же категориях можно «поймать» эту неодинаковую легитимность «верха» и «низа»? Есть ли такие категории? – Есть! Это вероятность и невероятность. Абсолютная вероятность – это хаос, смерть, небытие. Абсолютная невероятность – это чудо. Все сущее размещено между этими двумя полюсами: между абсолютной возможностью и абсолютной невозможностью. То, что более вероятно, то просто и легко. То, что менее, – трудно и сложно. Процеживать воду вместе с пищей, сидя неподвижно на рифе – просто и легко: качай в себя «материальные блага» и все дела. А вот искать увертливую жертву – трудно и сложно, приходится глубоководному удильщику (это название рыбы) отращивать себе на лбу удочку с приманкой, усложняться. Да и в общем виде: процеживать сквозь жабры готовый бульон – проще и легче, лежать легче, чем сидеть, сидеть легче, чем стоять, стоять легче, чем ходить, ходить легче, чем танцевать на проволоке. Чем выше – тем невероятнее, чем невероятнее – тем труднее, чем труднее – тем ценнее. Быть человеком, особенно в условиях всеобщего оскотинивания, трудно, очень трудно. Вот и мы, люди, ценим не банальности, а маловероятности. Истина, добро и красота – что это такое? Разве точное слово Пушкина – это не попадание в десятку? Что вероятнее и легче – попасть или не попасть? За то и ценим Мастера. Что легче и вероятнее: ум или глупость, истина или заблуждение? С истиной неразрывно сопряжены и тяжкий труд познанья, и опыт – «сын ошибок трудных», и удача, и гений – «парадоксов друг».

Две категории общественного сознания были в новейшей истории несправедливо и категорически осуждены – миф и утопия, одновременно, вместе. Что вместе – это понятно. Миф – это утопия, обращенная в прошлое, утопия – это миф, обращенный в будущее. Миф осужден как ложь, обращенная в прошлое, утопия как ложь, обращенная в будущее. Тем самым два славных «конца» европейской культуры – ее первое и ее последнее слово – были оболганы и обруганы.

Греческий миф – это почва, на которой взросла европейская культура, и фундамент, на котором она стояла. В древнегреческом мифе она предстает во всей своей первозданной свежести и непридуманной красоте. Здесь она еще не обстругана и не отполирована до салонной гламурности. Здесь она еще вся – брожение, «буйство глаз и половодье чувств». «Кипящая похлебка богов» (М. Лифшиц) кипит «в котле» у «чародейки истории» (Маркс). Миф – это «свободная стихия», «громокипящий кубок». Пить бы и пить из него еще столетиями напиток бессмертия. Но… явился трезвый чистоган, привел с собой за руку «одномерного человека», все расчесал, разгладил, все, кроме одного, виды деятельности – и поэта, и философа, и ученого, и священника – лишил ореола святости, все привел к одному общему знаменателю, повалил все вертикали, все памятники, все разнообразное и высокое стащил вниз. И… прощай, свободная стихия! Пришел единый новый порядок – Ordnung, где все заранее просчитано и оценено, вывешен единый прейскурант, где точно указано, что почем, одной гирькой взвешены истина и заблуждение, добро и зло, красота и безобразие, ум и безумие, честь и бесчестье, совесть и бесстыдство… Доллар – великий уравнитель. И вот на подиум вывалилась «масскультура» со всем своим умопомрачительным безобразием – «фирменные» пластмассовые улыбки, фарфоровые зубы, силиконовая красота, синтетические голоса, ватерклозетный юмор и искусственная слава, успех, «сработанный рабами» нового Рима. Простились со сказкой, а получили неслыханную ложь. Обратим внимание: правду о мифе впервые сказала «утопия», тот самый призрак, который бродил по Европе. Миф есть, конечно, превратная картина, но это картина превратного мира. Значит, устами заблуждения глаголет истина. «Сказка – ложь, да в ней намек…».

А где же урок? А он здесь же: de te fabula narratur, о тебе сказка сказывается! «Утопия» – это известный нам «конец истории», призрак. Но тот призрак был естественным, сегодняшний – искусственный, он уже не является, его насильно вызывают галлюциногенами. Все возвращается на круги своя: распяв на кресте современности начало и конец, попали в «дурдом». Такова фабула истории. «Порвалась дней связующая нить, как мне обрывки их соединить» (Гамлет).

Сказочника, Маркса, похоронили один раз – в Лондоне, на Хайгетском кладбище, в Европе, где впервые и явился Призрак. Идею Маркса хоронили неоднократно. Последний раз, надеялись, ее закопали очень глубоко. Закопали, а дощечку со словом Утопия, как Христа к кресту, крепко приколотили к столбику ржавыми гвоздями: «Ну, с этим покончено!» И только-только отряхнули прах со своих ног, прибежали вестники: Призрак опять бродит, и уже не только по Европе. Недавно явился снова! И где же? – В Америке! И объявил о его возвращении не поклонник коммунистической идеи, не «коммуняка» какой-нибудь, а совсем даже наоборот – Жак Деррида в лекции «Призраки Маркса». «Совсем недавно», – пишет Деррида, – «я прочитал «Манифест коммунистической партии». Со стыдом признаю: я не делал этого несколько десятилетий – и это кое о чем говорит». Лекция произвела, как свидетельствуют очевидцы, эффект разорвавшейся бомбы. Преувеличение, конечно. Однако же… И призрак этот как будто уже не уныло бродит, а шагает, «и яркое солнце играет в косматой его бороде».

Что такое утопия? Заглянем в словари. Находим две версии: u – нет, topos – место, «место, которого нет». – Нет? Не было? Не будет? Прошлого сейчас нет. Утопия ли оно? И будущего сейчас нет – тоже утопия? Чем же одна утопия хуже (или лучше) другой? А то, что сейчас есть, не утопия ли? Мгновение – и оно уже «было», стало утопией? Еще мгновение и то, чего еще не было, уже тут как тут. Уже есть. А где же само это «есть»? Если не имеет места в пространстве, то ведь во времени тоже. Миф – это о том, что не имело места в прошлом. Утопия – о том, что не имеет места в будущем. А настоящее – имеет место во времени? Фикция? И такой мерой судят прошлое и будущее!

По другой версии – от eu – благо и topos – место – «блаженная страна», та, что «за далью непогоды». Несуществующая блаженная страна. Но в таком случае утопия – утешительная ложь. Значит – не всякая ложь, но именно утешительная. «Сон золотой». А что же делает эту ложь, утопию, утешительной? Блаженство сулила и «американская мечта» – «общество всеобщего благоденствия». Тоже утопия, но другая. Чем же утешает эта ложь? – Призраком поголовной сытости. Это мечта не духа, а брюха. В принципе такая мечта уже осуществлена – в свинарнике. В нашем случае имеется в виду, конечно, другое. Может быть, сытость духовная? Так нет: «Блаженны нищие духом». Не окормленные духовно, а жаждущие. Как пушкинский пророк. А что же есть «пища духовная»? В чем «обретает сердце пищу»? Нечто, как бы это сказать, воздушное что ли, бестелесное, не материальное? Отставший от марксизма Бердяев сказал, однако, верную вещь: один и тот же кусок хлеба, когда он для меня – пища материальная, когда для другого, голодного, – пища духовная.

Поэтому требуется уточнение. Не всякая ложь может стать утопией. Точнее сказано так: «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». Стало быть – возвышающая ложь. Но кто же доказал, что истина обязана быть только низкой?

Нет, в утопии столкнулись лоб в лоб не истина и ложь, а две истины: истина низкая и истина высокая. Спиноза говорил, что ложных идей самих по себе не бывает. Ложной идею делает односторонность, абстракция, претендующая на объяснение, подытоживание целого, часть, выдаваемая за целое. Низкая истина – это истина деградации, распада, регресса; высокая – развития, созидания, прогресса. За «низкими» истинами стоят факты. За «высокими» – тоже. Распад, разрушение, деградация, биологическая смерть, возрастание энтропии (тепловая смерть) – факт. Разлетевшаяся на куски хрустальная ваза сама собой не станет целой, сколько ни тряси ее осколки. Но и хрупкий зеленый росток, взламывающий асфальт и пробивающийся вопреки всему на воздух и к свету – тоже факт. Какая сила заставляет девятимесячного младенца, бойко бегающего на четвереньках, вставать, рискуя и страшась, на дрожащие ножки и делать первый шаг? Вопреки силе тяжести, безопасности, удобству. Ведь на четвереньках и легче, и безопаснее, и эффективнее, и комфортнее. Какая сила поднимает его? Такой же факт превращение бушующей в облаках раскаленного газа древней Земли в голубую и зеленую планету, возникновение жизни на Земле и самого человека.

За фактами стоят тенденции. Тепловая смерть вселенной – тенденция. Но и эволюция – тоже тенденция. А в мире Больцмана невозможны ни жизнь, ни история, ни сам Больцман, открывший этот мир. Мысль Больцмана рождается вопреки открытому им самим закону. Разорвана дней связующая нить. Естествознание и бьется сегодня над тем, чтобы ее концы соединить: тенденцию всякого порядка к хаосу с тенденцией хаоса к порядку. Об этом размышляет И. Пригожин. Так какую же тенденцию мы выбираем? Какую принять за господствующую, а какую за подчиненную? Если бы абсолютным законом всего сущего был закон разрушения, торжествующего хаоса, то все сущее просто не возникло бы: чтобы разрушать, надо иметь что разрушать. И у бесконечной Вселенной было достаточно времени, чтобы разрушиться. Поразительно, насколько обрывочны, коротки, не логичны могут быть даже прославленные мысли! Обрывочность эту обнаружить не трудно. Достаточно распространить вывод этой мысли на нее саму, например, на мысль философа-агностика: если всякая мысль об объективной истине – заблуждение, то и мысль самого философа, это утверждающего и отстаивающего, – тоже заблуждение. Тогда что же он противопоставляет всеобщему заблуждению? – Свое особое заблуждение? Если психоаналитик всякое творчество, научное или художественное, рассматривает как продукт сексуальной озабоченности ученого или поэта, то он и сам есть только похотливый козел. Почему мы должны ему верить?

 В общем виде: если отрицание идеи влечет за собой ее утверждение, то она по одному только формальному критерию уже, по меньшей мере, не ложна. А если утверждение ее влечет за собой ее же отрицание, то она категорически не истинна. Словом, если господствующим законом бытия является деградация, разрушение, падение и смерть, то опровержением этого закона является сам факт существования мысли, утверждающей этот закон.

Разговор об альтернативах – это разговор о принципах. А принципы – это и есть идеи. Совместима ли идея коммунизма с тенденцией истории или нет? В этом суть дела. Реализация идеи – это другой вопрос, ибо тенденция не обязательно реализуется позитивно. Чаще она реализуется именно негативно, и тогда она принимает облик «призрака».

Принцип коммунизма, строго говоря, только один (и призрак тоже только один), хотя выражать его можно по-разному. На языке старой философии и этики так: «Человек – самоцель». На языке философии Маркса так: «Всестороннее развитие каждого есть условие всестороннего развития всех». Этот принцип влечет за собой инверсию всех основных категорий.

Вернемся к проблеме простоты и сложности. Банальное понимание развития таково: развитие есть движение от простого к сложному – усложнение, скажем, от механической системы к системе органической, где каждое полагаемое есть одновременно и предпосылка. Это слова Маркса. К великому сожалению, в этом многие марксисты увидели сущность диалектической логики. Но так обстоит дело только в этом обществе, которое вполне подобно природе, но не в «человеческом обществе», имеющем в фундаменте иной принцип организации. Маркс это четко различал.

Динозавр сложнее амебы, он совершеннее. Однако динозавры давно уже вымерли, а амеба все еще жива. Почему же сложные и совершенные динозавры вымерли, а простенькая амеба – нет? В том ли дело, что на землю упал смертоносный метеорит? Упасть-то он упал, но почему же вымерли «совершенные» и сложные динозавры, господствовавшие на планете, а крохотное млекопитающее, трусливо сидевшее в норке, выжило и завоевало Землю? А в том-то и дело, что всякое совершенствование в направлении структурной сложности ограничивает возможности, т. е. способность к выживанию. Поэтому можно сказать, что динозавров погубил не метеорит, а его сложность, которую все еще принимают за совершенство. Словом, он был «слишком хорош для этого мира». У простого больше возможностей, шире выбор, оно всегда готово воспользоваться тем, что предлагает «рынок случайностей». Почему погиб совершенный и сверхцивилизованный для своего времени Рим, а дикие варвары завоевали и его и весь мир? Да потому, что он был слишком хорош, слишком сложен, слишком специализирован. А варвары – более «способны», т. е. располагали более широкими возможностями, были пластичнее, потенциально универсальнее. Они то и освоили в своем более широком мире и римский мир. Овладели им и использовали новые возможности, Риму недоступные. Если что и погубит нынешнюю цивилизацию, то, скорее всего, именно ее совершенство.

Вектором истории у Маркса оказывается не сложность, а именно простота. Не примитивность, а простота – «снятая», освоенная и уже преодоленная сложность. Мир, окружающий «цивилизованного человека», сложен. Но сам он, человек, прост. Он одномерен, он – роль, он – винтик, он – абстракция. Его возможности ограничены «органической системой», которая и положила ему простую роль, напялила на него идиотскую маску, сначала превратила Мужа в мужичка, а затем и расплющила «маленького человека» в лепешку, в плоскую шкурку, выплюнув ее затем прочь, как у Чарли Чаплина в «Новых временах». Исторической задачей, считал Маркс, стало устранить это отчуждение, вернуть человеку утраченную им и ставшую ему враждебной сложность, сделав его снова простым в своей универсальности, превратившим ограничивавшую его сложность в ничем не ограниченную свободу развертывать свои возможности, т. е. способности.

Если же говорить конкретнее, то сложность, противостоящая индивиду, – это прежде всего детализированное общественное разделение труда и деятельности, приковывающее человека к одной, простенькой функции, к профессии, социальной роли и социальному «месту», – будь это завинчивание гаек или выделение на бумажку «мудрой мысли», из суммы которых сложится очередной, сотый том прославленного «мудреца». Такая сложность на стороне целого, общества, Системы продуцирует на стороне индивида профессиональный кретинизм. Именно это, оборачиваясь назад, мы видим и по эту, и по ту сторону «железного занавеса». Тут – абстрактно общее, там – абстрактно частное. И здесь и там – отчуждение от человека его родовых сил и способностей, порабощение человека продуктами его собственной деятельности, самоорганизация этих продуктов в анонимную силу, господствующую над ним. Здесь – господство абстрактно общего, там – господство абстрактно частного. И здесь, и там – уродующее человека общественное разделение труда. Совокупная творческая мощь людей противостояла им самим на одной стороне мира в виде казенной, лишь формально-юридически обобществленной собственности (Маркс называл ее «всеобщей частной собственностью») и бюрократической Системы; на другой – в облике капитала и технократической системы управления. – Разорвана бытия связующая нить.

Всестороннее развитие каждого – условие всестороннего развития всех. И до сих пор всестороннее развитие «всех», – общества, государства, – оплачивается ценой утраты всесторонности человека. Чем богаче способности «всех», тем беднее способности, т .е. возможности «каждого»; чем богаче и величественнее Держава, тем беднее и ничтожнее «граждане».

Изменилось ли что-нибудь сегодня? Изменилось, и очень существенно. Говорят, например, о «социальной ответственности бизнеса». Что это такое? Если законом бизнеса является прибыль и только прибыль, то «социально ответственный бизнес» – это даже не утопия, это – хуже утопии, это – абсурд, то же самое, что и «травоядный волк». Но если в тезисе о социальной ответственности бизнеса пробивает себе дорогу мысль о том, что «обдирать липку» не выгодно, не рентабельно, что рентабельнее эту самую липку и подкармливать и поливать, скажем, осуществлять «инвестиции в человека», в образование, в здравоохранение и т. д., то что это такое? Это – возьмем на себя смелость сказать – «стыдливый коммунизм». Это мысль Маркса, как и мысль о «технологическом применении естествознания», об автоматизации как фундаменте нового технологического способа производства, как и мысль об обязанности школы формировать не узко нацеленного профессионального кретина, а всесторонне развитую, универсальную личность, которую при всяком технологическом или социально-экономическом катаклизме не ждет судьба «совершенного динозавра». То же самое следует сказать о плановости и стихийности. План, исключающий стихийность, стремящийся все заранее предусмотреть и учесть, – это не разумный план, это – идиотизм, «безумие самомнения», как говорил Гегель. Рынок – не обязательно стихия, а стихия – не обязательно рыночна. «Антонов есть огонь, но нет того закону, чтобы огонь всегда принадлежал Антону». Стихийность, исключающая план, – тоже безумие, но уже без самомнения. Все знающий, все заранее предусматривающий разум – то же самое, что и глаз, который все видит. Глаз, который все видит, – ничего не видит, разум, который все знает – ничего не знает. Абсолютный план, исключающий стихийность, оборачивается стихией госплановской глупости. А стихийность рынка оборачивается всевластием монополии, подминающей под себя стихийность торгового «человейника» и планирующей расчетливо и жестоко свое господство.

Если сегодня говорят, что вложения в человека – хорошее средство подъема экономики, то завтра обязаны будут сказать, что подъем экономики – хорошее средство развития человека. Так почти уже говорят. Это почти уже речи Маркса. Вот это и дает основание говорить о «стыдливом коммунизме». (Вспомним, что сказал Деррида о своем стыде.) А это и значит, что «утопия» жива, что «призраки возвращаются», что идея коммунизма – вовсе не утопия, и призрак реальнее самодовольной «реальности».

Подчеркнем, что речь у нас все время шла не о реализации идеи, а о самой идее, не об эйдосе ее, а о сущности, не о состоянии или идеале, а о «действительном движении», не о том, что по ту сторону реальности и истории, а о том, что в ней самой. (Маркс и не думал никогда сочинять конкретный образ будущего. Это и было бы утопией.) Не виним же мы инженера, точно рассчитавшего кран, что этот кран потек. Мы виним слесаря Афоню. Если дубинноголовые жрецы коммунистической церкви, никогда в жизни и не заглядывавшие туда, где первоначально и была прописана идея, осквернили ее, то разве идея в этом виновата? Бывают, разумеется, и ложные идеи. Но если идею подтверждает тенденция, то вина на том, кто эту тенденцию не уловил или принял собственную глупость или нетерпение за тенденцию. Идея тяжести сама не тяжела, идея круга – не кругла. Но без идеи круга не вычертишь и реальный круг. Нельзя принимать одно за другое. Вернее будет видеть в одном другое: в прошлом – настоящее, в настоящем – будущее.

«Дежурный» аргумент против идеи коммунизма – это «аргумент от утопии» (или «от реальности»): «Хватит утопий, хватит жестоких экспериментов! Даже если они продиктованы добрыми намерениями». Между тем само существование человека – стопроцентная утопия. Если в мире царствует второй закон термодинамики, то человек вместе со своими истинами и заблуждениями, с рациональностью и утопиями – невероятный, незаконный зигзаг в биографии Вселенной. Но ведь так обстоит дело не только с человеком и космологией.

Многочисленные безуспешные попытки доказать постулат о параллельных натолкнули Лобачевского (и Гаусса, и Больяи) на мысль построить вполне непротиворечивую геометрию на некоей поверхности, которой нет. И построил! Долгое время это была чистейшей воды утопия, ибо такой поверхности не только не знали, но и помыслить не могли. Это то, что в буквальном смысле «не имеет места». Об этой геометрии не скажешь, что она просто «не существует». Она существует, но… «нигде». И только спустя около полувека была найдена «невозможная поверхность», т.е. то место, где реализуется геометрия Лобачевского, – седловидная. Так что с идеями и «утопиями» надо обращаться осторожнее.

Призраки Маркса – это самоотражение сущего: если сущее самодовольно и самодостаточно, т.е. если оно само себя сознает как позитив, то призрак – негатив, и он показывает позитиву кукиш. А если призрак – самодостаточный и самодовольный позитив, то кукиш показывает уже негатив – сущее. Оба в известном смысле истинны и оба одинаково ложны. А истинно третье – не среднее между ними, не «мезотес», а «акротес» – высшее, действительное, реальное движение восхождения – то, что делает вчерашнюю «утопию» завтрашней реальностью, и сегодняшнюю реальность отправляет в прошлое, но не топит ее в реке забвения, а берет с собой в будущее.

Поэтому, вступая в диалог об альтернативах, мы и говорим:

Этому нет альтернативы!

 

 

vote_story: 
Vote up!
Vote down!

Points: 0

You voted ‘up’

Комментарии

Наберите в Google, Yahoo- поисковике «New formula for democracy. New meaning 5-pointed star» и пройдите по ссылке. Возможно, Вам будет интересно. Там же изложена суть ошибки Ленина: БЕЗ МЕХАНИЗМОВ УПРАВЛЕНИЯ НОВОГО УРОВНЯ СПИРАЛЬ РАЗВИТИЯ ПАДАЕТ НА СТАРЫЙ! Так что двухглавый символ российской демократиии из пыльного сундука закономерен. Также Иосиф Сталин: «Я был самым добрым из русских царей!»         «Дракон мёртв! Да здравствует дракон!» ??

                                                                                               Николай

Аватар пользователя chiara54

Что-то я не стал ы таратить время на анализ той маленькой статейки, которую Вы написали. Там нет позитивной мысли. Лучше еще раз перечитайте вышеприведенную статью Науменко Л.К., больше пользы будет.

Владимир Королёв

Аватар пользователя Сергей Корягин

Да, расстаться с марксизмом сложно, если он вошел в кровь и в кости. Лев Константинович Науменко - был умнейшим философом в нашей группе. И вот он влез в эту яму, из которой вылезти трудно - влез в марксизм, попал в зависимость. Альтернативы нет? Несерьезно это. Была альтернатива и в 17 году. Плеханов - это тоже марксизм, но не ленинский. Демократическая альтернатива Временного правительства могла бы сработать, если бы во главе его не стоял мальчишка. Просто живодеры оказались хитрее. Так, преступник всегда хитрее человека честного: он приспособлен, он обучен, он жесток. Марксизм - этл революция. Диктатура,  безрассудность. Марксизм - ложная теория.

Аватар пользователя chiara54

Сергею Корягину. Почему Лев Константинович был умнейшим философом? Он и сегодня им таковым является. Вот где ваша группа и где Лев Константинович? Хотя дело не в персоналиях. Могу только одно сказать, что давать такую оценку марксизму, которую дали Вы, Сергей, может только человек, который так ничего в марксизме и не понял. Остается только пожалеть такого человека. Время, видимо, тратили на прочтение трудов Маркса, а воз и ныне там. Это же в пустую потраченная жизнь, что называется нулевой вариант. И дело не в Марксе, а в той объективной логике, которая неизбежно выстраивается, если применять тот самый диалектический метод, которым Маркс, в отличие от Вас, овладел в полной мере. Желаю и Вам им овладеть, тогда и Вы не только станете марксистом (не ортодоксальным), а двините человеческую мысль вперед, будете востребованы более чем сам Маркс. Перешагнуть Маркса Вам не удасться, и зайти с тылу тоже не получиться, так как время одномерно и субстанция с ее атрибутами одна и помимо нее раскручивать-то и нечего.

Владимир Королёв

 

«Демократическая» альтернатива

Уважаемый Сергей!

 Я вам уже напоминал результаты обесчеловечивания современной России (данные с международной конференции РУСО), но это бандитский капитализм. Вы что действительно верите в возможность цивилизованного капитализма для России? Дайте хотя бы его определение? Что это за альтернатива была в 1917 году?

Была альтернатива и в 17 году. Плеханов — это тоже марксизм, но не ленинский. Демократическая альтернатива Временного правительства могла бы сработать…

ЛАС

 Вам же только что лучший философ современности  доказал, что это абсурд.  А всё хорошее, человеческое, что есть в капитализме – это коммунизм. Напомню, что там  касается  и вашей сферы образования.

Л.К.Науменко.

Говорят, например, о «социальной ответственности бизнеса». Что это такое? Если законом бизнеса является прибыльи только прибыль, то «социально ответственный бизнес» – это даже не утопия, это – хуже утопии, это – абсурд, то же самое, что и «травоядный волк». Но если в тезисе о социальной ответственности бизнеса пробивает себе дорогу мысль о том, что «обдирать липку» не выгодно, не рентабельно, что рентабельнее эту самую липку и подкармливать и поливать, скажем, осуществлять «инвестиции в человека», в образование, в здравоохранение и т. д., то, что это такое? Это – возьмем на себя смелость сказать – «стыдливый коммунизм»

Аватар пользователя Сергей Корягин

Предыдущему автору. В 1956 году мы вместе с Науменко окончли философский факультет МГУ. Учились в одной группе. С тех пор у меня не было с ним связи. И ни с кем другим. Я всю жизнь работал в школе. Директором, а потом учителем немецкого языка. Устроиться по специальности — это удалось немногим.  И я «набрел» на него на этом сайте. Как с ним связаться — не знаю. Может быть, Вы подскажете? С уважением.