Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Новые записи в блогах

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

Рецензия на книгу «СССР. НЕЗАВЕРШЕННЫЙ ПРОЕКТ»

Друзья «Альтернатив»: 

Г.С.Бискэ, профессор СПбГУ

 

Рецензия на книгу

«СССР. НЕЗАВЕРШЕННЫЙ ПРОЕКТ»

(под общ. ред.А.В.Бузгалина и П.Линке). М.: ЛЕНАНД, 2012. 528с.

 

Советский Союз – родина все еще двух третей граждан Российской Федерации, моя в том числе. В этой стране я родился, рос, кормили соскою, потом вместе с товарищами занимался своим профессиональным делом, после работы читал «Литгазету» и «Известия», а когда сталкивался с провалами и тупиками советской политики, то испытывал тревогу и неудобство, не переходящие однако во враждебное отношение к реальностям страны. Основная линия представлялась верной. Кончилось это в известный декабрьский день 1991 года. Читатель бросил на пол своей кухни номер газеты с сообщением о беловежских соглашениях и скверным рисуночком Бильжо и понял наконец, что все надо переоценивать сначала. Сменить вехи. Если хочешь оставаться на позициях рационального знания и сочувствия человечеству.

После этого долгие годы казалось, что разлившееся море челночной торговли и тотального грабежа поглотило любую серьезную мысль, а интеллигенция страны наперебой вываливает накопившиеся претензии к тоталитарному режиму, вдогонку сводит с ним счеты и оплакивает счастливую Россию, которую мы потеряли в 1917 году. Идеологию представляли также тоталитарным наследием, что не мешало сначала господству либерально-западнической доктрины, а позже доминированию на правительственном уровне идеологии имперско-патриотического возрождения.

Третья возможность – это рациональная перестройка левой идеологии. Оценка левыми интеллектуалами всего советского опыта есть непременное условие, чтобы выработать программу левых для XXI века. Один из их зарубежных коллег так и назвал свой труд: «Маркс. Инструкция по применению». Вспомним, что Ленин относился к идеологии сходным образом: «Россия выстрадала марксизм…».

 

Сборник представлен как монография с заданной композицией, главы которой однако написаны разными и не во всем согласными авторами. Читателю остается подписать их имена непосредственно в тексте и в оглавлении, после чего широта диапазона позиций и мнений проявляется персонально. Впрочем, подробная вводная глава сборника (А.В. Бузгалин) уже содержит классификацию левой части спектра в ее оценках природы СССР и советского строя, что удобно взять за основу. Итак.

 

1. Все было в основном правильно и разумно, мы построили социалистическое общество, причина его поражения – предательство руководства и подрывная работа извне. Эта позиция в сборнике отражена не столь прямолинейно, она более свойственна публикациям авторов, связанных с КПРФ. Тем не менее В.Н Шевченко, например, определенно указывает наличие субъекта, действовавшего в направлении развала СССР: это правящая номенклатура, которая «твердо знала, что нужно делать со страной. Это – демонтировать «реальный социализм», отбросить национальные окраины, создать на манер Запада национально- буржуазное российское государство и «нормальный» капитализм, присвоить и перевести в частную собственность наиболее прибыльную часть госсобственности…» (с. 362). Далее следуют вполне документированные указания персон и оценка использованных средств. В.Н. Шевченко характеризует СССР, употребляя понятие «советский социализм», и подчеркивает задачу сохранения российской цивилизации как особой модели реализации марксовой социалистической идеи.

Уже в другом материале («Альтернативы», 2013, № 1) В.Н. Шевченко справедливо напоминает, что сегодняшняя относительная популярность КПРФ, а не левых социал-демократов, показывает нам доминирование в массовом сознании именно советских, т.е. патриотических ценностей. Если социал-демократы – продолжает Шевченко – постоянно говорят о Сталине теми же словами, что и Сванидзе, это означает, что путь к левому (или потенциально левому) электорату еще не найден.

Можно добавить, что сходный, но уже отчетливо иной дискурс свойствен не представленным в книге публицистам, в разной степени отошедшим от марксизма и занявшим позиции неонароднического патриотизма. Так, С.Г. Кара-Мурза считает марксизм сугубо западной и антирусской идеологией, хотя и сыгравшей мобилизующую роль в революции, а советский строй – адекватным национальной традиции, принимающей социализм на психологическом, даже религиозном уровне, помимо научного обоснования. К причинам его крушения добавляют «помутнение сознания» у значительной части интеллигенции, которая роковым для нее же образом поддержала развал страны и теперь не может сделать правильные выводы из происщедшего.

Неожиданным образом антимарксизм Кара-Мурзы снимается, хотя и косвенно, в главе нашего сборника, принадлежащей шведскому автору (П. Монсон, с. 471-475). Нам напоминают, что Маркс был очень заинтересован социалистическими возможностями России, даже изучал русский язык и, к неудовольствию Энгельса, надолго отложил завершение оставшихся томов «Капитала», чтобы оценить иные – не европейские, не через классический капитализм – перспективы снятия рынка и эксплуатации. «Критика превратила мой очерк о возникновении капитализма в Западной Европе в историко-философскую теорию общего развития, которая применяется ко всем народам, независимо от того, в каких исторических обстоятельствах они находятся…» — писал в то время Маркс. Более определенно он выразился в письме к Вере Засулич: «…[русская] община является опорным пунктом возрождения России, Но чтобы это осуществилось, следует устранить все неблагоприятные воздействия, атакующие ее со всех сторон, а затем обеспечить ее нормальными условиями для спонтанного развития». Кажется, здесь речь идет уже об условиях построения социализма в одной стране? Или о невозможности решения такой задачи?

Таким образом, обвинения в скрещивании формационного подхода с цивилизационным, которые сейчас можно слышать от некоторых ортодоксальных марксистов, следует адресовать самому Марксу. Впрочем, последний не любил идеологий и как-то даже добавил, что если это марксизм, то он сам – не марксист. Так значит, Маркс был немного народник? сталинист? карамурзист? Или же он просто хорошо видел диалектику развития сверхсложной системы человеческого общества?

 

2. Практика сталинизма – тяжелое искажение, деформация ленинской линии в строительстве социализма, следствие отхода от марксизма. Эта точка зрения была популярна в поколении коммунистической молодежи 50-60-х годов и продолжает демократическую линию советских интеллигентов – левых шестидесятников, которому на основе политики ХХ съезда отчасти удалось «очеловечить» реальный социализм («злодейский, но не лишенный и позитивных черт», как признал Г.Г. Водолазов, с.438) и добиться наибольшего расцвета СССР.

Так, Б.Ф. Славин в своей главе сборника подчеркивает, что выходом из тупика номенклатурно-бюрократической власти была именно перестройка, понятая как демократическая трансформация социализма и поддержанная абсолютным большинством советских граждан. Последовавшее политическое крушение горбачевской линии – результат ошибок перестройщиков.

Однако сама исходная ленинская линия была отнюдь не прямой и менялась от классического социал-демократического марксизма, через рабочее-крестьянскую революцию с международным прицелом, к задаче длительного преобразования одной среднеразвитой страны с помощью советской власти через полурыночную экономику и научно-технический прогресс («электрификация») – в социалистическую. Что собственно и показывает Славин в принадлежащей ему большой главе сборника. При этом главным у Славина является противопоставление, как он пишет, «принципиальных антиподов» – интернационалиста Ленина и национал-державника Сталина. «Фигура Сталина стала символом деформации (советского) государства… Сталин был и останется в советской истории как главный воплотитель в жизнь тоталитарного режима власти, прикрывающийся на словах марксистской фразеологией и идеей диктатуры пролетариата» (с. 119). Тоталитаризм – продолжает Славин – явился следствием отхода руководства правящей партии от марксизма, отказа от демократических, подлинно революционных традиций в управлении обществом (с. 130).

Да, конечно. Но при этом сам Сталин до конца жизни искренне считал себя марксистом и продолжателем дела Ленина (об этом из-за рубежа напомнил П.Монсон, с. 468). И какой бы мрачной ни представлялась сейчас сталинская фигура, не забудем все же, что объективно он действовал в такой стране, в такое время и решал такие задачи, которые самой своей логикой толкали к авторитарным – как минимум – методам осуществления власти. Да, Сталин слишком вошел во вкус, но сколько было глаз, обращенных к нему с призывом – веди, указывай! Так что последовательным марксистам, наверно, не стоит впадать в культ личности со знаком минус.

 

3. Объективная причина поражения социализма на советской стадии его истории – это отсутствие как раз объективных предпосылок для завершения социалистических преобразований. Можно ли решать посткапиталистические задачи, не решив собственно буржуазных, в первую очередь – не обеспечив достаточный уровень массового потребления? – ставит вопрос А.В. Бузгалин. Вообще-то об этом знал еще Плеханов и старые социал-демократы, которые затем оценивали большевистский переворот как роковую ошибку. Да, именно такой политический поворот позволил завершить давно назревшие преобразования и без перерыва начать новые, уже социалистические. И все же советский социализм держался более всего на энергии Октябрьской революции. Он потерял поддержку, необходимую для дальнейшего развития, вместе с исчерпанием этой энергии, когда вдохновение его строителей поневоле, по необходимости уступило место привычному для страны бюрократическому командованию, т.е. стилю, адекватному в лучшем случае индустриальному капитализму, если не руководству петровскими государственными мануфактурами. И «в той мере, в какой советское государство преуспело в построении современной индустриальной экономики, оно теряло все больше и больше своего потенциала в … своей идеологической гегемонии в отношении нового образованного слоя, который оно создавало» (М. Ротенберг, с. 502). Как возникший заново советский «средний класс», так и большинство рабочего класса, лишенные реальной политической инициативы, все более идентифицировали себя с чаяниями и стилем жизни своих более богатых западных коллег. Попытка перегнать запад по уровню потребления в хрущевские и брежневские времена не удалась. Это не значит, по мнению С.С. Дзарасова, что советская система не была способна в принципе к параллельному, мирному соревнованию с рыночными экономиками. Однако, выступая на политической арене в качестве сверхдержавы, она истощила свои силы и капитулировала.

Итак, на основе советского энтузиазма мы построили мало способный к конкуренции индустриальный политаризм. Этот последний термин из словаря А.В. Семенова, означающий отчуждение собственности в пользу правящего класса в целом, теперь уже на основе индустриального производства, упоминает Г.Г. Водолазов (с. 423). Можно добавить, что определение «мутантный социализм» А.В. Бузгалина (в книге на с.17 и далее) создает образ мутации, элиминированной естественным отбором, что в этом смысле отвечает реальным событиям, но не указывает на исторические корни «мутации», которые восходят к азиатскому способу производства (т.е. не мутация, а устойчивая часть генотипа).

Разумеется, такой отбор не был вполне естественным, что хорошо показано в главе, принадлежащей С.С. Дзарасову, которая описывает провал «капиталистического эксперимента» (скажем так, мутантного капитализма) в России. Советский коммунизм, полемизирует Дзарасов, – не мировое зло, потерпевшее заслуженный крах, а серьезная и глубокая попытка выйти за пределы практики капитализма, реальная альтернатива капитализму. Вот ее характеристика, взятая из главы американских авторов (Р. Гарнер, Л. Гарнер): «… эгалитарная идеология, подчеркивающая, что работы и услуги были единственным законным основанием дохода, при более низком, чем на Западе, неравенстве доходов; официальное презрение к модели жизни, основанной на почти маниакальном влечении к потреблению (что сопровождалось сдержанностью привилигированных слоев общества в удовлетворении своего желания публично продемонстрировать богатство); активная антиимпериалистическая позиция (которая сопровождалась поддержкой антколониальных движении и обездоленных народов во всем мире); официальная антимилитаристская культура (которая в фильмах и в литературе никогда не прославляла войну или сводила к минимуму ее ужасы); экономика полной занятости (гарантирующая, что никто не будет оставлен без внимания, без доходов, социальной опоры и личной безопасности, которые обеспечиваются наличием работы – даже ценой «экономической эффективности»).

Перечисление этих признаков, создававших основу для успешной конкуренции с классическим рыночным обществом, советскому читателю могло бы показаться тривиальным. Однако теперь оно напоминает, какую Россию потеряли не только мы – потерял и весь остальной мир, в котором гегемония правых либералов сопровождается ростом неравенства, перенацеливанием демократии и свободы на обеспечение интересов меньшинства и ведет к распространению, а не уменьшению прямых опасностей.

 

Вероятно, следует отметить еще одну тенденцию в оценке истории и опыта СССР – это позицию, которую кто-то назвал «антисоветской левой». В какой-то мере тяготеет к этому направлению цитированная здесь глава Г.Г. Водолазова, однако в целом у нас сейчас больше просоветских правых. Левые, критикующие советскую практику с самого ее начала, а это главным образом западные левые, были уже представлены на страницах «Альтернатив». Они ведут свою родословную от критики Розы Люксембург и Карла Каутского в адрес Ленина и большевиков за ограничение свобод, замену рабочей и вообще демократии – диктатурой партии и ее вождей. В рецензируемой книге интересно построение П. Монсона: он отводит от Маркса обвинения в ответственности за преступления Сталина, но отчасти возлагает такую ответственность на Энгельса, который в силу своего манчестерского опыта считал жесткую классовую борьбу оправданной и естественной (с. 483-484). Получается, что «теорией классовой борьбы Энгельс создал возможность убедить… от имени «научного социализма» в праве на казнь миллионов классовых врагов». Спорить с этой оценкой сейчас трудно, особенно находясь в обществе либеральных гуманистов, для которых обычно лишний ноль-другой в числе не имеет значения. Разве что посоветовать им мысленно перенестись в Россию 1918 года и осуществить там свою программу действий. Именно политических действий, а не «свеча горела на столе…».

Кстати, о гуманизме. Не будет ли лозунг «реального гуманизма» более перспективным в наши дни, чем скомпрометированный жестокой практикой ХХ века социализм? – так ставит вопрос Г.Г. Водолазов. Известно, что молодой К. Маркс начинал именно с теории гуманизма как преодоления отчуждения труда, однако затем перешел к изучению экономической реальности и через него – путей к решению такой задачи. С тех пор он пользовался термином «социализм». Пожалуй, предпочтительнее будет чаще показывать, что «социализм с человеческим лицом» – это и есть социализм как исходная модель. В конце концов, отмываются же такие, в советском языке ругательные, слова, как «чиновник» или «бизнес», если служащие государства и предприниматели эффективны и честны?

 

Обратим еще внимание на роль Советского Союза в развитии «западной цивилизации», как ее видят зарубежные левые и марксисты, и не только они. Конкуренция со стороны эффективной политической альтернативы несомненно улучшала и стимулировала американский капитализм, заставляя его заботиться о своем «человеческом лице». «God bless you, Josef Stalin» – так назвал свою книгу один из современных авторов. Теперь, за отсутствием советского социализма, благосостояние Соединенных Штатов тесно связано с «коммунистическим» Китаем (Р. Гарднер, Л. Гарднер, с. 388), и это отнюдь не только экономическая связь с мировой мастерской ширпотреба.

Что касается центральной Европы, то здесь влияние Советского Союза оценивается также весьма разносторонне. Если, например, Г.Г. Водолазов упирает на «бандитское подавление» венгерской революции 1956 года, то венгр Т. Краус предлагает очень взвешенное и объективное изложение истории того, что он называет вынужденной «культурой изоляции» государственного социализма (с. 319) и употребляет эмоциональные оценки лишь при описании ее конца – смены собственника, грубом присвоении предприятий в завершение советской перестройки. В обоих случаях, наверно, так и должны рассуждать интернационалисты. Как пишет в заключительной главе Д. Лайбман, «мы должны относиться к успехам и ошибкам тех попыток, как относились бы к своим собственным. Только тогда мы сможем двигаться с того места, где остановились наши предшественники, дальше вперед».

В этом и весь вопрос.