Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

"Рыночноцентрическая" экономическая теория устарела

Русский

«Рыночноцентрическая» экономическая теория устарела.

 

А.В. Бузгалин, д.э.н., проф. МГУ,
А.И.Колганов, д.э.н., в.н.с. МГУ

 

И потому мы решили сконцентрировать внимание на наиболее актуальном ныне (во всяком случае, на наш взгляд) достижении цаголовской школы: развитии марксистского системного диалектического метода, позволяющего показать, что экономика есть сложная совокупность качественно различных, диалектически развивающихся (через противоречия, генезис, расцвет и закат) и потому исторически ограниченных («смертных») систем. К числу таких систем цаголовская школа относила, в частности, натуральное, товарное и плановое хозяйство. Такой подход, как мы покажем ниже, в корне противоречит (1) господствующему ныне постулату (ему неявно приписывается статус аксиомы) о «естественности» (и потому как бы само собой подразумеваемой вечности) рыночной экономики и (2) фактически сложившейся «рыночноцентричности» современной mainstream’овской экономической теории.

 

* * *

 

Итак, современная экономическая теория, при всём многообразии её течений, обладает (если мы на время оставим в стороне ныне пока непопулярный марксизм и близкие к нему школы) неким удивительным свойством: монетаристы и кейнсианцы, неоинституционалисты и дирижисты — практически все они (равно как и отображающие эти теории учебники) обладают некоторым общим методологическим свойством: центром их мироздания является Его Величество Рынок.1 В самом деле, посмотрев на любой учебник economics’а (разве что за исключением некоторых отечественных, написанных экс-марксистами), мы сразу же заметим, как там характеристики экономики вообще практически без каких-либо оговорок превращаются в характеристики рынка: наличие спроса и предложения, денег, капитала, «бюджетных ограничений», прибыли ниоткуда не выводится, иная экономика если и упоминается, то как некоторое исключение, экономические цели и мотивы по сути сводятся к денежным — перечень легко продолжить.

При этом сей факт — сведение экономики к рынку — одновременно и не замечается, и не подвергается сомнению (и здесь, как мы покажем ниже, нет парадокса). То есть, конечно же, если Вы спросите экс-советского политэконома, когда-то неплохо, а то и блестяще знавшего марксизм, тождественны ли понятия «экономика» и «рынок», он, скорее всего, вспомнит, что нет. Может быть, ещё немного подумав, даже добавит (блистая некогда имевшем место проникновением в тайны экономических и экономико-философских рукописей К. Маркса), что при том именно рыночно-капиталистическая система есть наиболее развитый вид «экономической общественной формации». Но если этот вопрос не ставить…

 

1. Практические и методологические причины «рыночноцентризма».

 

По-видимому, читатель уже догадался, что автор рано или поздно должен будет использовать параллель с Птолемеевской геоцентрической моделью вселенной. В самом деле, давайте задумаемся, почему вплоть до XV-XVII веков (а в России, для большинства неграмотного населения аж до начала XX века) геоцентрическая модель оставалась абсолютно господствующей? Потому, что её противников отправляли на костёр? Да, и это правда, но решение проблемы лежит в другой плоскости: для феодальной (основанной на натуральном хозяйстве и крепостничестве) экономики, сословно-иерархической «политики» и догматически религиозной духовной жизни любая иная теория мироустройства была (1) не нужна и (2) опасна (опасна угрозой теоретической критики сложившегося миропорядка, являющейся, как правило, прологом практического изменения последнего). Именно практика той эпохи, требовавшая локальной, привязанной к общине-поместью-приходу,. замкнутой, движущейся в рамках природного цикла, традиционной жизни, превращала [ложную] птолемеевскую модель в необходимую и достаточную теоретическую предпосылку тогдашнего мира, а [истинную] систему Коперника-Галилея-Бруно делала ненужной и опасной. Однако гелиоцентрическая теория, наука и истина были нужны для иной практики — практики разрушения феодально-замкнутого социально-экономического пространства, кругового социально-экономического времени, тоталитарно-догматической идеологии…

Конечно, аналогия — не доказательство, но она вполне может послужить прологом и иллюстрацией к доказательству.

В принципе сходная ситуация вновь наблюдается сегодня в экономической теории. Вновь — ибо XXI век повторяет (причём во многом в фарсовом виде) ситуацию казавшегося всеобщим и вечным господства рыночно-буржуазного строя позапрошлого столетия. Тогда для окончательной победы, а сейчас для самосохранения и консервации этой системы была не нужна и опасна всякая иная, кроме «рыночноцентрической», экономическая теория.

Во-первых, для экономических субъектов, практически (а не только идейно) сращенных с рыночной системой (некритично подчинённых товарному, денежному и т.п. фетишизму), иная теория и не нужна. Их практическая экономическая жизнь сведена к выбору решений, где критерием является максимизация денежного богатства и его производных в кратко- или долгосрочном периоде и, соответственно, им нужна чётко привязанная к этим практическим задачам наука. И «рыночноцентрическая» теория в принципе справляется с решением этих задач.

Более того, во-вторых, эта теория оберегает этих субъектов от любых лишних, опасно критических постановок и вопросов, указывающих на наличие других, не рыночных миров. Она теоретически «доказывает» (как это в своё время делали отцы церкви, защищая постулаты Птолемея), что иного мира нет, вроде бы как бы и не было (раз уж о не-рыночном производстве, распределении и потреблении упорно «забывает» теория, то простым смертным и подавно о них знать не следует) и уж точно никогда не будет. Аминь.

Наконец, в-третьих, любая теоретическая школа, указывающая на то, что рынок не есть единственно-возможное устройство жизни опасна, как была опасна в своё время гелиоцентрическая модель строения вселенной: и в том, и в другом случае правящие силы отторгают вредное для них знание (правда, критиков рыночноцентрической парадигмы пока еще — тьфу-тьфу-тьфу — не тащат на костер). Для сохранения господства глобальной гегемонии капитала и «рыночного фундаментализма» (термин Дж. Сороса) опасна активная пропаганда теоретических представлений, показывающих, что рынок (как экономическая система, обслуживающая большую часть трансакций большей части человечества) окончательно победил только в… конце XIX века -начале XX века. До этого же человечество много столетий мучительно пыталось перейти к рынку и капиталу, заплатив за это ценой кровопролитнейших революций и войн (чего стоит хотя бы самая кровавая война XIX века — между Севером и Югом в США, да и Первую мировую войну явно не большевики развязали), колониального угнетения и т.п. (В скобках замечу: экономикс вообще «видит» только развитые системы, а то и вообще исключительно американскую экономику, оставляя на долю особых дисциплин, лежащих «по ту сторону» собственно экономической теории, — компаративистики и экономики развития — хозяйственную жизнь ⅘ человечества)

Еще более опасен тривиальный вопрос: если рынок есть особая форма координации, одна из многих исторически существовавших форм распределения ресурсов, если он когда-то (как господствующая форма — всего лишь сто-двести лет назад) возник, то это означает, что рыночная экономика — не более, чем исторически ограниченная, имеющая не только начало, но и конец, экономическая система? И уж совсем вредоносным станет серьезный теоретический анализ (к тому же анализ самокритичный, указывающий на собственные ошибки и грехи апологетики) реальных ростков реальных пострыночных и посткапиталистических отношений2.

Этот анализ опасен не только тем, что пробуждает излишнюю (для подчинённых без остатка рынку мещанина-потребителя и мещанина-бизнесмена) пытливость ума и вредные вопросы, но, прежде всего тем, что показывает:

  • историчность рыночной экономики, как системы, когда-то возникшей и — как все исторические системы — когда-то долженствующий перерасти в другую экономическую систему (возможно, если следовать букве и духу марксизма, составляющей «всего лишь» базис для постэкономического «царства свободы»);

  • реальные противоречия рыночно-капиталистической экономики, обусловливающие возможность и необходимость её заката;

  • различие между видимостными механизмами её функционирования и лежащими в их основе (и скрытыми превращёнными формами так, как хороший макияж и модные одежды скрывают действительный возраст и вид женщины) существенными чертами товарных отношений и капитала;

  • ростки и элементы реальных не-рыночных (в том числе, как будет показано ниже, и пост-рыночных) отношений в мировой экономике;

  • теоретические модели, объясняющие кто, как и почему может и будет способствовать рождению новых, идущих на смену рынку и капиталу, отношений.

И поскольку такие теоретические построения опасны, постольку их можно и должно (с точки зрения адептов «рыночноцентрической» модели) не замечать как не существующие или объявлять маргинальными (что не лишено своеобразных оснований — Коперник и Галилей 500 лет назад и в самом деле были «маргиналами»), а в случае невозможности этого — объявлять ложными. Если же и это не удаётся, то можно переходить и к административно-политическим методам (в демократических странах последние, как правило, используются редко и осторожно).

И если вопросы замалчивания и административно-политического давления выходят за рамки данной статьи, то вопросы априорной ложности не «рыночноцентричной» теории могут и должны быть нашим предметом.

Мы не случайно выше написали «априорно»: доказательств по сути дела нет, за исключением попыток критики марксистской теории товара и капитала. Никто, собственно, и не пытался доказать, что (1) не было до-рыночных отношений производства, распределения и потребления ресурсов, что (2) сегодня нет пострыночных отношений и (3) завтра невозможно господствующее распространение последних..

По-видимому, легко предположить, что первый тезис никто оспаривать не станет. Впрочем, и здесь возможны, как мы покажем ниже, некоторые возражения. Зато положения (2) и (3) вызовут, как минимум, удивление, а то и жёсткое отторжение вкупе с обвинением в догматической старомодности и приверженности отвергнутым всем цивилизованным миром пережиткам «коммунизма» (еретики, в общем…).

 

2. До-рыночные экономические отношения как феномены практики и предмет теории.

 

Начнём наш анализ с материи, наиболее близкой и понятной читателю — до-рыночных экономических отношений. Эмпирически они хорошо знакомы большинству экономистов, хотя на них не принято обращать внимание. В самом деле, такие способы связи производителя и потребителя (координации, аллокации ресурсов) как натуральное хозяйство и различные формы обмена деятельностью в общине (кооперация и разделение труда, дарение, пожертвование и т.п.), бартер (переходное к товарообмену отношение, насилие (в частности, войны, грабежи и т.п.) как способ перераспределения ресурсов хорошо известны. Хорошо известны и такие формы присвоения богатства (труда и его продуктов, человека, земли) и его отчуждения, как азиатская деспотия, рабство, крепостничество и иные разновидности того, что К. Маркс назвал личной зависимостью. Наконец, феномен ренты как особого способа получения дохода, производного от этих способов присвоения (хотя и не только от них) вообще очевиден, а неоинституционализм «поиск ренты» числит среди и ныне существующих способов координации. Несколько менее известны законы воспроизводства добуржуазных отношений («азиатский цикл» и др.), но их несколько меньшая известность не означает их отсутствия.

Перечень можно было бы продолжить, но главное читателю, видимо, уже понятно. Гораздо важнее прокомментировать некоторые возможные возражения.

В этой связи необходимы две ремарки.

Первая. Профессиональному исследователю хорошо известно, что в дорыночных системах экономические отношения были синкретично сращены с традицией, отношениями насилия и другими социально-волевыми формами («внеэкономическое принуждение», личная зависимость и т. п.). Эта сращенность не означает, однако, того, что эти отношения не складывались и по поводу производства, распределения и потребления; что они не обеспечивали и определённое распределение ресурсов; что с ними не были связаны особые мотивы, цели и производства. По-видимому, здесь экономист должен возразить, что эти цели и мотивы являются не экономическими, так как их субъекты стремились не к максимизации прибыли, денег. Но мы о том и пишем, что экономику нельзя сводить исключительно к товарно-денежным отношениям. Увеличение количества лично зависимых работников, земельных угодий, ренты и т.п. было (и, как мы покажем ниже, остаётся) частью процесса воспроизводства, т.е. экономической жизни в широком смысле слова.

Вторая ремарка. Да, скажут наши оппоненты, когда-то действительно существовали не-рыночные формы организации производства и распределения, но это далёкое прошлое и сия проблематика не актуальна для современной экономической теории. Здесь авторам уже можно возликовать: указывая на неактуальность исследования до-рыночных экономических отношений, Вы тем самым признаёте их существование, следовательно (NB!), Вы признаёте тот факт, что рынок и товарные отношения исторически ограничены, что они когда-то возникли и потому не могут быть квалифицированы как «естественные». Соответственно, не может быть квалифицирован как «естественный», не отделимый от человеческой природы интерес к максимизации денег (у труда и производства, следовательно, могут быть другие цели и мотивы) и т. п.

Грамотный экономист-теоретик, знакомый с историей экономики и экономической мысли, скажет, что всё это — очевидно. Да, согласимся мы: это очевидно. Но при этом позволим себе вопрос: почему же тогда во всех учебниках economics эта очевидность игнорируется и, более того, в неявной форме читателю навязывается нечто прямо противоположное?

А теперь к вопросу об актуальности исследования до-рыночных экономических отношений.

Во-первых, как мы уже заметили выше, человечество тысячелетиями осуществляло производство в условиях, когда рынок был лишь периферией хозяйственной деятельности. Рынок стал господствующей в мировом масштабе формой производства и распределения ресурсов в лучшем случае в конце XIX века. Более того, вплоть до середины XX века большая часть производства и распределения в Африке и Азии была сосредоточена в рамках натуральных хозяйств. В России вплоть до начала XX столетия 80 % населения (крестьянство) преимущественно было занято натурально-хозяйственной деятельностью. В Европе (за исключением Англии, Франции, Голландии и Бельгии) ещё в XIX веке шла борьба между до-рыночным, полу-феодальным и рыночным (включая рынок труда и капитала — т. е. такой, как его ныне описывают учебники, выдавая за «естественный», т. е. как бы вечный) способами производства и присвоения. Рабочая сила стала по преимуществу товаром во многих странах Европы лишь в конце XIX века (а в России — только в XXI, может быть, станет), а до этого господствовали различные переходные формы. Может ли серьёзная теория игнорировать эти закономерности истории?

Во-вторых, нынешняя экономика, как известно, является глобальной. Но это означает не только рост мировых потоков товаров и капиталов, но и углубление качественных противоречий в мире. В экономике стран 3-го мира, особенно беднейших, где проживает, соответственно, 5 и 1,2 миллиарда жителей Земли, и где сосредоточены наиболее жёсткие противоречия современности, до сих пор принципиально важна роль названных выше до-рыночных отношений и переходных форм, соединяющих современный рынок и иные экономические отношения.

В этих странах не просто велико влияние социо-культурных (религия, традиции), т. н. «цивилизационных» факторов на экономику. Противоречия глобализации и внутренние противоречия приводят к тому, что в мусульманских (но не только) странах в XXI веке консервируются противоречиво связанные элементы позднего капитализма и отношений натурального хозяйства, общинности, личной зависимости (преимущественно, естественно, в новых, специфических, требующих самого пристального изучения формах), государственно-деспотического, замешанного на традициях и внеэкономическом принуждении (клановом, родовом, тейповом и т. п.) способах присвоения и отчуждения, координации, принятия экономических решений, перераспределения ресурсов.

Все это не означает отсутствия в этом экономическом пространстве рынка и капитала — там, повторю, господствуют переходные отношения, но это означает, что рыночноцентрическая, более того, исключительно рыночная экономическая теория сугубо недостаточна (если вообще продуктивна) для анализа этих реалий социально-экономической жизни.

В-третьих, так называемые «пост-коммунистические», трансформационные экономики так же требуют отказа от теоретического рыночного фундаментализма. Дело в том, что здесь (особенно в странах СНГ) в результате попыток насильственной реализации рыночных реформ в условиях, неадекватных технологических (высококонцентрированное производство, переутяжелённая структура экономики и т.п.), социо-культурных, политических и т.п. факторов (а об этом написаны десятки книг и сотни статей) возникла крайне странная экономическая система, имеющая лишь видимость рыночной (и даже капиталистической), но в действительности скрывающая сложно структурированный пласт малоизученных и крайне специфических отношений.

И дело здесь не только в том, что в результате перехода от плана к якобы рынку в СНГ быстрее всего в массовых масштабах стали расти до-рыночные (до-буржуазные) и полу-рыночные (переходные) отношения — а это и натуральное хозяйство, и «поиск ренты», и личная зависимость во всем многообразии форм власти новой «аристократии» (от боссов организованной преступности — этих полулегальных «баронов» новой России — до новой номенклатуры из лона высших государственных чиновников и сращенных с ними олигархов — «графов», «князей» и «генерал-губернаторов» XXI века).

Дело в том, что основой экономики России и других стран СНГ всё более становятся кланово-корпоративные (номенклатурно-олигархические и зачастую полукриминальные) структуры, имеющие вид «обычных» корпораций, но в сущности представляющих собой сложные переходные формы, включающие не только отношения акционерного капитала и наёмного труда, но и сложные механизмы личной зависимости и внеэкономического принуждения.

Опять же заметим: это далеко не классические феодальные отношения, но это отношения, анализ которых будет малодостоверен (ибо он будет скользить по поверхности) в рамках маркетоцентрической парадигмы.

Более того, маркетоцентрическая парадигма, будучи применена к анализу социально-экономических трансформаций в наших странах (а это господствующий подход, как в отечественной, так и в западной науке), приводит к доминированию телеологического, нормативного подхода, который существенно искажает картину действительных отношений в нашем мире. В самом деле, практически всегда исходят как из аксиомы из того, что в наших странах происходит переход именно к рыночным отношениям. Спорят о том, как быстро он должен осуществляться, какой тип рынка должен быть создан, но, как правило, не задаются вопросом: какие экономические отношения действительно развиваются в России, СНГ и т. п.?

Причины этого достаточно очевидны: эта парадигма в принципе не позволяет увидеть никакого иного выхода, кроме рыночных механизмов, ибо все остальные социально-экономические отношения в крайне поляризованном свете рыночноцентрического mainstream’а просто не видны.

Да, конечно, в мире ныне господствуют рыночные отношения, руководство страны строит рынок и все официальные институты имеют рыночные имена. Но это ещё не означает, что мы на деле движемся исключительно в этом направлении. В СССР и других странах «реального социализма» уже был опыт нормативно-телеологического подхода, когда треть человечества провозгласила социалистическую систему, власти заявили, что мы строим коммунизм, все официальные институты имели социалистические имена, а подавляющее большинство не только граждан, но и учёных (в том числе — западных советологов) были уверены в том, что экономический строй в СССР имеет социалистическую природу. И что же? Ныне очень мало кто из критически мыслящих учёных (кроме догматически-ортодоксальных коммунистов и некоторых динозавров-антикоммунистов) однозначно соглашаются с этой тезой.

Так и ныне mainstream на веру принимает идеолого-политические установки и, исходя из них, более чем предвзято ищет им подтверждения на практике. И методология «рыночноцентризма» для этого нормативно-телеологического подхода крайне полезна и, более того, необходима.

Между тем, реальная экономическая жизнь трансформационных экономик много сложнее и «рынок» (да и то, крайне специфический) есть лишь один из многих сложно структурированных пластов нашего экономического пространства.3

Возвращаясь к проблеме не-рыночных отношений в современной мировой экономике, замечу, что, в-четвёртых, капитал развитых стран — транснациональных корпораций и других глобальных игроков на полях мировой экономики (НАТО, ВТО, МВФ и т. п.) — включает в свой арсенал широкий спектр не-рыночных (во всяком случае, в классическом смысле economics’а) методов власти и подчинения работников и клиентов4, не описываемых на стандартном «маркетологическом» языке.

 

3. Существуют ли пострыночные экономические отношения?

 

И всё же главное для авторов в данном случае — подчеркну — это не столько доказательство актуальности изучения до-рыночных отношений (они, согласимся с оппонентами, ныне составляют весьма важную, но не основную часть экономического пространства), сколько иной, уже предложенный выше в качестве гипотезы, а ныне в меру сил объяснённый вывод: рынок (как его трактует economics, т. е., повторим, в единстве рынков товаров, капиталов, труда) есть исторически ограниченная, относительно недавно ставшая господствующей в мире, экономическая система.

Но если это так, то тогда вполне логичным выглядит утверждение, что рынок как исторически ограниченная экономическая система имеет не только своё начало, но и свой конец. Иными словами, перед нами встаёт вопрос: существуют ли в современной экономике ростки пострыночных отношений, приходящих на смену товарным отношениям по мере исчерпания ими своего потенциала мощного стимула и формы развития технологий и роста производительности? Существуют ли потенциальные пострыночные (более того, посткапиталистические) способы координации, присвоения, распределения и воспроизводства и если да, то каковы реально существующие ростки этих отношений?

Анализ проблем пострыночной экономики начнём с фиксации простейшей связи: по мере обострения противоречий классической, развитой рыночной экономики (Первая мировая война, Великая депрессия и т. д.) в экономической науке даже в рамках mainstream возник тезис о «провалах рынка» — тех экономических (в широком смысле слова, выходя за рамки сведения экономики к обмену товаров и денег, что, кстати, вынужденно, но не замечая [NB!], делает здесь economics) функциях, которые рынок не может выполнить или выполняет с большими потерями для общества, Человека и природы (NB! Здесь опять «контрабандно» в экономическую теорию вводятся, не оговариваясь, не-рыночные параметры, которые, правда, замазываются применением словечка «экстерналии»).

Не будем пока вдаваться в проблему, какие отношения, как и почему заполняют эти «провалы» (кстати, сам термин весьма сомнителен и прямо указывает на «рыночноцентричность» economics’а: всё, что не рынок — его провал. Как похоже на религиозное мировоззрение: все, кто не христиане — язычники; или наоборот — все, кто не мусульмане — неверные; в любом случае они не более, чем «провал» христианства или ислама). Зафиксируем другую, принципиально важную для нас связь: если (1) «провалы рынка» появились в массовых масштабах на практике (и были, соответственно, отображены в теоретических работах mainstream и даже в учебниках) лишь в условиях «позднего», развитого рынка (мы бы, как марксисты, сказали капитализма, но в данном контексте это не так важно); если они (2) выполняют те функции, которые рынок выполнить эффективно не может; если эти «провалы» (3) лежат, как правило, в областях, наиболее важных для перехода человечества к новому качеству развития (образование, фундаментальная наука, экология, глобальные проблемы, развитие человеческих качеств), то мы можем достаточно обоснованно предположить, что во всех этих случаях речь идёт не о до-, а о пострыночных отношениях, которые могут решать те важнейшие социально-экономические проблемы, которые не могут решать рынок и капитал.

Как правило, во всех этих случаях речь заходит об экономических функциях государства. На наш взгляд, пост-рыночные отношения гораздо шире и глубже, нежели государственное воздействие на экономику, но пока, на время «забудем» об этом. Подчеркнём другое: отказ от рыночноцентрической парадигмы позволяет взглянуть на социально-экономическую деятельность государства как на одну из переходных форм, включающих зародыши пострыночных отношений, а именно — сознательного, непосредственно общественного (выражаясь в духе политэкономии социализма, можно было бы скакать — планомерного) способа координации, регулирования пропорций, распределения (аллокации) ресурсов5.

Зафиксируем этот принципиально значимый для современной экономической теории (включая теорию рыночной экономики современной эпохи) подход к трактовке государства, его экономической природы и функций. Отказ от «рыночноцентричности» экономической теории и выделение пострыночных отношений позволяет показать, что экономическая деятельность государства — это не вмешательство внешних политических сил в экономику, а рождение нового экономического субъекта новых (нерыночных по своей природе, более того, - пострыночных, компенсирующих «провалы» рынка) экономических отношений. При этом, подчеркнем, функции государства в современной рыночной экономике есть отражение переходных (от рынка, капитализма к новой системе) отношений.

В том и смысл не-рыночноцентрической экономической теории, что она перераспределение ресурсов при помощи государства трактует не как административный процесс, а как объективное экономическое отношение, которое вызвано к жизни современным развитием производительных сил, культуры и мирового сообщества. И это ее достижение сегодня необходимо применить для трактовки государства.

Мы готовы поспорить, что без отказа от маркетоцентричности сегодня невозможно раскрыть целостную модель экономических функций государства в развитой рыночной экономике, что любой учебник экономикс систему экономических функций государства трактует на порядок более примитивно и менее системно, чем это позволяет сделать акцент на наличии пострыночных отношений. Сравните, как описаны «провалы» рынка в этих учебниках и как это может быть сделано с использованием такого подхода. В новом издании учебника теории социально-экономических трансформаций6 мы предложили такую схему и сейчас отметим лишь некоторые ее крупные блоки. В основу систематизации этих блоков положим основные параметры структуры экономической системы, выделенные нами ранее (кстати, тоже опираясь на не-рыночноцентрический подход)7.

Так, отношения координации (напомним, что их видами являются натуральное, товарное и плановое хозяйство) предполагают наличие определенных функций государства (ниже дается минимальный перечень таких функций) по формированию пропорций в экономике, рамок и правил отношений обмена и трансфертов, нормативов качества и правил ценообразования. По всем этим параметрам в современной рыночной экономике государство ведет определенную деятельность. Это (1) прямое (государственный заказ, инвестиции, закупки, направленные, например, на развитие ВПК или фундаментальной науки, аэрокосмических программ и т.п.) и косвенное (налоговые или таможенные льготы, дешевые кредиты и т.п. средства структурной политики) регулирование пропорций; (2) нормативы качества почти на все виды сельскохозяйственной продукции и продуктов питания, нормативы безопасности бытовой техники и мн. др.; (3) государственное регулирование цен и правил ценообразования (являющееся обычным для многих видов цен и тарифов, причем не только на продукцию и услуги естественных монопоолий); (4) определение правил и механизмов взаимодействия рыночных агентов в широком диапазоне — от правил торговли до антимонопольного законодательства (это один из подвидов более многообразной функции регулирования институтов, о которой ниже) и многое другое.

Отношения присвоения и весь комплекс оформляющих современную экономику отношений собственности предполагают необходимость политико-экономического исследования, во-первых, государственной собственности. О ней как особой сфере экономических отношений, а не просто «провале рынка» экономикс как таковой тоже предпочитает не распространяться. Между тем за формой государственной собственности скрывается область новых экономических отношений, возникающая там и тогда, где и когда государство действует не как особый «сверх-капитал», а как действительный представитель общенациональных интересов. Кстати, выделение этих экономических интересов и их реального экономического содержания как самостоятельной экономической проблемы, а не очередного «провала» тоже невозможно без отказа от «рыночноцентричности». Отсюда вытекает и исследование, во-вторых, функций государства по охране прав собственности (здесь поле неоинституционализма и это в основном «рыночные» функции государства). В-третьих, необходимо исследовать также и включение государства в регулирование распределения прав собственности, в том числе в связи с проблемами распределения экономических правомочий в отношениях между государством и фирмой. Ведь ныне государство существенно ограничивает права частного собственника в области распоряжения его собственным имуществом — этот факт отображается в специальных исследованиях, но теоретически не оценивается. Наконец, требует изучения, в четвертых, регулирование деятельности по использованию такого государственного имущества как земля, недра, культурные ценности и т.п. блага, значительная часть которых находится в государственной собственности разных уровней; в-пятых, поддержка малого бизнеса (как известно, в условиях нынешней конкуренции этот тип собственности не может выжить без поддержки государства); в-шестых, содействие демократизации отношений собственности (например, планы ESOP в США и Западной Европе), и многое другое.

Блок социальных параметров экономики выявит огромный пласт отношений по сознательному регулированию (1) трудовых отношений, отношений труда и капитала (от социальных норм до трехсторонних соглашений), а так же (2) занятости (не только пособия по безработице, но структурная политика и стимулирование занятости в современных секторах, общественные работы), (3) опосредуемые государством пострыночные механизмы распределения, такие как бесплатное общедоступное распределение многих благ (например, бесплатное среднее, а во многих странах — ФРГ и др. — отчасти и высшее образование), социальные трансферты, социально-гарантируемый минимум, прогрессивное ограничение сверхвысоких доходов и т.п.

Еще более многообразны функции государства в области регулирования отношений воспроизводства и функционирования экономики. В частности, именно здесь «располагается» весь объем функций государства по регулированию макроэкономической динамики (роста и т.п.), финансово-кредитной системы и мн. др. Мы не будем здесь уходить в детали — это не предмет данного текста.

Многие из названных выше механизмов (но не все и не в системе), конечно же, хорошо известны и раскрыты в экономиксе (при том, что любому экономисту-практику они хорошо известны все; экономикс о части из них «забывает», ибо они не вписываются в его теорию). Хотелось бы, однако, сделать в данном случае иной акцент: во всех этих случаях за конкретными экономическими функциями государства скрывается новый пласт экономической реальности — отношения сознательного регулирования экономических процессов в общенациональном (региональном, международном) масштабе.

Эти функции государства качественно отличны от традиционных (акцентируемых экономикс) функций государства как института волевого (не-экономического) поддержания условий функционирования рынка, капиталистической системы хозяйствования (функции по защите прав собственности, регулирования денежного обращения и т.п.). Этот водораздел — отнюдь не теоретическая конструкция. Именно здесь проходит линия, разграничивающая рыночников-либералов и сторонников более широкого, социально-исторического взгляда на экономическую жизнь. Первые стремятся всячески ограничить роль государства исключительно не-экономическими функциями по созданию условий для развития рынка, вторые (некоторые даже не осознавая этого теоретически, наподобие мольеровского героя, не знавшего, что он говорит прозой) стремятся к изучению новых, пострыночных экономических отношений, реализуемых при помощи государства (но, как мы покажем ниже, не сводимых к деятельности этого института).

Вот почему спор на протяжении десятилетий и в мире, и в России идет не о том, сильное или нет государство нам нужно - сильной может быть и фашистская пиночетовская диктатура, защищающая модель «Чикаго бойз», — а о том, развивать или нет в экономике новые, пострыночные отношения. Либералы не случайно столь активно выступают против осуществления государством селективного и антициклического регулирования, развития социальных трансфертов и бесплатного распределения общественных благ — во всем этом они «нутром чуют» действительно угрожающие всевластию рынка и капитала зародыши новых социально-экономических отношений.

Но пострыночные отношения отнюдь не сводятся к экономическим функциям государства. Упомянем также такие важнейшие аспекты, как развитие нерыночных ценностей и стимулов деятельности, кооперации и сотрудничества (а не только конкуренции) как механизмов повышения результативности труда и предпринимательства, выделение творческого труда, свободного времени и неотчужденных социальных отношений (свободная работающая ассоциация) как важнейших слагаемых экономической жизни эпохи рождения постиндустриального общества (эпохи научно-технической революции). Не менее интересны проблемы социально-экономической эффективности (выдвигающей критерий благосостояния и свободного гармоничного развития личности, а не только денежного дохода в качестве соизмеряемого с затратами результата развития), самоуправления и мн. др.8.

А сейчас сформулируем обоснованный (в меру наших сил) вывод. В современной капиталистической экономике происходит развитие государственного и социального (сознательного, централизованного, во многом планового) регулирования, экологических, социальных, гуманитарных норм, рост роли некоммерческих организаций, общественной собственности во всем многообразии ее форм, передача общественным (не-частным, некоммерческим структурам) ряда прав собственности даже на предприятия рыночного сектора (контроль, ограничения и т.п., находящиеся в руках государства, профсоюзов и неправительственных организаций), развитие производства, распределения и использования общественных благ (в том числе, наиболее значимого для постиндустриального общества ресурса — культурных ценностей, фундаментальных знаний, базовых «человеческих качеств») и т.п. Если совокупность всех подобных явлений есть «провалы рынка» (термин неоклассики; мы бы сказали — рынка и капитала), то…

То эти феномены можно и должно считать ростками именно пострыночных и посткапиталистических отношений. Намеренно повторим аргументацию: все названные феномены явно нельзя причислить к до-рыночным, до-капиталистическим (рабовладельческим, феодальным) экономическим феноменам. Они стали массовым явлением и научной проблемой главным образом на этапе позднего капитализма, развитого рынка и являются сферами, где рынок уже не эффективен (с точки зрения новых - социальных, гуманитарных, экологических и т.п. критериев). Сследовательно, это более развитые, более прогрессивные (с точки зрения названных выше новых критериев, обретающих все большую актуальность по мере движения к постиндустриальному обществу), чем рынок, т. е. пострыночные отношения.

Вот почему мы беремся утверждать, что в сегодняшней мировой экономике существуют переходные формы к пострыночным посткапиталистическим отношениям в области координации, собственности, распределения доходов, воспроизводства, мотивации и т.д. Для понимания этих механизмов объективно необходим отказ от маркетоцентрической парадигмы экономической теории, иначе все эти растущие и развивающиеся формы, которым принадлежит будущее, так и останутся на периферии теории и будут трактоваться как исключение из «правил», хотя на самом деле именно переходные к пострыночным отношения и составляют новый «mainstream» социально-экономического развития.

 

* * *

 

Подведем некоторые итоги нашего анализа господствующей ныне рыночночноцентрической парадигмы. Как мы постарались показать выше, это отнюдь не случайно возникшая и не безобидная форма, господствующая до сих пор в экономической теории, но постепенно изживающая себя и теоретически всё менее плодотворная. Более того, это парадигма, (1) существенно затрудняющая понимание действительных закономерностей исторического развития экономических систем; (2) не позволяющая увидеть широкий круг сохраняющихся и возрождающихся вновь до-рыночных и переходных к рынку отношений; (3) ограниченно до неадекватности трактующая возникающие пост-рыночные отношения исключительно как «провалы рынка»; (4) провоцирующая телеологический нормативный подход к проблемам трансформаций в российской и других переходных экономиках и, наконец, (5) опасная в своей воинствующей, империалистической тяге к всеобщему и тотальному господству.


1Существуют, однако, и исключения. Кроме уже упомянутого марксизма и других социалистических течений признают наличие не-рыночных отношений (и не только в виде «провалов рынка» — это-то как раз классический пример «рыночноцентризма», — а как самостоятельных феноменов) такие направления экономической мысли как историческая школа, классический институционализм (чего стоит хотя бы выделение плановой подсистемы капитализма Гэлбрейтом), некоторые работы по неоинституционализму, компаративистике и экономике развития (большинство из них все же «пляшет» от рыночной экономики, рассматривая остальные либо как ее разновидности, либо как (1) исключения и (2) переходные неразвитые состояния). Но эти «ереси» в настоящее время если и терпимы (в Москве мы живем в мире «терпимой» рыночной ортодоксии), то лежат сугубо на периферии и теоретических разработок, и преподавания.

2 Отчасти такой анализ проделан в статье А.Бузгалина «Эвристический потенциал политической экономии социализма в XXI веке» (Вопросы экономики, 2003, № 3).

3 См. подробнее: Экономика XXI века как переходная. М., 2001; Бузгалин А.В. Мутантный капитализм как продукт полураспада мутантного социализма //Вопросы экономики, 2000, №6, с. 102-113; Колганов А.И. К вопросу о власти кланово-коорпоративных групп в России // Вопросы экономики, 2000, №6, с. 114-125.

4 См.: Критический марксизм. Продолжение дискуссий. М., 2001, с. 74 - 127.

5 О различии содержания планомерного способа связи производителей и потребителей и бюрократических превращенных форм последнего см.: Бузгалин А.В. Противоречия самоуправления в плановой экономике. М., 1988.

6 См.: Бузгалин А.В., Колганов А.И. Теория социально-экономических трансформаций. Прошлое, настоящее и будущее экономик «реального социализма» в глобальном постиндустриальном мире. М., ТЕИС, 2003

7 См.: Бузгалин А.В., Колганов А.И. Экономика: периодическая система элементов // Вопросы экономики, 2001, № 12

8 Подробнее см. Политическая экономия социализма в экономической теории XXI века. М., ТЕИС, 2003