Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

Возвращение марксизма

Русский

Борис Кагарлицкий

Возвращение марксизма

В начале 2000-х годов меня пригласили прочитать в Институте социологии курс „Классический и современный марксизма“ для будущих магистров. Это были молодые люди, закончившие провинциальные университеты уже после того, как советские учебники были заменены новыми книгами, подготовленными на гранты Фонда Сороса, а программы по „научному коммунизму“ в одночасье превратились в курсы политологии.
Даже в унылые годы 1970-е годы, когда преследовалось каждое проявление оригинального мышления в любой сфере общественной жизни, не приходится говорить о тотальном торжестве единомыслия в нашей стране. Поразительным образом, мы оказались куда ближе к подобному результату в начале 1990-х годов, на фоне всеобщего торжества либеральных идей. Восславленное бессмертным Козьмой Прутковым единомыслие было окончательно введено на Руси не чиновниками и не коммунистическими цензорами, а либеральными реформаторами. И не потому даже, что во имя либерализма выкорчевывались остатки всех остальных теоретических школ, чудом выжившие в эпоху Сталина и в годы Брежнева, а просто потому, что под влиянием новой господствующей идеологии многие люди вообще перестали мыслить. Отказ от критического мышления был лишь переходным этапом на пути к окончательному прекращению всякой мыслительной деятельности. И в самом деле, зачем нужна наука, а тем более наука общественная в стране, которая собирается добиться процветания за счет разворовывания собственных природных ресурсов?

Очень активно за искоренение марксистского влияния взялись и в исторической науке. Победа была, почти полная — если судить по уровню образования нынешних выпускников „элитных“ столичных университетов. Заодно с теориями Маркса пришлось изъять из обучения все современные концепции, возникшие под его влиянием, так что сегодняшний студент-историк зачастую знает огромное количество фактов из средневекового быта, но не может логически объяснить простейшую взаимосвязь между общественными процессами.

 

В экономике информацию о „Капитале“ Маркса и прочих вредных идеях свели к нескольким обзорным лекциям. Труднее всего пришлось социологам. Если полностью отменить Маркса, придется прекратить вообще изучения данной дисциплины и закрыть кафедру. Ведь и концепции Макса Вебера и методология современных американских социологических школ так или иначе соотносятся с марксизмом (от него отталкиваются, с ним спорят, но никуда не могут от него деться).

Марксизм систематически искоренялся из системы образования, из программ университетов, не говоря уже о школах. Эта кампания была организована, в сущности, так же как и все предыдущие, да и осуществлялась теми же людьми. Бывшие партийные идеологи, в одночасье переквалифицировавшиеся в профессиональных антикоммунистов, не способны были на серьезные теоретические дискуссии, тем более — на новации. Потому любой вопрос решался просто. Исключить неугодные теории из учебных программ, сдать книги в макулатуру.
Легко догадаться, что борьба против марксизма закончилась таким же закономерным поражением, как некогда кампании против генетики и кибернетики.

Поскольку марксизм является неотъемлемой частью всей системы современных общественных наук, изъятие его из общественного обихода приводит к возникновению настоящего методологического хаоса. Это всё равно, что вынуть из здания половину кирпичей. Сооружение может устоять, но находиться в нем станет невозможно.

В конце 1990-х годов ситуация начала меняться. Как бы они ни относилась к идеологическим воззрениям Маркса, полностью изъять их из интеллектуального обихода не удавалось. Марксистские теории мало помалу начали возвращаться в учебные курсы. Но тут обнаружилось, что в стране, на протяжении большей части ХХ века объявлявшей себя оплотом „марксизма-ленинизма“, не так уж много людей способных внятно объяснить, о чем идет речь:

 

Первая проблема, с которой сталкиваешься когда начинаешь говорить в постсоветской России о „современном“ или „классическом“ марксизме, состоит в том, что слушатели вообще не понимают о чем идет речь. Можно сколько угодно рассуждать о тонкостях различий между взглядами Ленина, Грамши и Троцкого, но вопрос, который стал возникать, когда я начал читать свой курс, был совершенно другой: а что собственно студенты знают про классический марксизм?!

Я принадлежу к поколению, которое обучалось в Советском Союзе, для меня марксистская терминология была естественной и понятной с юности. Нам вбивали в голову некую готовую систему норм; то, что в Западной Европе называлось „советским марксизмом“, а у нас, с легкой руки Зиновьева и Сталина провозгласили марксизмом-ленинизмом. По крайней мере, у нас имелось более или менее четкое представление о том, что такое классический марксизм. Оно конечно, было подправлено в соответствии со взглядами Сталина и политическими задачами отечественного начальства. Будет совершенно неверно утверждать, будто в СССР все правильно понимали и досконально знали Маркса. Но хоть что-то знали непременно. Это было частью общей культуры.

 

Изучив официальный курс, можно было пускаться в собственные исследования, с радостью обнаруживая: „ага, вот тут они переврали, здесь они о чем-то умолчали, это они перевернули, а вот это место предпочитают не цитировать“. Старшее поколение ещё помнит методические пособия для студентов, где объяснялось, как надо изучать работы Ленина.

В них говорилась, какие статьи и книги надо читать, но предлагалось их читать не целиком, а от такой-то страницы до такой-то, иногда даже по абзацам. Соответственно, всё остальное читать не надо было. И не читали. Однако даже знания, полученного от чтения „избранных страниц“, оказывалось достаточно, чтобы что-то понять.

Другое дело, что такое поверхностное и скаженное знание во многих случаях оказывалось хуже невежества (что, кстати, не преминуло сказаться на дискуссиях перестроечных лет). Когда языки людям развязали, они понесли такую чушь, что становилось страшно: неужели наша знаменитая система образования, которой мы так гордились, порождала таких интеллектуальных уродов? Черт с ней, с политикой и идеологией! Но ведь должны доктора и профессора уметь логически связывать свои мысли, не противореча самим себе на каждом шагу и не путая общеизвестные факты! И если тот или иной уважаемый ученый сделал свою научную карьеру на изучении и пропаганде марксистско-ленинских догм, а затем делал политическую карьеру на их разоблачении, то почему этот достойный господин для начала не откажется от своих научных званий и академических должностей, полученных таким недостойным способом? Заголовки авторефератов будущих идеологов либерализма говорят сами за себя. Диссертации все как одна либо трактуют про партийное руководство какими-то процессами или разоблачают буржуазные фальсификации чего бы то ни было:

Тем не менее, и в СССР находилось немалое число людей, которым хватало любопытства заглянуть не только на страницу, обозначенную в учебном пособии, но и на соседнюю страницу, не рекомендованную к чтению. Именно поэтому изрядная часть ранних диссидентских текстов в СССР представляет собой критику власти за то, что она неправильно интерпретирует марксистское учение. Или скрывает от народа какие-то его аспекты, какие-то тексты. С другой стороны, были такие вполне официальные философы, как Э. Ильенков или М. Лифшиц, значение которых остается огромным и для современной общественной мысли. И тот факт, что они избегали открытых столкновений с партийным начальством, отнюдь не делает их менее самостоятельными критическими теоретиками.

В конечном счете, у критиков системы и её официальных идеологов было некое общее знание, общий контекст, общий набор понятий и терминов. Этот контекст знали все, его вбивали нам в голову. Именно этот контекст был разрушен на протяжении 1990-х годов.

 

Парадоксальным образом, почти все немногие молодые люди в России конца 1990-х годов, кто получил сносное марксистское образование, учились на Западе, особенно в Соединенных Штатах, где теорию Маркса по-прежнему продолжали преподавать в качестве одной из фундаментальных основ социологии.

В 1998 году, когда праздновалось 150-лет со времени написания „Коммунистического манифеста“ научные конгрессы происходили в Америке и Франции, но только не в России. Даже Всемирный Банк умудрился вставить в один из своих докладов пространную цитату из Маркса, которого функционеры этого достопочтенного заведения изображали пророком глобализации. В Нью-Йорке дискуссия о судьбах „Манифеста“ пришлась на ночь Халлоуина. Когда шествие поравнялось с Union House, где проходила конференция, оттуда выпустили Призрак Коммунизма и он возглавил парад.
Разумеется, с точки зрения правящих кругов на Западе во второй половине 1990-х годов марксизм был уже не слишком опасным академическим учением, знакомство с которым необходимо для общего культурного развития. Насколько преждевременным было это спокойствие, стало ясно в ноябре 1999 года, когда тысячи молодых людей вышли на улицы Сиэтла, чтобы сорвать встречу Всемирной Торговой Организации. Ясное дело, что протестовать они стали вовсе не потому, что начитались Маркса, Ленина или Троцкого.

Изрядная часть уличных бойцов этих книг просто не читала, а протестовала потому, что видела, как устроено общество вокруг них, и это общество им категорически не нравилось. Но раз появились сотни тысяч молодых людей, задающих вопросы, возникла и потребность в теоретических работах, предлагающих ответы. Число марксистских книг и журналов вновь стало расти бурными темпами по всему миру.

В начале 2000-х годов происходит перелом и в России. Речь идет не только о том, что наше общество, столкнувшись с реальными результатами капиталистической реставрации и пресытившись либеральной идеологией, начало вновь леветь. Общий рост радикальных настроений наблюдался по всему миру — что выразилось в возникновении антиглобалистского движения на Западе, подъеме левых партий в Латинской Америке и так далее. Появление у нас левых „новой волны“, о которых дружно заговорила пресса, было лишь частным случаем общемирового процесса.

Общество стало более рациональным. А потому его уже не устраивает ни дешевая демагогия, ни дремучие легенды про „мировую закулису“, „масонский заговор“ и интриги Запада против России. Люди обнаруживают, что одна и та же политика проводится в самых разных странах — в нашей ситуации нет ничего уникального. И последствия этой политики для трудящихся в Америке так же негативны, как и для большинства жителей бывшего СССР, проблема лишь в масштабах разрушений. То, что на богатом Западе оборачивается социальным недомоганием, у нас превращается в общественную катастрофу (пока толстый худеет, худой помрет: так говорил мой сосед по камере в Лефортовской Тюрьме, где я проводил время в наказание за диссидентскую деятельность).

 

Возникает и новый спрос на марксизм. Но теории надо учиться. А советские учебники безнадежно устарели. И дело не только в том, что они игнорировали все достижения западноевропейской левой мысли, что в них абсолютно не были отражены теоретические поиски латиноамериканских интеллектуалов. Дело даже не в том, что проблемы связанные с информационными технологиями, по вполне понятным причинам не могут затрачиваться в книгах, написанных за два десятилетия до того, как эти технологии стали массово применяться. Даже ведя речь о классическом марксизме, о работах Маркса, Ленина или Плеханова, эти учебники в лучшем случае сообщают лишь половину нужной информации. Наследие молодого Маркса и поиски его последних лет отодвинуты в тень. Оппоненты Ленина лишены голоса, а сам Ленин превращается в какую-то картонную куклу, изрекающую политические банальности. К величайшему счастью, исторический Ленин был совершенно не таков.

К величайшему счастью, полностью искоренить способность людей к критическому мышлению не удалось не только с помощью репрессивного аппарата, но и с помощью куда более эффективных рыночных методов. Общество понемногу приходит в себя. Наше коллективное сознание похоже на сознание человека, приходящего в себя после сильного удара по голове, или, наоборот после безудержной гулянки (впрочем, было и то, и другое: одних били по голове, чтобы другие могли вволю погулять за их счет).

По мере того, как наступает осознание того, в какой новой реальности мы очутились, возрастает и потребность в критическом анализе социального, политического и экономического порядка. А это значит, что марксизм сегодня необходим нам как никогда. Возвращается теория, а вместе с ней вновь становятся интересными и споры теоретиков.
Марксизм это теоретический инструмент, необходимый для понимания и критики капитализма. Но это ещё и теория, дающая ориентиры всем, кто готов с этой системой бороться, дающая представление о том, каким должно быть новое общество. Попытки социалистического преобразования, предпринятые в ХХ веке, оказались, мягко говоря, не слишком успешны (как, кстати, далеко не успешны, кровавы и трагичны были и первые, революционные попытки создания нового демократического порядка на месте феодальной Европы).

Однако стремление к свержению капитализма появляются у людей не из-за чтения Маркса и Ленина, а из-за повседневного столкновения с проблемами и противоречиями самого капитализма. А потому, пока есть капиталистическая система, пока общество построен на частной собственности, власти капитала и эксплуатации, будут и движения, выступающие против этого порядка — за общественную собственность, солидарность и совместную работу основанную на кооперации. Нет слов, марксизм XIX века не может давать ответы на любые вопросы XXI столетия. В нем нет ни экологической теории, ни четкого анализа того, как функционировала капиталистическая миросистема, почему одни страны оказались частью „центра“, а другим досталась участь „периферии“. Но и для теории полтора столетия прошли не даром, процессы, разворачивающиеся у нас на глазах, становятся предметом теоретического анализа (именно потому возник на наших книжных рынках спрос на работы Иммануила Валлерстайна и других представителей миросистемной школы).

 

В начале ХХ века Россия, страна периферийная с точки зрения мировой капиталистической системы, вдруг стала лидером в марксистских теоретических поисках (не только Плеханов, Ленин и Троцкий, но, в значительной мере, и Роза Люксембург вышли из российской социал-демократии). Причиной такого большого теоретического „урожая“ была острота политической и социальной борьбы. Периферия экономическая далеко не всегда оказывается периферией политической и уж тем более, нет никакой причины ей быть периферией интеллектуальной. Как раз наоборот, драматизм периферийного развития способствует росту не только конфликтов, но и динамизму интеллектуальных поисков.

В этом плане перспективы современной России выглядят обнадеживающе.

Томас Гоббс говорил, что если бы геометрические аксиомы затрагивали политические интересы людей, они бы ожесточенно оспаривались. Эта фраза, которую позднее повторял Ленин, великолепно выявляет важнейшую „проблему“ марксизма: теория „виновата“ в том, что затрагивает людские интересы. Но именно в этом её сила и её значение.

Источник: http://www.aglob.ru/analysis/?id=1453