Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

Об определении границ естественной монополии в экономике России

Об определении границ естественной монополии в экономике России

А.И.Московский

Проблема естественной монополии стала предметом активного обсуждения в 1997 г. Но споры вокруг нее, в основном, носят не теоретический характер, а имеют целью решить конкретные вопросы в связи с компаниями, которые как бы очевидно являются естественными монополистами — «Газпром», «Энергосистемы России», железные дороги, иногда — коммунальное хозяйство. Определение «естественная» придает монополии некоторую основательность, но не раскрывает ее существа и часто кажется, что под естественной монополией понимается монопольная структура, которая связана с разработкой некоторых природных ресурсов, что искажает действительную ее природу.

В той западной литературе, которая хлынула в Россию в годы реформы, естественная монополия рассматривается как частный вопрос рыночной экономики, а поэтому не акцентирует внимания на том, что феномен естественной монополии находится в противоречии с некоторыми важными постулатами современной общей экономической теории. Но в ряде учебных пособий, в частности, в «Экономике» С. Фишера, Р. Дорнбуша и Р. Шмалензи, она достаточно определенно характеризуется по существу. Правда, и в этом случае отмеченная противоречивость не подчеркивается, чему есть объективные причины. О естественной монополии в таких учебниках речь ведется не там, где рассматриваются общие вопросы структуры рынка, конкуренции и монополии и их соотношений, а в специальных разделах, посвященных государственному регулированию, антитрестовскому законодательству, теории общественного сектора. Тем самым создается обманчивая видимость, что естественная монополия имеет частный характер, относится к каким-то исключительным случаям, поэтому ее нельзя ставить в непосредственную связь с наиболее общими, фундаментальными характеристиками рыночного хозяйства, где конкуренция представляется абсолютным благом, а монополии — абсолютным, но в какой-то степени неизбежным злом. Естественная монополия вносит дисгармонию в эти привычные определения, нарушает стройность общего представления о рынке.

Естественная монополия в России имеет более широкое распространение, чем для любой западной страны. Здесь она еще меньше имеет оснований рассматриваться в качестве частного случая. Внимание журналистов, пишущих на экономические темы, привлекают только «Газпром», «ЕЭС России» и железные дороги, чем создается впечатление, что в российской экономике только эти структуры являются естественными монополистами. Но сдвиги в представлениях все же происходят. Какая-то внутренняя логика самого выражения «естественная монополия» вынуждает замечать, что, например, «Москва — естественная монополия» (название статьи в журнале «Эксперт»), что могут быть «локальные естественные монополии». Но все же на всех публикациях, посвященных данной проблеме, имеется печать недоговоренности или сознательного замалчивания существенных моментов проблемы. В нашей печати мимоходом прошел факт об объединении «Боинга» и «МакДоннел Дугласа» в единственную для США гигантскую авиастроительную компанию — сверхмонополию. Но это — пример естественной монополии, движение которой к сверхмонополии поддерживается правительством. Беспокоит это только заокеанских европейских авиастроителей. В нашей же литературе весь разговор о естественной монополии ведется вокруг того, как бы в них включить конкуренцию, которая одна, оказывается, может снизить издержки и цены. Плохо осознается и собственный российский опыт, например, демонополизации «Аэрофлота» — создания на месте единой авиатранспортной системы свыше трехсот мелких авиакомпаний. Мимо сознания российских экономистов и чиновников прошли отрицательные последствия этого шага: удорожание перевозок, снижение уровня технического обслуживания полетов и их безопасности, почти остановка обновления парка машин и падение спроса на продукцию авиационной промышленности — совсем не худшей отрасли советской и российской промышленности. Самое удивительное, что из десяти российских экономистов девять или восемь решительно скажут: «Авиационная промышленность не является естественной монополией ни в США, ни в России».

Что же собой представляет естественная монополия с точки зрения западных экономистов? Под естественной монополией они понимают нечто, если не совсем, то существенно иное, чем основная масса экономистов в России. Самым общим условием и возникновения, и существования естественной монополии является возможность фирмы в течение длительного времени получать экономию от роста масштаба производства. Здесь важны совместные действия и эффекта масштаба, и длительности времени его действия. «Именно благодаря экономии от масштаба многие отрасли являются естественными монополиями», «Экономия от масштаба является основной причиной существования естественной монополии» — пишут авторы учебного пособия » Экономика» С. Фишер, Р. Дорнбуш, Р. Шмалензи (с. 203, 204).

«Естественность» такой монополии связывается не с природой как таковой, а с тем, что она признается рыночной структурой, минимизирующей издержки (напомним, что с точки зрения общих рассуждений о монополии последняя, снижая возможный объем производства, повышает издержки), и что она является, скорее всего, следствием свободного действия рыночных сил. Кроме того, естественная монополия — эмпирический феномен, она неопровержимо существует — как природа. Она — факт, неудобный факт, который неоклассическая теория пытается объяснить, но никоим образом не может отвергнуть.

Помимо эффекта масштаба возникновение естественной монополии объясняется еще и дополнительными причинами: обладанием фирмой контролем над редким и чрезвычайно важным ресурсом: либо в виде сырья, либо в виде знаний, защищенных патентом или содержащихся в секрете; государственным ограничением притока новых фирм в некоторые отрасли, где существующие в них фирмы получают исключительное право на продажу некоторого блага. Все эти причины, действуя отдельно или в комбинации друг с другом, создают известные сложности в определения истинной причины существования естественной монополии в каждом конкретном случае. Но так или иначе, большинство авторов и учебников выделяют именно фактор длительной экономии от масштаба в качестве основной или главной причины существования такого рода монополии.

В России чаще всего обращают внимание лишь на владение каким-либо важным естественным или производственным ресурсом, совершенно игнорируя первую или главную причину — эффект масштаба, который связан не с владением чем-либо, а с производством определенных продуктов, с отраслевыми особенностями их производства. Это абстрагирование от условий производства подталкивает энтузиастов борьбы с естественными монополиями к разделению владения ресурсом — наподобие раздела «Аэрофлота». Совершенно не осознается и не оценивается при этом фундаментальность эффекта от роста масштаба производства и национальные выгоды от него.

Западные экономисты давно заметили, что в случае с естественной монополией конкуренция может быть разрушительна, и потому она нежелательна. Иными словами, в этом конкретном случае известное отрицание конкуренции монополией обретает совершенно особый смысл — это отрицание желательно, социально полезно. Поэтому проблема естественной монополии нуждается в специальном рассмотрении, ибо оказывается, что провал, или неэффективность рынка со свободной конкуренцией имеет в данном случае положительный, а не отрицательный, как в случае с монополией вообще, смысл. В обобщенном виде он проявляется как важный фактор конкурентоспособности конкретной национальной экономики. Он играет особенно серьезную роль для стран с высокоразвитой индустриальной системой. При этом общий рыночный характер экономик этих стран не ставится под сомнение.

Таким образом, отношение к монополии в западной литературе двойственно и противоречиво: с одной стороны, монополия рассматривается как препятствие, зло для развития рыночной экономики, однако в конкретном случае естественная монополия, оказывается, имеет положительный смысл, хотя действует деструктивно на конкуренцию. Но даже само ограничение конкуренции по отношению к естественной монополии оказывается социально полезным..

Эффект масштаба вообще имеет более широкий смысл, чем феномен естественной монополии. С ним встречается бизнес в любой сфере, но в большинстве случаев он играет роль на довольно коротком отрезке времени. Расширение масштабов бизнеса до оптимального объема достигается быстро, после чего дальнейший рост ведет к снижению отдачи, что вполне отвечает предпосылке ограниченности ресурсов, и экономикс делает именно на этом «большинстве случаев» все свои общие выводы. Однако это обстоятельство свидетельствует о том, что неоклассическая теория имеет дело не с технологически развивающейся экономикой, а с экономикой, неизменной в технологическом отношении. Это обстоятельство иногда осознается вполне определенно. Как отмечает М. Блауг, один из крупнейших авторитетов в теории и методе экономики, «экономическая теория осталась без концепции роста или развития», а дополнения в виде теории экономического роста скорее «прививаются конкурентной модели, а не встраиваются в нее»1.

 

Экономия от масштаба, ведущая к появлению естественной монополии, не может быть однозначно отнесена к разделу микро- или макроэкономики. Поскольку монополия понимается как фирма, то проблемы, связанные с ней, представляют предмет микроэкономики со своими подходами и методами анализа. Поскольку естественная монополия представляет собой феномен определенной отрасли, то она должна рассматриваться как макроэкономическая проблема — проблема национальной экономики в целом. То обстоятельство, что полное и непрерывное соединение микро- и макроэкономики в современной теории не осуществлено и продолжает оставаться нерешенной проблемой, объясняет, почему естественная монополия, находящаяся в промежуточном положении между ними, стоит особняком в общих теоретических курсах экономикс.

А. Маршалл обращал внимание на то, что вероятность появления монополии связана с типом издержек и производственных условий в определенной отрасли. Он считал, что отрасли с увеличивающимися средними издержками будут, вероятно, конкурентны, тогда как отрасли со снижающимися издержками склонны к монополии. Более того, он считал, что монополия в отрасли, где снижаются издержки, может быть социально желательна, поскольку цены будут ниже, а выпуск — больше, чем в условиях конкурентного состояния отрасли. Следуя далее идеям Маршалла, можно заметить, что в каждый данный момент экономика страны представлена совокупностью фирм и отраслей с повышающейся отдачей (снижением издержек) от масштаба, постоянной отдачей и понижающейся отдачей (повышением издержек), и реальное движение экономики оказывается равнодействующей этих процессов. Особенностью такого взгляда является включение процессов технологического развития в анализ экономики страны в целом, органично дополняемый идеями Маршалла о взаимодействии «внутренней» и «внешней» экономии. Вполне сознавая, что монополия ограничивает конкуренцию, тем не менее, он считал, что в случаях повышающейся отдачи от масштаба монополия оказывается желательна, и возможна «компромиссная выгода» монополии и потребителей.

И хотя сегодня та литература, по которой российские экономисты изучают мировой опыт понимания экономических процессов, не акцентирует внимания на такого рода явлениях, случай с «Боингом» и «МакДоннел Дугласом» должен был бы заставить их посмотреть на монополию более широко и здраво, но этого не происходит.

Еще в середине прошлого века Д.С. Милль, которого называют иногда первым теоретиком естественной монополии, заметил, что некоторая часть благ могла бы быть обеспечена неконкурентным предложением. Для него очевидным было, например, то, какую огромную экономию можно было бы получить, если бы газ и вода в Лондоне предлагались одной компанией вместо множества существующих.

Очень полезно было бы оценить или хотя бы учесть это положение нынешним разработчикам программы коммунальной реформы в России, основной заботой которых стало не производство и снижение издержек коммунальных услуг, а возложение в нынешних условиях всего объема платы за эти услуги на население и освобождение государства от этих расходов.

Конечно, вопрос о естественной монополии в коммунальном хозяйстве значительно более сложен, чем, например, с черной металлургией или железными дорогами, из-за многообразия его связей с другими отраслями, характером поселений и рынком. Поэтому то, что применимо к оценке черной металлургии, не может вполне быть отнесено к коммунальному хозяйству, и наоборот. Но в некоторых случаях обе эти монополии почти сливаются в одну в условиях, когда металлургическое производство оказывается основным градообразующим фактором. Но даже в том случае, когда такого слияния нет, коммунальное хозяйство оказывается технологически-организационным основанием естественной монополии локального характера.

Следует также заметить, что идея желательности государственного контроля за деятельностью естественной монополии была высказана впервые отнюдь не социалистами или марксистами, а именно Миллем.

Западная литература давно зафиксировала то обстоятельство, что естественная монополия во многих случаях представлена не условиями чистой монополии, а олигополией. В общей экономической теории различение ситуации между олигополией и монополией существенно, поскольку проявляется затем в различном поведении фирм. Для естественной монополии, ее существа и роли в экономической системе, это различение является второстепенным или вообще малозначащим. Для нее существенно прежде всего наличие эффекта масштаба, а далее — материально-технологические особенности некоторых отраслей и их продукта и их связи с рынком.

Проблема естественной монополии существенно усложняется тем, что деятельность любой фирмы осуществляется не использованием одной какой-либо технологии, а целым пучком разнообразных технологий. То, что вызывает длительно действующий эффект масштаба, обусловлено не всеми ими, а если не одной, то несколькими или немногими технологиями. Имеют место доминантные с точки зрения эффекта масштаба технологии и дополняющие их технологии, которые могут и не иметь отчетливо выраженного длительного действия эффекта масштаба, по отношению к которым нежелательность конкуренции — совсем не очевидный факт. Данное обстоятельство осложняет не только вопрос идентификации естественной монополии, сколько проблемы ее регулирования.

Одно из важных обстоятельств для феномена естественной монополии — высокая доля фиксированных, или постоянных затрат в оборудование, тогда как доля переменных затрат относительно низка. На этом соотношении основан мощный естественно-экономический барьер вхождения в эту отрасль новых фирм, ибо требуются значительные первоначальные вложения. Вообще отношение между постоянными и переменными затратами дает основание предполагать, что в любой отрасли безотносительно к ее характеру может возникать экономия от роста масштаба, поскольку чем больше объем производства, тем относительно меньшая часть постоянных издержек отражается в цене продукции. Но эта экономия по достижении некоторого масштаба может стать очень незначительной, и выгоды дальнейшего роста становятся сомнительными, поскольку возникают трудности управления громоздким производством.

Индустриальность как свойство рыночного хозяйства характеризует производственно-технологическое качество экономики, проявляющееся в таких его особенностях, как широкое производство и применение машин, сложных технологий, существование крупного производства, развитие науки и тесное ее взаимодействие с производством, специфические формы организации предприятий, часто со сложным внутренним строением. Степень развитости экономики существенно определяется тем, как далеко она шагнула в создании и использовании индустриальных методов. В огромной степени это определяет степень конкурентоспособности национальной экономики, ее возможности и ограничения.

Индустриальное развитие от первичных форм до современных высоких технологий имеет свою логику и закономерность. Общая картина этого движения достаточно полно представлена в концепциях смены «технологических парадигм» (Фримен, Доси) или «технологических укладов» (С. Глазьев).

Применительно к России вопрос об ее индустриальном состоянии имеет два принципиальных момента: во-первых, это та специфика индустриальных форм, которая сложилась в России к началу реформ и, несмотря на развал промышленности, оставляет свою печать на экономике, и, во-вторых, — это место ее в эволюции технологических укладов. И то, и другое в равной степени важно, чтобы увидеть и определить «конструктивные» или «деструктивные» изменения, в пространстве которых будет и уже действует предприниматель и механизм рынка.

Одно свойство советской, а затем российской промышленности давно известно, но превратно толкуется экономистами и публицистами. Речь идет о концентрации производства — концентрации, уровень которой в России, с точки зрения экономики в целом (применительно к отдельным отраслям западный мир дает примеры еще большей концентрации) очень высок по сравнению с другими странами. Выражается это в том, что подавляющая часть производства обеспечивалась здесь крупными и крупнейшими предприятиями и существенную ее долю составляли естественные монополии. Доля же мелких и средних предприятий и само их число было невелико. Высокая концентрация делала промышленность тяжеловесной, инерционной, снижала ее способность к модернизации. Но при этом экономия от масштаба составляла, по-видимому, существенную черту экономических преимуществ страны. Именно эта особенность рассматривалась и у нас, и за рубежом как материальная основа монополизма, огосударствления, централизма и т. д. Именно поэтому разрушение промышленности оценивалось некоторыми экономистами скорее как благотворный, чем негативный процесс. Желательность, социальная полезность некоторого вида монополизма не учитывалась.

Закон концентрации производства, проявившийся прежде всего как закон развития промышленности, присуще абсолютно всем странам мира. И почти до 60-х—70-х гг. XX в. идея преимущества крупного производства была, пожалуй, господствующей, пока не было провозглашено, что «малое» тоже «прекрасно». Это, однако, не означает, что крупное производство утратило свои достоинства и что закон концентрации прекратил свое действие: просто у него более отчетливо обнаружились некоторые временные, пространственные и отраслевые ограничения.

Крайности концентрации производства в России неверно понимать исключительно с точки зрения осуществления социалистического эксперимента, т. е. политико-идеологических мотивов безграничного, «полного» обобществления производства. Именно идеологический и политический мотив обращал критику на всю промышленную систему России сверху донизу. Однако есть причины вовсе не идеологического свойства, повлиявшие на известную гипертрофию концентрации производства в России — это неустранимые природно-географические условия: огромность территории и континентальность климата, неравномерность распределения природных ресурсов и населения на этой огромной территории и общее — «северное» — расположение страны.

Как говорит Е. Гайдар, «север нерентабелен для рыночной экономики». Очевидна неблагоприятность условий промышленного и рыночного развития огромной страны в сравнении с западными странами.

Однако есть и сохранится, видимо, в будущем по крайней мере один, но мощный фактор противостояния этим неблагоприятным условиям: концентрация производства, эффект масштаба, эффект естественной монополии, используемые более широко, чем в других странах, и в более сжатые сроки. Не в России открыли этот метод, им пользовались и США, и Германия, и Япония, и другие страны. И на сегодняшний день конкурентные преимущества национальных экономик этих стран существенно базируются на естественной монополии.

Переходная экономика представляет собой клубок загадок и проблем. Американский экономист М. Олсон задается вопросами: «Почему советская экономика могла производить все, что она производила, столь длительное время?.. Почему централизованная плановая экономика оказалась способна выжить и временами развивалась?» По мнению Олсона, без ответа на эти вопросы нельзя понять переходного состояния экономики, поскольку оно есть сочетание старого и нового2.

Идеологическими причинами трудно объяснить длительность этого факта. Но это можно объяснить реальным материальным основанием — интенсивным использованием эффекта масштаба, рождающегося вместе с индустриализацией и имеющего широчайшие возможности (хотя не безграничные) в огромном природном пространстве России.

Для того, чтобы Россия вообще могла стать в индустриальном развитии в более или менее равное положение в мире, она должна была достичь более высокой концентрации производства. Это оправдано природно-географически. Это — естественный ресурс огромной страны.

Политические обстоятельства способствовали этому, но ценность, достоинства и недостатки российской промышленности определяются, очевидно, не ими только.

Но именно идеологические мотивы привели к крайностям. Движение к крупному и сверхкрупному производству приобрело сплошной характер, не учитывающий специфики отрасли, региона, этапа технологического развития. Не учитывалось также то, что у концентрации есть пределы. Совершенно не сознавалась необходимость широкого и разнообразного шлейфа мелких и средних предприятий, которые компенсируют неповоротливость крупных, создают возможности их эффективного взаимодействия, позволяют совершенствовать их внутреннюю структуру.

Лишь когда это сплошное движение к крупному непосредственно столкнулось с ограничением управляемости гигантов, снижением эффективности и невозможностью модернизации наличными ресурсами, со все более угрожающими экологическими препятствиями, руководство страны и значительную часть общества охватила оторопь.

Сплошное движение к крупному сменилось таким же всеобщим движением в обратном направлении. Вся промышленность стала предметом уничтожающей критики и прямого разрушения. Деиндустриализация России — не миф, вопреки категорическим заявлениям некоторых экономистов. Это пространство «деструктивно происходящих в обществе изменений», которые становятся объектом предпринимательства, процессом саморазрушения.

Когда в первые годы реформ один из авторитетных руководителей промышленности попытался поставить вопрос в статье «Зачем дробить алмаз на караты?», он не был даже услышан.

 

 

 

 

 

1 Блауг М. Экономическая мысль в ретроспективе. С. 650.

2 Осуществление рыночных реформ в странах Восточной Европы. М. 1994. С. 94.