Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

В контексте мировой философии

Русский
Разделы: 

В контексте мировой философии

 

Доктор философских наук, профессор

Л.К.Науменко

 

Первое условие адекватного понимания существа философского творчества Эвальда Ильенкова и оценки удельного веса его идей в мировой философии – точное определение контекста этого творчества. Важно учесть, что сделанное им невозможно понять и оценить в контексте эволюции официальной советской философии – «диамата – истмата». Этот контекст существенен для понимания внешних обстоятельств его жизни и творчества, но ровным счетом ничего не дает для уяснения существа последнего. Он работал с иным «мыслительным материалом». Ничего не даст нам и другой контекст – русская немарксистская философская мысль Х1ХХХ вв: западники и славянофилы, русские гегельянцы и шеллегианцы, Вл.Соловьев, Шестов, Бердяев и др. Мало что дает и линия – Белинский, Герцен, Чернышевский, Добролюбов…Чтобы убедиться в этом, достаточно просто полистать его сочинения. Но он безусловно русский мыслитель в том смысле, в каком Достоевский говорил о Пушкине и русской духовной культуре – о ее восприимчивости, «всемирности». Причины такого «невписывания» Э.Ильенкова в названные выше контексты понять и объяснить можно и проще и теоретически понятнее.

Во-первых, Ильенков рассматривал европейскую философскую классику как авангард мировой философии, где наиболее резко высвечиваются главные проблемы и тенденции развития философии вообще. Европейская классика была для него, так сказать, философией в чистом виде. Во-вторых, он рассматривал философии именно как науку. Поэтому в его творчестве незначительное место занимала проблематика антисциентистских направлений западной философии ХХ в. – философии жизни, экзистенциализма и других. Эту проблематику он относил скорее к компетенции искусства, чем философии. Творчество Ильенкова – это прямое продолжение традиций «высокой» европейской классики, рационалистической линии Платона, Аристотеля, Декарта, Спинозы, Лейбница, Канта, Гегеля, Маркса. Его идеи органично формируются в стихии этой традиции, вырастают как естественное ее продолжение и освещены изнутри светом этой классики. В его трудах мы не увидим ни одного отступления, ни одного шага в сторону от логики ее развития. Здесь причина не только теоретической привлекательности, но и нравственно-эстетического обаяния его мысли.

В работах Ильенкова мы не найдем каких-либо следов культового почитания Ленина. Ссылаясь на Ленина, Он обращался «к городу и миру», пальцем указывая на то, что официальный марксизм выставил себя за ограду мировой философии, а тем самым и за ограду подлинного марксизма. Ему важно было показать, в каком смысловом ряду находится официальный «марксизм-ленинизм», к то его действительные союзники и кто противники. В этом смысл последней работы Э.Ильенкова «ленинская диалектика и метафизика позитивизма». Действительный союзник – позитивизм. Не столько как философия, сколько как образ мысли и даже образ жизни. Отсюда его непримиримость и к неопозитивизму. Позитивизм для Ильенкова – практическая и «тайная» философия Системы и критика его и была прежде всего критикой «нечистого разума» Системы. От того-то судьбы отечественных позитивистов от философии были несравненно благополучнее судьбы их неукротимого оппонента. Уже после его смерти тайное стало явным: никакой «метафизики», никакой философии, никакой диалектики! В идеалы уже давно просились идолы наличного, не столько ценности. Сколько стоимости. Лучше синица в своей руке, чем журавль в общем небе. Такие мысли возникали у многих «нотариально заверенных марксистов, поглядывающих в сторону египетских горшков с мясом».1 Без учета этого обстоятельства говорить об Ильенкове не имеет смысла.

Еще одно условие адекватной оценки творчества Э. Ильенкова – учет неразрывности связи ильенковского понимания научности с гуманистической ориентацией философской классики. Поэтому так широк диапазон его творческих интересов: от логики до педагогики, эстетики, психологии. В каждую из этих областей он внес значительный, во многом еще не оцененный вклад – будь то теоретическое обоснование уникального эксперимента по формированию психики слепоглухих детей, педагогика развивающего обучения, исследование природы творческого воображения и т.п. Все это разнообразие интересов связывается а имманентное единство формулой нераздельности истины, добра и красоты, которые составляют три ипостаси, три лика высшей творческой способности человека – мышления (слово, которое он, как и слово «логика», нередко предпочитал писать с большой буквы). В этом отношении чрезвычайно показательны его посмертно опубликованные заметки о творчестве Р.Вагнера, в котором он, как и Бернард Шоу, видел музыкально претворенную философскую критику товарно-капиталистического строя жизни, параллельную критике Маркса.2

Трагедия Э.Ильенкова заключалась не только в том, что тон, сам будучи сыном западно-европейской культуры и философии, жил и творил в мире, отгородившемся от этой культуры. Трагедия его и в том, что в отличие от целого поколения ориентированных на Запад интеллектуалов, он отчетливо видел, что и сам западный мир тоже возвел между собой и классической общекультурной и философской традицией высокую стену. Тому, кто интересуется творчеством Ильенкова, полезно внимательно прочесть текст его несостоявшегося доклада на симпозиуме в США «Маркс и западный мир».3 В докладе мы находим откровенно-обнаженное выражение мысли о трагическом противоречии всей современной западной цивилизации. А для того, чтобы вскрыть спрятанный в нем (по понятным соображениям) подтекст, скажем следующее.

Альтернатива «Запад-Восток» — это, в сущности, внутренняя дивергенция самого Западного мира. Советский марксизм такое же дитя противоречий «западной» цивилизации, как и его оппоненты по ту сторону «железного занавеса». Трещина прошла и через философию, образовав два материка, начавшие дрейф в разные стороны. «Гондвана» европейской культуры раскололась. Отторжение Западного мира было столь же неистовым, как и отторжение им Восточного. Их все более ускорявшееся расхождение было одновременно (и здесь и там) движением от самих себя. Ведь советский марксизм был лишь восточным (если угодно держаться этого термина) прочтением идей и истолкованием противоречий самого Западного мира. Для Ильенкова обе «половинки» вполне симметричны, и на Востоке легко найти аналогии западных «парадигм». И здесь и там – отчуждение от человека его родовых сил и способностей, порабощение человека продуктами его собственной деятельности, самоорганизация этих продуктов в анонимную силу, господствующую над ним. Здесь – господство абстрактно общего, там – господство абстрактно-частного. И здесь, и там – уродующее человека общественное разделение труда. Совокупная творческая мощь людей противостоит им самим на одной стороне мира в виде казенной, лишь формально-юридически обобществленной собственности (Маркс называл ее «всеобщей частной собственностью») и бюрократической Системы (этот термин Ильенков ввел в оборот намного раньше «архитекторов перестройки»), на другой – в облике капитала и технократической системы управления.

Отчуждение деятельных сил и способностей человека в современной культуре зеркально отражено в противостоянии сциентизм а и антисциентизма. Первый фетишизирует целое в противоположность и в ущерб индивиду, второй- индивида, часть, отбрасывая враждебное ему целое. Э.Ильенков много внимания уделял критике критике технократически-сциентистской мифологии в книгах «Об идолах и идеалах», «Ленинская диалектика и метафизика позитивизма»)
, обсуждая, в частности, проблему создания «машины умнее человека». Мне неоднократно доводилось слышать от него, что такая машина уже давно создана, и человек в ней уже стал «винтиком». Это бюрократическая машина государства. Чем абсурднее выглядел организованный «ум» Системы, тем изощреннее становился здравый смысл ее подданных; чем остроумнее «винтики», тем глупее Машина. Эта антиномия породила удивительную культуру анекдота – мир, параллельный «развитому социализму». Механический «ум» загонял здравый смысл людецй в этот параллельный мир, творческое воображение – в психушки. Э.Ильенков (вместе с А.А.Зиновьевым) сам внес вклад в эту «культуру», помещая в стенной газете Института философии анекдоты-карикатуры, известные всей Москве, за что газета и была прикрыта. В итоге «организованный разум» оказывался круглым сиротой: от него отказались даже те, кто по должности возглавлял его. Ильенков понимал, что самодовольному разуму западного мира не следует злорадствовать. Он сам породил монстра отчуждения. И если сталинизм – восточный продукт, то германский фашизм – разве не западный?

Трещина-граница между Западом и Востоком разделяет не географические регионы. «Граница проходит через самое сердце всей современной культуры, часто через ум и сердце одного и того же человека».4 Последнее без всякого сомнения Ильенков сказал и о самом себе. Отсюда и его отношение к мировой философии.

И еще одно обстоятельство.

Контекстом творчества Ильенкова является не только мировая философия в ее лучших образцах, но мировая культура в целом. Целостность культуры – это целостность сил и способностей человека, расчлененных, разъятых современной цивилизацией и отчужденных от него. Здесь Ильенков – верный ученик не только Гегеля и Маркса, но и Руссо и Фейербаха. Сегодняшняя убогая, жалкая роль философии и на Востоке и на Западе объясняется этим отчуждением. Э.Ильенков явственно видел социально-исторический смысл этого унижения философии. Для него это было и унижением Человека, свидетельством ущербности его бытия, и нищета философии оборачивалась философией духовной нищеты. Наиболее злостное проявление нищеты философии – утрата ею своего собственного предмета. Угодливый редукционизм то отводил ей роль служанки естествознания, лишь «обобщающей» его достижения, следуя в обозе «позитивного знания», то сводил ее к формальной логике, то к математике, то к лингвистике, то к психологии, то к богословию, то к особому виду творчества очень близкому и по содержанию, и по форме к искусству. Ильенков неуклонно исходил из того, что философии принадлежит ничем не заменимая роль в культуре. Своеобразный философский патриотизм Ильенкова – явление уникальное в современной мировой философии.

 

ПРЕДМЕТ ФИЛОСОФИИ. С самых первых шагов Ильенкова в науке предмет философии оставался в центре его теоретических забот и полемики. Его драматическая творческая биография началась с того, что в 1954 г. Он и его друг и соратник Валентин Коровиков публично заявили, что философия есть логика и теория познания марксизма, а ее предмет – мышление. Последовали обвинения в ревизионизме, изгнание Ильенкова из Университета, а Коровикова из философии вообще.5

Мышление – предмет философии постольку, поскольку оно постигает истину. Поэтому не все в мышлении составляет предмет философии. Как и любая наука, она осуществляет некий «срез» материала, оставляя все остальное психологии, физиологии высшей нервной деятельности и т.д. Если мышление способно адекватно постигать истину, т.е. если результаты его, взятые в тенденции, соответствуют реальности вне субъекта, индивидуального и коллективного, то формы его организации и законы, его регулирующие, тоже должны быть независимы от субъекта и совпадать с формами и законами бытия. Наиболее общие законы диалектики, действующие в природе и обществе стихийно, в мышлении обретают чистую, свободную от всякой обременяющей их конкретности форму. Философия поэтому не абстрактная наука обо всем (или ни о чем), а именно конкретная наука со своим четко очерченным предметом и точно фиксируемой, незаменимой ролью в составе научного познания, в ансамбле наук, в организме культуры. Конкретность философии сообщает исключительная природа ее предмета – познающего мышления, специфика которого состоит именно в том, что оно лишено специфики.

Разъяснение этого парадоксального утверждения дает другой тезис, однозначно определяющий позиционирование Ильенкова в мировой философии – тождество мышления и бытия. Он настолько важен, что его признание он назвал «паролем на вход в философию».6 Именно с этой высоты Э.Ильенков проводил демаркационную линию между классикой философии и ее суррогатами.

В этой связи следует сказать об отношении Ильенкова к эмпиризму, который в любом его виде был для него неприемлем. В исторической значимости и масштабности таких фигур, как Локк или Юм, Кондильяк и Гельвеций, он нисколько не сомневался. Но линию эмпиризма, начиная с софистов и скептиков, он рассматривал как ведущую в сторону от магистрального пути философии к редукционизму, хотя сам этот поворот толковал как постановку проблемы, приведшую в античности к Сократу и Платону, а в Новое время – к Канту. История философии для Ильенкова – это последовательная серия проблем-противоречий и антиномий-тупиков, разрешение которых поднимало философию над привычным кругом идей. В этой мере, в какой эти противоречия позволяли философии расширять поле зрения и видеть свет впереди, он считал ее классикой.

В свете идеи тождества мышления и бытия, позволяющей отсечь предмет философии от того, что им не является, Ильенков и рассматривал мировую философию в ее ключевых моментах.

У ранних греческих философов (Гераклит, Парменид) нет сомнений в том, что мышление и бытие — одно и то же. Этот принцип помогает отличить знание по истине от знания по мнению, рациональное от чувственного. Но уже опыт софистов породил серьезные сомнения в способности разума постичь предмет сам по себе, поскольку чувственность, состояние индивида и позиция наблюдателя, зависимость мышления от языка, неизбежно искажают картину реальности, вследствие чего знание оказывается замкнутым в сфере мнений. У Гераклита законом мысли является универсальный объективный закон – Логос, а у стоиков – правила речи. Э.Ильенков настойчиво убеждает, что именно с них, а не от Аристотеля, берет начало формалистическая традиция в логике. Диалектические традиции, связанные с пониманием взаимоотношений всеобщего и единичного, устойчивого и изменчивого, истины и заблуждения превращаются в трудности словесно-семантического характера. Философско-логическая проблематика растворяется в риторической, грамматической, семантической, психологической.

Софистика с ее «поворотом к человеку» поставила перед философией проблему активности субъекта познания. Бытие открывается каждому по-своему. Обусловленность результатов познания позицией, состоянием и познавательным инструментарием субъекта – факт очевидный. Но не менее очевидно и то, что мышление не довольствуется той картиной, которую рисует чувственность. Оно активно противопоставляет случайной картине реальности ее необходимо-истинную картину, исходит из некоторой идеальной схемы объекта, его понятия, идеи. Факт простой, получивший подтверждение и разработку в психологии ХХ века: без исходного образца, гештальта, того, что Платон именует идеей, вообще нет восприятия. Оно константно. Даже глаз человека разумен, так как синтезирует ощущения по некоторой уже известной схеме.

Сократ и Платон обнаружили объективность особого рода, идеальные объекты. «Идея» — это идеальная вещь или идеальная, но объективная схема вещи. Одновременно это и понятие вещи, т.е. схема ее понимания, мышления, иначе говоря, вещь вне мышления и вещь в мышлении. У Платона «душа», глядя внутрь себя, видит бытие, а глядя в бытие – видит самое себя, вне и внутри себя видит одно и то же. Идеальной делает вещь не то, что делает ее вещью в представлении, а то, что делает ее вещью независимой от представления, объективной. Идеальность и объективность у Платона – одно и то же. Мышление тождественно бытию, поскольку схемы его действия и схемы бытия одни и те же, если мышление не находится в плену у субъективности, у заблуждения. Так в науку о мышлении вошла идея объективной необходимости субъективного, т.е. закона мышления.

«Объективность особого рода» — факт. С которым был не в состоянии справиться эмпиризм в обоих его вариантах – материалистическом и субъективно-идеалистическом. Открыв этот факт, Платон (а вслед за ним и вся линия объективного идеализма) мистифицировал его. Какая же реальность стоит за этим фактом? Ильенков дает ответ в своих историко-философских исследованиях и в цикле работ, посвященных проблеме идеального.

Суть его ответа состоит в следующем. Мышление, разум есть деятельная способность человека как общественного существа. «Идеи» Платона – это схемы реальности, коллективно выработанные людьми в истории в ходе материально-практической и духовно-теоретической деятельности, в которой и отделяется объективное от субъективного, необходимое от случайного, всеобщее от единичного, инвариантное от ситуативного, истинное от мнимого. Понятие от впечатления, то, что есть, от того, что только «кажется». «Идеи» — это испытанные образцы правильного, истинного понимания вещей, не мнения и впечатления, а именно понятия, т.е. схемы сущности вещей и одновременно схемы их понимания. Эти схемы коллективного разума воплощаются, объективируются, овеществляются в предметах материальной и духовной культуры, в «умных вещах» (созданных человеком и для человека). С этими схемами индивидуальное сознание считается больше, чем с собственным опытом. Они действительно объективны для индивида, не даны в его собственном опыте, а заданы коллективным разумом В этом и только в этом смысле они априорны.

В античной философии Э. Ильенков находит зачатки основных идей и проблем западноевропейской философии, от схоластики до наших дней. Главные линии драмы мировой философии. Главные конфликты этой драмы, включая и конфликты самой современной философии, уходят корнями в неразрешенные противоречия философии античной. Даже самые оригинальные, самые экзотические и парадоксальные «дискурсы» новейшей философии обречены на «вечное возвращение» к своим истокам. Таков, например, постмодернизм.

Уже после смерти Э.Ильенкова было шумно отпраздновано «низвержение Платона», а вместе с ним и всей философской классики. Именно с этого начинает Жиль Делез все предприятие «выворачивания наизнанку» этой классики. Но схема-то остается прежней, меняются лишь наименования и оценки полюсов. Но и вывернутая перчатка остается той же самой, только сегодня надевается на левую руку.

Делез зорко подметил и ярко осветил «ахиллесову пяту» философии Платона, а заодно с ним и всей «линии» классического рационализма («связки» — «Платон-Гегель») и направил стрелы своей критики именно в эту точку. Эта «ахиллесова пята» — платонова «онтология». Истинным, подлинным бытием. Объективным Платон объявляет определенность, устойчивость, порядок, меру, всеобщность, необходимость, четко очерченный, однозначный и неизменный (вечный) «смысл», «идею». Именно так понятой идее у него противостоит «неистинное» — неопределенность, текучесть, «бывание» («становление»), единичность («сингулярность»,»со-бытие»), бесформенность, многосмысленность, «мнение». Все, что связано с чувственно данной «материей» тонет у него в темной яме «небытия». А на каком основании первым определениям (инвариантам) приписывается статус объективности, истинности, а противоположным – субъективности, «мнения»? Не приведены Платоном такие основания, Делез поэтому прав, рассматривая онтологию Платона как порождение «бюрократии чистого разума», втаптывающего, утрамбовывающего многоликость подвижной, текущей, никогда не пребывающей в равном самой себе состоянии реальности в прокрустово ложе «идей», в которых Делез видит лишь «матрицы», налагаемые на эту реальность, произвольные «паузы» и «остановки».

От Платона и пошло деление всего сущего «надвое». Реальность была рассечена на две половинки, одна – остановка, другая – выброшена. Одни категории были занесены в графу «истинное», другие – в «ложное». Бытие – небытие, покой – движение, всеобщее – единичное, необходимое – случайное, необходимость – свобода, единое – многое, порядок – хаос, смысл – бессмыслица и т.д. На это опиралась и «гносеология» и логика. У средневековых реалистов, к примеру, всеобщее отождествляется с объективностью, единичное – с субъективностью. У номиналистов наоборот: единичность с объективностью, всеобщность – с субъективностью. Тот же подход и у эмпиризма Х .11 – Х.111 вв. и много позже – у логического атомизма. Противоположный – у рационалистов. Одни категории проходят по ведомству «онтологии», другие – «гносеологии». Но ед иничное, взятое в отрыве от всеобщего – такая же гипостазированная абстракция, как и всеобщее, оторванное от единичного, — «фантазм», если использовать терминологию Делеза.

Что же предлагает Делез? А вот что: взять за исходное другую «половинку» — «становление», «сингулярность», событие (не «бытие»!), неопределенность, бессмыслицу, «нонсенс», хаос. Он и пишет в своей «Логике смысла» о власти (!), «воцарении созидающего хаоса».7 Перчатка вывернута наизнанку, а с изнанки – то же самое, только «все наоборот». Это и есть то, что Мих. Лифшиц называл «логикой обратных общих мест». Хаос-то – тоже идея, просто другой «центр» и этим центром оказывается сам Делез, его «истина». Позицию эту можно сформулировать так: «Истины нет! – Вот истина!» И эта позиция отстаивается напористо, даже агрессивно. Тезис плюрализма обратной силы не имеет. Порицая все «привилегированные точки зрения», Делез именно своей выдает все привилегии истины. «Низвергнув Платона», он сам оказывается на его месте в роли «Антиплатона». – Своя истина дороже, иначе зачем низвергать Платона. Ну а уж если истины нет вообще (плюрализм истин – то же самое), то тогда и писать ничего не надо, не следует даже раскрывать рот. Чем власть «бюрократии чистого разума» лучше власти «бюрократии антиразума»? Лучшее опровержение Делеза – сам Делез. Он – тот самый «критянин», который говорил, что все критяне лгуны. А если он сам, говоря это, лжет, то тем самым лишь подтверждает истинность своей лжи. «Сократ отличает себя от софиста, но софист не отличает себя от Сократа». Так что все мы софисты. Стоило ли ради этого городить огород? Философия должна навсегда умолкнуть, ибо ничего путного и не может сказать. Если именно это доказал Делез, то он опроверг самого себя и надо начинать все с начала. – Пустое «вечное возвращение».

Это обращение к Делезу для нас – необходимость, ибо говорить об Ильенкове, оставляя в стороне современность, — значит не договаривать. Контекст «мировой философии» обязывает вообразить Ильенкова в ландшафте современной философии, хотя о философии Делеза Ильенков нигде не упоминает, может быть даже и не ведал о нем. И что же мы находим посредством такого «воображения»? – А то, что «аргумент» Делеза был загодя опровергнут Ильенковым. Это опровержение и есть диалектика, понимаемая как логика и теория познания. Здесь и резюмируется Ильенковское пониманеие предмета философии, тождества мышления и бытия.

То, что мы находим в этом контексте у Ильенкова, есть «обыкновенная диалектика». Она состоит в том, что нет бесконечного без конечного, относительного без абсолютного, текучего без устойчивого, всеобщего без единичного, истины без заблуждения (и обратно)…Течение есть лишь там, где есть неподвижные берега. Задача мышления и состоит в том, чтобы удержать оба полюса и найти тот «момент истины», когда и где они тождественны. Это и значит встать выше и видеть дальше. Такими же противоположностями являются и «онтология» — «гносеология». «Момент истины» — их тождество. Ильенков шел здесь по пути, намеченному Аристотелем и Кантом, которые вынесли окончательный приговор «метафизике», где онтология противопоставлялась логике и гносеологии как учение о бытии учению о мышлении. Ильенков иронизировал: что же это за наука о мышлении, если в ней мысль ученого о вещах выстраивается по правилам одной логики, а мышление о мышлении – по правилам другой. Логика науки тут навсегда расходится с наукой логики. Получается, что ученый мыслит об объектах вне мысли, а логик намерен исследовать мысль, но без объектов в этой мысли. Тогда от мысли остается только оболочка – речь. Догма о специфике законов мышления, отличающихся от законов бытия, заводит логику в тупик, где она уже перестает быть наукой о мышлении.8

Из сказанного следует, что решить проблему взаимоотношения мышления и бытия в рамках гносеологической схемы (мысль – бытие) принципиально невозможно. Мысль в этом случае – только абстракция, бытие – тоже. Мысль берется исключительно как нечто вне бытия, бытие же – исключительно как объект, не только вне субъекта, но и без субъекта – мир без человека. Имея перед собой объекты и высказывая суждения о них, ученый вынужден все время оглядываться назад, вспоминать о субъекте, мышлении. Нефилософское мышление берет бытие, природу только в качестве объекта, т.е. как сферу реальности, из которой исключено все, что имеет какое-либо отношение к объекту, сознанию, воле…Вспомним, какой переполох в физике в начале ХХ в. Вызвало допущение свободы воли электрона. «Бытие» физики заведомо усечено, в нем нет места для субъекта. Однако физик мыслит, стало быть, субъект все же есть, но он за кадром, он – режиссер, сам не появляющийся на сцене. Но и упускать из вида его никак нельзя.

Возможно ли с единых, монистических позиций дать такую картину бытия, в которой найдется место и для человека с его разумом и свободой? Ответ Э.Ильенкова однозначен: не только возможно, но и безусловно необходимо. Но этот ответ способна дать лишь вся совокупность знаний и о мире и о человеке. Но здесь возникает другой вопрос: в каком масштабе брать мир и в каком человека?

Ильенков всегда твердо стоял на точке зрения Спинозы: мышление есть атрибут субстанции, следовательно, его надо брать в том же масштабе, в каком оно само берет свои объекты, бытие, так, что отношение мышления к бытию предстает как отношение бытия (субстанции) к самому себе, как необходимое превращение субстанции в субъекта. (Развитие этой линии философской мысли через Канта приводит к Шеллингу и Гегелю).

Но это означает, что и человека следует брать в том же масштабе, что и объект, именно как субъекта мысли и действия. Эту линию размышлений Ильенкова можно было бы назвать философской антропологией, если бы он не рассматривал проблему человека в плоскости тождества мышления и бытия. Именно в таком решении этой проблемы видится источник расхождения Ильенкова с той традицией мировой философии, которая идет от Фейербаха до наших дней. Условия ее решения можно сформулировать так: мышление есть постижение конечного в бесконечном, мыслить определенно – значит полагать предел в беспредельном, поскольку дефиниция и есть полагание предела. Всякая определенная мысль предполагает некое поле определений – «логическое пространство».9

Но в каком «логическом пространстве» следует определить самого человека как субъекта мышления. Контуры этого пространства очерчены категориями свободы и необходимости. Свободу следует понимать, разъяснял Спиноза, как самопричинное, не принужденное ни извне, ни изнутри действие. Именно поэтому Спиноза рассматривает мышление как атрибут субстанции. Что же касается человека, то он способен быть свободным, субъектом, мыслящим лишь в силу и в меру того, что в нем, в конечном существе, представлено, отражено бесконечное, причем представлено именно актуально – в его разуме. Иными словами, человек свободен, следовательно и сапособен к мышлению лишь тогда, когда все внешнее стало для него «внутренним». Свободное действие есть целесообразное действие, соответствующее целям, полагаемым самим человеком. Цель – это желаемое будущее, результат, предшествующий процессу, мыслимый, воображаемый результат.

Осмысленное существование в отличие от бессмысленного, скотского предполагает разум и волю, активное построение стратегии жизни, цели, ценности. Соответствует ли мой образ жизни моему разуму? Соответствует ли мой разум универсальной объективной закономерности мира? Согласуется ли желаемое с сущим, мое «хочу» с «могу»? «Живи так, как мыслишь» — вот первая заповедь античной мудрости. «Мысли так, как действует Космос» — вот вторая заповедь той же мудрости. Человек может жить и действовать в соответствии с универсальной, вселенской закономерностью, «Логосу внимая» (Гераклит), но может действовать и вопреки ей, следуя иллюзиям и капризам. В первом случае мы имеем дело с мудростью, во тором – с глупостью, ибо неразумные стремления в конечном счете оборачиваются бедой: через вселенскую цепочку причин и следствий желаемое вернется в облике жала скорпиона, поражающего глупую голову.

В поведении человека просматривается два ряда законов. Первый – это целе­сообразное поведение, второй – цело­сообразное поведение, сообразующее сами эти цели с универсальным целым и его законами.10 Вопрос об отношении мышления к бытию и есть таким образом вопрос об отношении логики поступков человека к универсальной логике вещей. Последняя и представлена, репрезентирована в универсальных категориях разума.

В своих историко-философских штудиях Э.Ильенков шаг за шагом показывает, что и ранняя греческая философия, и «высокая классика» (Сократ, Платон, Аристотель) всегда отстаивали приоритет целого по отношению к части, всеобщего к единичному, объективной необходимости по отношению к субъективному капризу и произволу. Главные вехи дальнейшей эволюции мировой философии в этом направлении – Декарт, Спиноза, Лейбниц, Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель, Маркс. К этой линии примыкает, развивая ее, и сам Ильенков. Другая – софисты, скептики, номиналисты, Локк, Гоббс, Юм, Беркли, позитивизм, экзистенциализм и др.

Возникает и такой вопрос: каким образом универсальные законы бытия становятся законами мышления и поведения человека, как бесконечное воплощается в конечном? Как тело человека как особого конечного существа становится «мыслящим телом» — каплей, в которой отражается Вселенная? С решением этой проблемы связана у Ильенкова его концепция идеального, предметно-практической и духовно-теоретической деятельности. В этой системе исследований занимает свое место и интереснейшее эссе «Космология духа».11 Нам думается, что не будет большим преувеличением сказать. Что в этом произведении представлены идеи, эвристическая ценность которых еще далеко не осознана и не оценена.

В своих симпатиях и антипатиях в оценке идей и имен в мировой философии Э.Ильенков был последователен, тверд, ригористичен. Его теоретический ригоризм определяется принципом монизма. Развивать науку в ее собственной, внутренне присущей ей связи, представлять все разнообразие явлений исследуемой области как разные, в пределе противоречивые выражения субстанционально присущего им единства, постигать конкретный предмет науки как единство разнообразного – высший методологический принцип и философии, и теоретического познания вообще.12 Сила мышления как творческой способности измеряется умением распознать единство в пестром разнообразии взаимно противоречивых фактов. Мыслить логически, т.е. последовательно, монистически можно только диалектически. Этому убеждению неуклонно следовал Эвальд Ильенков. Развивать философию в ее собственной, внутренне присущей ей связи – это и значит доводить идею объективной необходимости, резюмирующей понимание сущности бытия, до идеи свободы, резюмирующей понимание сущности человека, субъекта, способного выбирать путь объективной истины и противостоять соблазну заблуждения.

В истории мировой философии особое вниманеие Э.Ильенкова привлекли три фигуры: Платон, Гегель и Спиноза. (Что же касается Маркса, то для Ильенкова он – «alter ego»: свою позицию в философии он от марксовой не отличал). Эти три фигуры для него не столько горные вершины. Сколько перевалы, с которых открывались новые горизонты и каждый раз картина обретала и новый формат и новое освещение. Более того, ильенковское понимание Платона, Спинозы и Гегеля можно рассматривать как конкретное применение главного достижения его творческой жизни – концепции идеального.

ИЛЬЕНКОВ И ПЛАТОН. Платону принадлежит, как уже было сказано, честь открытия идеальных объектов и объективности идеального. Для расхожего представления это словосочетание – визитная карточка идеализма, «оксюморон», словесно запечатленный бред, вследствие чего и идеализм (объективный) предстает бредовой философией. Если нечто идеально, то оно не может быть объектом, ибо быть идеальным – значит существовать только в сознании, в психике, «в душе»; если нечто объективно, то оно вне сознания, вне психики и потому никак не может быть идеальным. Такого взгляда многие держатся и по сей день, с порога отвергая ильенковскую концепцию идеального. Невооруженным глазом видно, что в эту схему никак не укладываются такие объекты, как например, объекты математики. Уж они-то точно и объективны и идеальны. Бредом было бы их толкование как реалий сознания, феноменов психической жизни, что ни один математик, находящийся в здравом уме, не станет даже обсуждать. Точки, прямые, плоскости для математика не продукт абстрагирующей деятельности головы, мысленно отбрасывающей длину, толщину, массу и т.п. физического качества и получающий точку, а предпосылка. Следуя рецептам расхожей «теории абстрагирования» получишь не «абстрактный объект», а «пшик», что и получилось у кузнеца-неумехи, взявшегося выковывать лемех и настолько истончившего металл, что последним его объектом оказалось шило, из которого и вышел «пшик». К таким результатам и приводит теория идеального как «абстрактного объекта».13 Но если с точками, прямыми, треугольниками еще можно как-то извернуться, то как быть с государством, с деньгами, которые не материалистичны, но реальны, т.е. объективны и существуют вовсе не только «в голове». Так где же их искать, эти «объекты особого рода»? Вне головы их нет, но и в голове – тоже. Законы движения небесных тел не написаны на небе, но они не написаны и «на корочке», как выразился один симпатичный киногерой, имея в виду кору головного мозга, которую он пытался загрузить с магнитофона, вызубривая урок во сне.

У Платона идеи как раз и «написаны на небе», там и обитают «чистые сущности» — прекрасные вечные, определенные раз и навсегда «смыслы». Но Платон отделывается с помощью мифа, ч то разочаровало уже Аристотеля. Ильенковская концепция идеального – это второе (после Платона) открытие объектов «особого рода», включившее не только признание их особого статуса, но и точное указание на ту особую объективную реальность, внутри которой только и существует идеальное во всех его модусах. Это реальность культуры, понятой широко, как сфера общественно-человеческой деятельности, существующая не в голове, но и не без помощи головы. Именно в эту коллективную работу вовлечена человеческая психика, сознание, разум, воображение, память, в ней эти способности и формируются. Здесь коллективный опыт поколений опредмечивается, объективируется, становится вследствие этого общедоступным, а правила его, схемы и законы – общезначимыми. Эти схемы, правила, нормы, запреты и предписания не выводимы из индивидуального опыта и вместе с тем обязательны к исполнению индивидом. С ними индивид обязан считаться даже больше, чем с собственным опытом. Ильенков не останавливается даже перед тем, что бы придать силу воздействия этих коллективно выработанных схем и норм словечком «принудительно», дабы резче, контрастнее подсветить тот момент объективности, без учета которого все разговоры об идеальном и идеальности оказываются пустопорожней болтовней. Уберите этот момент и вы получите лишенный всякой устойчивости, определенности, порядка, формы «поток событий» и соответствующий ему «поток переживаний», хаос, в котором барахтается и лишенное идентичности человеческое самосознание, «Я».

Но все это только одна сторона дела, его половинка. (К сожалению многие авторы, уверенные, что следуют по пути Ильенкова, только эту половинку и имеют в виду). А ведь в этом словечке «принудительность» скрывается очень не простая проблема. Проскочив м имо этой проблемы, мы и получим из Ильенковской концепции то, что можно было бы назвать «культурноисторическим агностицизмом».

Поясним сказанное. Принципиальная, бескомпромиссная позиция Ильенкова в вопросе о природе идеального характеризуется прежде всего следующей посылкой: способы и схемы деятельности человеческого индивида (как чувственно-предметной, так и интеллектуально-духовной) в отличие от животного не даны ему вместе с организацией его тела и органов этого тела, не закодированы в его анатомии и физиологии, в строении его мозга, в структуре инстинктов. В этом (и только в этом) смысле человек действительно есть tabula rasa, существо безусловно пластичное, способное действовать по меркам всех вещей. Можно сказать и так: чем меньшую роль в жизнедеятельности человека играют «закодированные структуры», фиксированный порядок, тем свободнее он и тем более адекватно он может постигать порядок вещей.

Если мы на место биологической организации и порядка поставим социокультурную организацию и порядок, то изменится ли что-либо принципиально? И там и здесь схемы деятельности будут не столько «даны», сколько «заданы», и там и здесь они будут действовать «принудительно». Тут-то и появляется «бюрократия чистого разума». Как в этом случае отличить человека от дрессированного животного, медведя на велосипеде, действующего по схемам, чуждым его биологии? Как мы при этом ни понимали бы культуру, какие слова не изобретали бы для описания «духовной вертикали» той или другой культуры, найти ответ на поставленный вопрос нам не удастся. Если китаец никогда не поймет Канта, а европеец Конфуция, то взаимодействие культур, да и само существование в одной культуре – все это езда «медведя на велосипеде»: присвоение как чужих, так и своих социокультурных схем ничем не будет отличаться от дрессировки. (В сущности говоря, вся социокультурная или культурно-историческая традиция дальше этой схемы не пошла и проблему «принудительности» не разрешила. Желающий может в эту схему, «пропозициональную функцию» подставить любые громко озвученные имена философии ХХ века – схема останется той же). Но если схемы деятельности человека «закодированы» в его общественном, неорганическом теле, в культуре, и действуют отсюда на него «принудительно», тогда чем же будет отличаться принудительность второго рода от принудительности первого?

Социокультурные организмы, по мнению ряда философов ХХ в. (О.Шпенглера, например), инкапсулируют сознание человека, делают «мир человека» закрытым, отгороженным и от реальности и от других социокультурных миров. Эти мыслители были бы правы, если бы «экраны» культуры, на которых начертаны схемы мышления и действия, были непрозрачны, т.е. если бы строительство культуры состояло исключительно в опредмечивании, овеществлении коллективных представлений. Однако в реальности дело обстоит так, что опредмечивание предполагает обратный процесс – «распредмечивание», обнаружение объективного смысла культурных стереотипов в процессе контакта индивидуального разума с миром вне культуры. Если бы этого не было, если бы «яйцо» не становилось прозрачным, следовательно если бы сами стереотипы не испытывались на истинность в индивидуальном опыте, развитие культур и их взаимодействие были бы невозможны. В лучшем случае можно было бы говорить лишь об изменении, мутациях культурных «текстов», механически обусловленных внешним воздействием, но не об имманентном развитии. Но тогда сравнение разных культур не пошло бы далее меланхолических констатаций: в одних культурах запрещается есть свинину, а в других не возбраняется кушать и человека. Одна нисколько не лучше другой. В одних верят в нейтрино, в других – в духов леса. Такова жизнь!

Между тем любой культуре присуще самоотрицание, внутреннее беспокойство, сократово начало, «овод» сомнения. И в любой культуре изначально «спрятана» склонность к протесту, к контр-культуре. Даже в любой религии сидит червь ереси. И точно так же сплошь и рядом протест вновь обретает облик культурного стереотипа, канонического «текста» и затем все начинается сначала.

Ключом к решению загадки этого процесса является последовательно проводившаяся Ильенковым мысль о том, что человек по природе своей есть универсальное существо, не отождествляющее себя ни с одной заранее данной программой, потенциально абсолютно пластичное, враждебное любой предначертанной схеме, будь то анатомия его тела, нейродинамические структуры, инстинкты или культурные стереотипы. Неспецифичность и незапрограммированность – сущностная специфика человека, способного в отличие от животного действовать по схемам всех вещей во Вселенной и по схемам любой культуры. Поэтому он обречен быть «протестантом». Но актуально он все же запрограммирован данной культурой. Более того, он не может быть протестантом, не будучи благочестивым католиком и наоборот. Ведь без культурной программы он только животное (Маугли) или автомат. Это – реальное противоречие, взрывающее любое «социокультурное яйцо». Человек существует не просто в культуре, но в истории, которая и есть способ движения противоречия, порождения и разрешения его. Культура учит, а индивид учит-ся, учит себя. Учительство и ученичество – два полюса мышления, оно – в пересечении этих координат. Учительство без ученичества и дает «бюрократию культуры». Наученеие в конечном счете и обусловливает смену программ. Научить мыслить нельзя, научиться можно, если не просто слепо следовать предписаниям, схемам, правилам, а открывать их заново как истины собственного опыта, как разумные схемы собственной деятельности. Именно это имел в виду Ильенков, когда писал о том, что школа должна учить мыслить.14

 

1 Лифшиц Мих. Диалог с Эвальдом Ильенковым (проблема идеального).М.,2003.С.12-13.

2 Ильенков Э.В. Заметки о Вагнере. Искусство и коммунистический идеал М.,1984.С.333-343.

3 Ilenkov E.V. From the Marxist-Leninist point of View / Marx and the Western World. L., 1967. P. 391 – 407.

4 Ильенков Э.В. Маркс и западный мир. Вопросы философии, 1988, № 10, С.100.

5 См.: Коровиков В.И. Начало и первый погром. «Вопросы философии», 1990, №2,С.65-68.

6 Ильенков Э.В. Вопрос о тождестве мышления и бытия в домарксистской философии. Диалектика – теория познания. Историко-философские очерки. М., 1964, С.54.

7 «Это власть, власть утверждать дивергенцию и децентрацию». Делез Ж. Логика смысла. Фуко М. Theatrum philosophicum. – Москва, «Раритет», Екатеринбург, «Деловая книга», 1998, С.345-346.

8 См.: Ильенков Э.В. О так называемой «специфике мышления» (к вопросу о предмете диалектической логики). Драма советской философии. Эвальд Васильевич Ильенков (Книга-диалог). М., 1997.С.183-195.

9 См. Науменко Л.К. Монизм как принцип диалектической логики. Алма-Ата, 1963.С.52.

10 См. Драма советской философии. Эвальд Васильевич Ильенков (Книга-диалог). М., 1997.с.174.

11 Ильенков Э.В. Космология духа. Философия и культура. М., 1991.С.415-437.

12 См.: Ильенков Э.В. Диалектика абстрактного и конкретного в научно-теоретическом мышлении. М.,1997.

13 См.: Ильенков Э.В. Понятие «абстрактного» («идеального») объекта. Проблемы диалектической логики. Алма-Ата.1968.С.62-71.

14 Ильенков Э.В. Школа должна учить мыслить

vote_story: 
Vote up!
Vote down!

Points: 0

You voted ‘up’

Комментарии

Аватар пользователя Михаил Грачёв

 

: «Такими же противоположностями являются и «онтология» — «гносеология». «Момент истины» — их тождество. Ильенков шел здесь по пути, намеченному Аристотелем и Кантом, которые вынесли окончательный приговор «метафизике», где онтология противопоставлялась логике и гносеологии как учение о бытии учению о мышлении. Ильенков иронизировал: что же это за наука о мышлении, если в ней мысль ученого о вещах выстраивается по правилам одной логики, а мышление о мышлении – по правилам другой. Логика науки тут навсегда расходится с наукой логики. Получается, что ученый мыслит об объектах вне мысли, а логик намерен исследовать мысль, но без объектов в этой мысли. Тогда от мысли остается только оболочка – речь. Догма о специфике законов мышления, отличающихся от законов бытия, заводит логику в тупик, где она уже перестает быть наукой о мышлении».8

8 См.: Ильенков Э.В. О так называемой «специфике мышления» (к вопросу о предмете диалектической логики). Драма советской философии. Эвальд Васильевич Ильенков (Книга-диалог). М., 1997.С.183-195.

Что касается диалектической логики, то теперь уже ясно, что помимо  противопоставления онтологии и «логики плюс гносеология» (1), следовало бы сделать более сильное противопоставление: диалектическая гносеология vs. диалектическая логика (2). И первое, и второе противопоставление никак не обязывает мышление в одном случае выстраиваться одними правилами, а в другом случае — другими правилами.

Мысль ученого о вещах, о познании вещей и о рассуждении о вещах как содержание высказываний выстраивается по правилам одной логики — диалектической. И вовсе не получается, что « ученый мыслит об объектах вне мысли», а логик исследует мысль без объектов в этой мысли.

В самом деле, Ильенков пишет: «Поэтому задача марксистской философии состоит не в том, чтобы рядом с «материалистической диалектикой» создавать в качестве отдельной науки еще «особую диалектическую логику», а в том, чтобы саму диалектику разрабатывать как Логику и теорию познания» (Ильенков Э.В. О так называемой «специфике мышления» (к вопросу о предмете диалектической логики)) http://ahren.ru/154.pdf

Возникает вопрос, что бы сказали учёные, если бы им предложили альтернативу: не создавать наряду с метафизикой в качестве отдельной науки еще «особую формальную  логику», а разрабатывать саму метафизику как Логику и метафизическую теорию познания?

Учёные, как показывает история науки,  пошли не по пути разговоров, а на деле разработали классическую формальную логику (Фреге, Пеано, Буль, Рассел, Тарский, Лукасевич и др.). Они разрабатывали формальную логику как специфическую метафизику. Следует признать, подобной истории не сложилось в отношении диалектической логики.

А те робкие шаги, которые делались  Нарским, Горским и их коллегами, к сожалению, не встретили необходимого понимания у Э.В. Ильенкова: «изобретать какую-то особую «диалектическую логику», отличающуюся от «диалектики» и по предмету, и по составу ее категорий, затея нелепая, в корне противоречащая ясным ленинским позициям в этой проблеме» (Ильенков Э.В. О так называемой «специфике мышления» (к вопросу о предмете диалектической логики). Драма советской философии. Эвальд Васильевич Ильенков (Книга-диалог). — М., 1997. - С.195).

Между группами диалектиков произошло размежевание по линии диалектической логики в широком смысле и в узком смысле. Остается надеяться на последующее их объединение.

Михаил П. Грачёв.