Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

I. ЛИЧНОСТЬ В ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ А. С. МАКАРЕНКО

Ширман М. Б.

I. ЛИЧНОСТЬ В ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ А. С. МАКАРЕНКО

  

  1. Личность автора: «Педагогическая поэма» и «Книга для родителей».

 

«Педагогическая поэма» и «Книга для родителей» относятся к двум различным типам литературы. Первая – произведение искусства; вторая – социально-педагогический проект (результат прикладного научного творчества).

Любое художественное произведение – автобиографично. Его автор всегда рассказывает о себе. Даже если герой вымышлен, он представляет авторскую рефлексию (взгляд автора на собственную жизнь в целом или на один из аспектов своей деятельности с определенной точки зрения). Такова культурная функция искусства: оно – всегда вопрос, и прежде всего (но не в своей сущности) вопрос о том, почему интерес автора к своей собственной жизни должен совпасть с интересом его адресата (читателя, зрителя…). Сущность же искусства – вопрос об источнике смысла жизни человека: «Почему человек живет так, а не иначе?»; и первый шаг к постановке этой проблемы – именно вопрос о причине совпадения интересов автора и адресата. Этот вопрос – импульс к осознанию общественной природы человека, его антииндивидуальности: нет двух людей – автора и читателя; это один и тот же человек. Не «другой человек» (автор) интересен читателю, а он сам – читатель, сумевший словами данного автора выразить себя – на данный момент – максимально точно и ярко.

Человек – один. Один на все человечество. Общественная природа человека не в том, что он «может жить только среди себе подобных». Это относится к стадным животным. Человек не «живет в обществе»: он и есть общество, т. е. коллектив. Этим коллективом является как любое педагогическое учреждение (только тогда оно – педагогическое), так и семья (только тогда она – семья); и пока все человечество не стало коллективом – оно не стало и человечеством. Точно по Марксу: мы еще не вышли из предыстории.

Общественная природа человека – предмет и «Книги для родителей», и «Педагогической поэмы».

Многие из тех, кто познакомился с Макаренко по «Педагогической поэме», восприняли его как выразителя «тоталитарной», «казарменной» педагогики. Такой взгляд представлен некоторыми персонажами книги, противостоящими ее герою (и тем самым автору); но в тексте нет аргументов, опровергающих этот взгляд. Таким образом, автор сам «провоцирует» подобные обличения, и именно понимание вопросительной природы искусства должно заставить читателя не торопиться с ответами, дать себе время (труд) вчувствоваться в художественную форму материала и на «гребне» этой эмоциональной «волны» вдуматься в содержание поставленной в нем проблемы – проблемы человека как общественного существа. Однако понимание искусства не только у рядового читателя, но и практически у всех специалистов по эстетике находится до сих пор на нулевом уровне: мы ждем от художественного произведения готовых утверждений, рекомендаций, ответов на вопросы – но не самих вопросов. Поэтому суть дела Макаренко и суть его авторского замысла до нас не доходит.

Казалось бы, «Книга для родителей», выстроенная в научно-проектном ключе, предполагающем прямые, ориентированные непосредственно в практику ответы на формулируемые вопросы, должна была бы «исправить» читательское впечатление о Макаренко. Но, во-первых, начав с «Поэмы», до «Книги для родителей», как правило, не доходят. Во-вторых – это относится больше к специалистам-«макаренковедам», – считают ее произведением второстепенным в творчестве Макаренко, написанным «на излете», как «бесплатное приложение» к его основным трудам (главный из которых, конечно, – «Поэма»), и потому фактически ее игнорируют. Наконец, в-третьих, даже отнесясь к ней серьезно, зачастую усматривают в ней «вмешательство в интимную сферу», подтверждающее тоталитаристскую направленность автора; и содержание книги – проектирование семьи как коллектива, действующего вместе с обществом, как его элементарная ячейка, – окончательно закрепляет читательский вывод об антигуманной сущности педагогической системы Макаренко.

«Книга для родителей» вполне может показаться новым изданием «Домостроя»; по крайней мере, жанровое сходство налицо: оба произведения – проекты. Но «Домострой» – выражение тоски по уходящему порядку, по укладу средневековой патриархальной семьи, который к тому времени в среде городских жителей был уже сильно подорван. «Домострой» – взгляд назад, пожелание (молитва) о возврате в прошлое, причем сам автор вряд ли надеялся на успех. Произведение же Макаренко – смелый взгляд в прекрасное будущее, радостным трудом преодолевающее прошлую мерзость. Однако его социально-исторический оптимизм редко находит отклик у читателей.

Расхожее негативное отношение к Макаренко основано на представлении о том, что его педагогические методы оказались вполне применимы в учреждениях, природа которых явно антигуманна – прежде всего в местах лишения свободы, каковыми формально были и учреждения, руководимые им самим. Поскольку педагогика Макаренко не отгораживалась от общества и экономики, от «прозы жизни» (в противоположность большинству рафинированных «педагогик»), его методы анализируют также с точки зрения социально-экономической – и отмечают их подозрительную «универсальность»: они исправно работали и работают в странах капитала; более того, там их плоды, пожалуй, посолиднее, чем в странах, считавшихся социалистическими

Все эти факты убеждают в необходимости углубленного анализа системы Макаренко в культурно-педагогическом и социально-экономическом контексте современной эпохи и ее исторических перспектив.

 

  1. Педагог как личность.

 

В «Педагогической поэме» максимально четко, во всем содержательном богатстве поставлена проблема личности педагога. Решение проблемы здесь, как в произведении художественном, не сформулировано.

Центральным моментом, помогающим выявить макаренковский подход к этому решению, является этап перерастания колонией им. Горького освоенного ею жизненного содержания и масштаба (1926 год). Состояние колонии можно характеризовать как полный расцвет; автор же чувствует застой в развитии.

Впервые застой был допущен в 1922 году, когда колония, добившись первых успехов, оказалась отравлена влиянием окружающей антисоциальной среды (через одного из воспитанников, распространявшего среди других «воровскую романтику»); тогда коллективная жизнь еще не обрела достаточных внутренних ресурсов – развернутой хозяйственной базы, социальной организации и динамично развивающегося культурного содержания, – чтобы этому внешнему влиянию противостоять. Теперь ситуация как будто иная, но суть ее – та же: коллектив проигрывает конкурентную борьбу внешней анти-коллективной среде. Это выражается в отсутствии перспектив: внутри колонии – «счастье», но ведь нельзя остаться в колонии навсегда!.. Отсюда – растерянность выпускников, готовящихся поступать на рабфак; отсюда – драма колониста Чобота, покончившего с собой… Более или менее четкую постановку проблемы нового застоя предложили выпускники, увидевшие ситуацию «свежим взглядом»: нужно перерасти этот узкий масштаб – и в хозяйстве, и в социальных отношениях; коллектив должен из замкнутой в себе общины превратиться в активную общественную силу, взять на себя роль авангарда в социальном развитии страны (для чего он уже созрел!) и ясно эту роль продемонстрировать.

Когда решается вопрос об участии в очеловечивании Куряжа, Макаренко даже не рассматривает возможности своего административного прихода в эту колонию (в качестве заведующего): для него единственным потенциально возможным вариантом является коллективное освоение Куряжа колонией имени Горького. Макаренко может придти в Куряж только коллективом, причем не в качестве «начальника» этого коллектива, а в качестве самого коллектива. И определение реальности этой возможности – компетенция коллектива. Никакого индивидуального, административного решения Макаренко не принимает и принимать не собирается. Получив слово для завершения собрания коллектива, он формулирует не индивидуальную позицию, а оценку самим коллективом только что принятого общего решения о работе в Куряже. Принципиально важен подход коллектива к решению вопроса (выраженный в выступлениях, обосновывающих положительное решение): степень трудности предстоящей работы – фактор второстепенный; главное – необходимость развития самого коллектива; а это развитие и есть решение сверхзадач – задач, представляющихся непосильными, но превращаемых в разрешимые уже в процессе их решения. Осознать эту необходимость, т. е. сформировать потребность в развитии, – миссия коллектива как целого; но выразить ее коллектив может только через своих представителей, в числе которых – и его руководитель Макаренко.

Кто же такой – в данной ситуации – педагог? Он есть не что иное как сам коллектив, поручивший ему функцию своего лидера.

Понятно, что здесь сформулировано не готовое решение проблемы, а сама проблема – как диалектическое противоречие. Кто и кому поручает быть собственным лидером? В таком виде вопрос уже вполне ясен, и его решение заключено в нем же. Педагог – не один из членов коллектива, а коллектив как целое по отношению к самому себе; коллектив как субъект саморазвития, самопреобразования, преодоления достигнутого им «потолка», отрицания самого себя в своем нынешнем состоянии. Но этому субъекту – для его самопреобразующей деятельности – необходим соответствующий инструмент. Такой инструмент – индивидуум с руками и головой – и называется педагогом; однако мы должны понимать, что он – лишь орудие педагогической работы, но отнюдь не ее субъект. Он эту работу (и ее субъекта) представляет, как плуг представляет работу пахаря или цирковой слон – работу дрессировщика…

Но вот другой эпизод «Поэмы», казалось бы, опровергающий подобную деиндивидуализацию педагога и вообще руководителя.

Проводя «рекогносцировку» в Куряже, просчитывая стратегические и тактические варианты предстоящего «штурма», Макаренко борется с неуверенностью, с сомнениями в выполнимости намеченной задачи. Но вот, после встреч с воспитанниками-мальчиками, он встречается с воспитанницами. Их состояние – запуганность, почти полная невозможность (по вине «сильного пола») нормально питаться и даже выходить из своей комнаты – при сохранившемся (благодаря руководителю швейной мастерской) стремлении к человеческой жизни, – принуждает Макаренко отбросить сомнения и дать слово, что через десять дней обстановка в Куряже начнет ощутимо улучшаться.

Разве это – не сугубо индивидуальное, административное решение?

Ни в коем случае. Если бы Макаренко в результате «рекогносцировки» сделал вывод о невозможности «завоевания» Куряжа и отменил (последовав доброму – в самом деле доброму! – совету) прежнее решение коллектива колонии им. Горького, – это было бы решение административное и индивидуальное. «Сожжение мостов», оставляющее возможность двигаться только вперед, притом без малейшего промедления, – шаг не индивидуальный, а лишь фокусирующий, концентрирующий в пространственно-временной точке (в материальном теле) целую систему коллективной деятельности, которая сама по себе развернута на значительном пространстве и растянута во времени. Как для речевого выражения, формулирования коллективного решения необходимо индивидуальное, телесное орудие, так и для такой фокусировки – для определения места и времени (рубежа атаки, ее направления, ее этапов) – нужны материальные вехи. Знаки, указывающие, кому, где, когда и что делать. Главной такой вехой служит сам Макаренко. Его приезд в Куряж – знак: именно здесь все должно измениться. Разговор с воспитанницами – следующий знак: теперь – только вперед. Завершение разговора – установка новой вехи: срок выполнения ближайшей боевой задачи (начало ощутимых сдвигов) – 10 дней.

Здесь – в этом художественном тексте – точнее, чем во многих философско-теоретических трудах, выявлена фактически центральная философская проблема – проблема идеального. А ведь философия – не отвлеченные слова о словах; это – осмысление человеческой жизни. Постановка человеком вопроса: «Как жить по-человечески?» – и поиск ответа.

Человеческая жизнь и есть идеал – непреходящая цель, которую нужно постоянно по-новому перед собой ставить, чтобы неукоснительно к ней стремиться, заранее зная, что с бухгалтерской точностью эта задача выполнена быть не может, что в процессе движения она должна изменяться, но она должна быть, так как без нее невозможно само разумное движение. И в «Поэме» все размышления автора о перспективе, о программе и т. п. – это размышления именно об идеале как рабочем проекте развития. Этот же смысл несет оценка чекистов как коллектива, умеющего применять идеалы и принципы в интересах дела, а не в ущерб ему (правда, здесь как раз идеализация исказила восприятие автором самого дела, несмотря на все усилия такую идеализацию исключить).

Но идеальное – не только идеал; оно еще и идея. То, что есть в мысли, но отсутствует в реальности. Если идеал – проблема нравственная, то идея – проблема логическая: откуда возникает в мысли то, чего нет? И Макаренко эту проблему четко решает: идея – не потусторонний фантом; она возникает из реальности и только из реальности, но – из реальности ущербной, не удовлетворяющей человека, заставляющей его мучительно выявлять именно то, чего ему в ней недостает. Это недостающее звено реальности, смутно вырисовывающееся в фантазии человека, – и есть идея. Настоящая, живая, человеческая (а не мещанская) идея – это предварительный набросок идеала, еще не проработанный проект. «Мечта» полуголодных колонистов о сотне свиней через пять лет – это выращенные за три года многие сотни свиней, триста из которых обеспечивают благосостояние колонии, а еще сотни, розданные местным крестьянам, служат материальной базой общественных взаимоотношений.

Итак, идея – это отсутствующая вещь, возникшая в мысли по причине своей необходимости. Какой она должна быть – пока неясно; это будет определено при выработке идеала (проекта). Но ведь не может идея не иметь содержания: невозможно думать о совершенно пустом месте! Что же рисуется нашему воображению на этом месте, где должно быть сооружено необходимое нам жизненное средство? Наша деятельность по его сооружению. Но что собственно мы видим своим мысленным взором? Работу орудий этой деятельности. И главное из всех орудий, объединяющее различные их виды в систему (в целостное дело), – тело Homo sapiens. Именно это тело – не являющееся человеком! – представляет человека как дело, как деятельность; и никаким другим знаком представить человека невозможно. А без такого представления невозможна и сама деятельность: тогда она не может быть организована – спланирована, размечена и т. д. Поэтому боль такого тела (как, впрочем, и боль любого другого живого существа, которую все высокоорганизованные животные ощущают одинаково) и становится для человека импульсом к решительному шагу.

Получается, что главным пробелом в реальности является сам человек. Именно его отсутствие не позволяет ему жить: тот, кого нет, жить не может. Но – неким загадочным образом – он в реальности все же присутствует: не иначе как самим фактом своего отсутствия – вакуумом в том месте, где он должен быть; вакуумом, всасывающим вещество из окружающего пространства и как-то это вещество перерабатывающим… (Вот в чем, без сомнения, видит Макаренко «трудность» педагогической науки – в момент, когда одно появление горьковцев в Куряже, даже только подготовка к их прибытию вышибает аборигенов из их обычного бессмысленного состояния.)

Однако отрицательное присутствие человека в реальности не просто прискорбно, а его положительное появление не просто желательно: и то, и другое вполне материально в этой реальности представлено – представлено опять-таки телом Homo sapiens, точнее, работой этого тела как орудия, управляемого человеком. Орудия, которым человек сам себя постоянно заново созидает. Человек никогда собой не доволен; каждый раз, глядя на себя (рефлексируя), он вынужден признать себя неудовлетворительным для себя же, т. е. отсутствующим в том качестве, в котором он себе необходим; и, значит, приступить к очередному самопреобразованию. Его нет; но его главный инструмент, которым он должен себя преобразить, – есть. Этот инструмент и есть идея человека. Идея сугубо материальная: представление человека (о человеке), его пред-проект, его очередной, новый непроработанный идеал. Идея-идеал, внутри которого – не просто материя как «независимая от воли и сознания объективная реальность» (по хрестоматийному советско-«философскому» определению), а материал, взятый человеком из природы (больше неоткуда!), но очеловеченный: перерабатываемый (полностью – и по форме, и по содержанию), «переплавляемый» человеком.

Такой, предельно точный – хотя и не сформулированный автором явно, но выявляемый практикой, – подход и к постановке, и к решению проблемы идеального не оставляет сомнений в том, что эта философская, смысложизненная проблема является проблемой педагогической и что именно в этом пункте педагогика (как практика, как деятельность) совпадает с философией – как теорией, как проектом деятельности. Личность есть идеальное – единство идеала и идеи: вечно недостигнутая и вечно новая цель человеческой жизни, недостигнутостью своей властно определяющая каждый наш разумный шаг.

Таким образом, в логике Макаренко личность возведена на роль не просто одного из понятий, а центральной категориисхемы деятельности, приравнивающей друг другу мысль и реальность, бытие и сознание: утверждающей человека в мире. Коллектив – также центральная категория педагогики Макаренко (первая по значению) – может быть понят только во внутреннем противоречии с личностью, как ее логическая пара. Труд (деятельность) – тот разумный (практико-теоретический) образ жизни, в котором личность и коллектив совпадают; труд и есть их реальное, живое противоречивое тождество; вне труда ни личности, ни коллектива не существует.

Человечество (как коллектив, как деятельность во всей ее пространственно-временной бесконечности) – всеобщий полюс этого противоречия. Личность (как элемент всеобщей деятельности, ее модус – направление, этап, способ, стиль) – полюс единичный. Но эту единичность невозможно определить как индивидуальность: «индивид» – значит «неделимый» (латинский аналог греческого «атома», который, вопреки своему имени, оказался все же делимым, но делится он на такие части, которые, будучи взяты по отдельности, уже не являются химическим веществом; в итоге атом подтверждает свой статус химического индивида – неделимой частицы данного вещества). Личность же, т. е. модус деятельности, – и делится на другие модусы (также личности!), и объединяется с ними, и вообще трансформируется почти неограниченно; назвать такой предмет индивидом значит оторвать смысл этого термина от его значения, разрушить связь слов с системой стоящих за ними представлений.

 

 

  1. Индивид в «Педагогической поэме».

 

Последовательная реализация принципа коллективности в педагогике требует включить в теоретический арсенал понятие индивида. И это – не уступка традиционным канонам и вкусам. Их Макаренко не щадит и как раз свой подход к индивиду в первую очередь открыто им противопоставляет. Коллектив – категория конструктивная, через которую автор утверждает и обосновывает свои теоретические (проектные) принципы. Индивид – понятие полемическое, демонстрирующее тупиковость рутинных подходов к педагогике.

Именно принцип коллективности указывает индивиду его законное место: он – не педагогический «пуп земли», но и не жертва бессмысленных воспитательных воздействий, каковой сплошь и рядом оказываются воспитуемые; он – объект целенаправленного, разумного преобразования, в результате которого он станет новым орудием деятельности (жизни) коллектива.

Характеризуя (в эмоционально насыщенной, образной форме, т. е. вполне художественно) персонажей «Поэмы», автор обращается в основном к определениям функциональным (к «деловым качествам»). Иногда встречаются и привычные нам описания внешнего облика, но они выдержаны в стиле педагогического импрессионизма: это – не внешние признаки «внутренних» («психологических», «характерологических») черт, а – буквально – маркировка, указывающая на целевое предназначение данного орудия, и, кроме того, указатели степени его пригодности к работе и тех педагогических операций, которые необходимы для улучшения его рабочих параметров.

Эти художественные характеристики подчеркивают: человек есть дело (труд). Тело – его средство; не больше – но и не меньше.

В этом пункте выявляется неточность рефлексии автора – его теоретических суждений о собственной деятельности, выработанных не с позиции героя «Поэмы» (в контексте самой деятельности), но именно с авторской, несколько отстраненной позиции: извне и «сверху».

Макаренко пишет: «красота есть функция труда и питания». Красота – функция (т. е. результат) питания, но не труда. По отношению к труду красота – не функция, а атрибут. Атрибут – это неотъемлемое свойство. Красота – свойство трудящегося тела. В этом теле красив сам труд – в данном случае не результат труда, а процесс. Питание – условие нормального труда, поэтому труд (а вместе с ним – и красота) есть функция питания (впрочем, и наоборот).

Вопрос, казалось бы, сугубо терминологический. Однако – лишь на поверхностный взгляд. Если бы в самом деле красота была функцией труда, то нам пришлось бы признать красоту неким венцом человеческой жизни (которая и есть труд), неким ответом на все вопросы, решением всех проблем; а ведь красота – содержание искусства, которое на вопросы не отвечает, а, напротив, ставит их перед человеком; и, значит, сама красота – это вечный вопрос, т. е. всегда новое начало, но никогда не завершение жизни. Здесь Макаренко не сумел преодолеть традиционный созерцательный подход к красоте, а через нее – к самой жизни. Но – не только здесь. Автор платит дань рутине практически по всем направлениям рефлексии, тем самым ограничивая значение своей логики сферой «перевоспитания беспризорных», препятствуя ее пониманию как логики общепедагогической, логики социального проектирования.

Выше уже шла речь о том, что в истинной человеческой деятельности, а значит, и в макаренковской педагогике, эту деятельность формирующей, теория и практика противоречиво совпадают. Оказывается, теория – не пустопорожние рассуждения (которыми ее сплошь и рядом подменяют), а проект практики. Но и практика – отнюдь не рутинное выполнение изо дня в день и из века в век одних и тех же операций, обходящееся, разумеется, без всякого проектирования.

Практика (деятельность человека, а не поведение животного или автомата) – это постоянно самообновляемый процесс удовлетворения всегда новой потребности в человеке, непрерывно развивающейся, т. е. усложняющей свою материальную форму (предмет, предназначенный на каждом историческом этапе служить ведущим средством деятельности; умение работать при помощи этого предмета выступает ведущей способностью, а желание освоить такую работу – ведущей потребностью; тело Homo sapiens с данным орудием в руках становится символом эпохи – представлением человека как такового). Понятно, что постоянное самообновление требует постоянного же проектирования.

При этом коллективная разработка каждого проекта продолжается и в ходе его реализации: проект уточняется, перерабатывается сообразно новым обстоятельствам как внутри данного коллектива, так и в окружающей социальной среде (для использования новых средств работы, созданных другими коллективами). Здесь и проявляются с максимальной ясностью два главных закона человеческой жизни: во-первых, тождество теории и практики; во-вторых, тождество коллектива и личности.

Теория и практика совпадают потому, что их субъект – один и тот же коллектив, осуществляющий их в едином процессе; иначе получается старая история: вначале одни сочиняют «теорию», а затем другие, по распоряжению третьих, пытаются «внедрять» ее в «практику» – с печально известным результатом. Личность тождественна коллективу (и человечеству), ибо коллектив – это множество рук, управляемых единым умом; кроме того: чтобы пользоваться достижениями другого коллектива или чтобы адресовать другому коллективу результат своего труда, – разные коллективы должны жить одной жизнью; иными словами, все человечество – это один коллектив (одна личность). Макаренко говорит о расширении перспектив коллектива до перспектив Союза, но он не может не иметь в виду перспективы человечества.

Итак: личность – ни в коем случае не индивид.

В «Поэме» во всех эпизодах, где индивид оказывается самостоятельным действующим лицом, его роль – отрицательна. Положительный «знак» индивидуальность обретает только в роли особенного орудия коллективной деятельности. И эту свою служебную роль определяет, разумеется, не сам индивид, а работающий им субъект – коллектив. Наиболее показательный пример – комплектация передового сводного отряда горьковцев, выдвигающегося в Куряж для разведки боем: отряд состоит из «представителей всех главных идей и специальных навыков в колонии». Собственно, здесь индивидуальность существует лишь для стороннего наблюдателя; в деле же каждый участник отряда может выполнять свою функцию представителя идеи или навыка только в составе отряда, в комплексе с остальными идеями и навыками.

Самостоятельный, не включенный в работу, бесхозный индивид – вещь страшная. Это и есть беспризорник в чистом виде – бродяга и вор, не останавливающийся при случае и перед убийством. Именно эту индивидуальность Макаренко уничтожает, отказываясь принимать дела – документы, в которых описаны грехи направляемых в колонию. С такой индивидуальностью можно поступить единственным образом: забыть. Бесхозный индивид ничего не представляет; это с первого же момента видно на его лице: оно – даже не лицо, а бессмысленная, ничего не выражающая маска. Такие «лица» штампует улица. Коллектив создает другие – настоящие, человеческие – лица, выражающие осмысленную жизнь, т. е. труд в тех его специальных модусах, каждый из которых особенно ярко представлен носителем того или иного лица. Воплощен в нем, олицетворен им – представителем данного навыка, данной идеи.

Куряжская колония – до ее включения в сферу влияния колонии имени Горького – была, конечно, не коллективом, но и не просто арифметической суммой индивидов. Это было соцвосовское – государственное – учреждение. И все его «воспитанники» – все их тела – были не бесхозными: они представляли собой материал и вместе с тем целый комплекс орудий государственной педагогической (антипедагогической!) системы. Именно в таких колониях воспитывались поколения советских граждан, для которых семья, дружба, ответственность, труд, жизнь, человек – пустой звук. Они приспособлены только к работе под страхом наказания, «от сих до сих»; они при каждом удобном случае готовы схалтурить, украсть, обмануть – причем сплошь и рядом в ущерб себе же: это рефлекс, он «сильнее их»… Они вполне способны, получив уведомление, что завтра всех, кто придет на службу, повесят, – уточнить, нужно ли приносить собственную веревку. Это они вопили: «Смерть врагам народа!» в 1930-е–50-е годы. Это их остатки – а также их многочисленные отпрыски (выросшие чужими при своих «родителях» и родителях родителей) – сегодня тоскуют по «твердой руке»… Но главное: им не нужны их («родные»!) дети – когда последние еще случайно «заводятся». Детей они отдают (как бытовые отходы!) – в детский сад, в школу, в армию – а потом жалуются на отсутствие взаимопонимания между поколениями… Эти – страшнее беспризорников!

Горьковцам удалось завоевать Куряж потому, что к середине 1920-х годов государство еще не укрепило свою новую структуру: оно не успело достичь серьезных успехов в анти-воспитании куряжан и не сумело (и не догадалось) противостоять коллективу колонии имени Горького. Но главные трудности колонии – не всегда преднамеренно – создавало именно государство: оно норовило похитить у коллектива его средства производства – мастерски изготовленные и включенные в дело органические тела; однако в большинстве случаев оказывалось, что эти инструменты пригодны только к человеческому делу, но не к государственной службе. Ибо государству удобен инструмент недоделанный, корявый, лучше – испорченная («запоротая») болванка, некондиция. Инструмент мастерский к топорной государственной работе не приспособлен: он может сломаться, но работать в кривых казенных руках не будет.

Бессубъектность индивида, антииндивидуальность личности подтверждаются макаренковским описанием разрушительных последствий государственного влияния на коллектив: «самые первосортные мальчики в рыхлых организационных формах коллектива… легко превращаются в диких зверенышей». Мальчик – это тело, еще слабо включенное в человеческое дело; поэтому он и может «испортиться». А «рыхлость» организационных форм коллектива проявляется именно в его подверженности разрушительным внешним импульсам. Только высокая степень включенности воспитанников в коллективное дело, обеспечиваемая высоким же качеством самого коллектива, дает более или менее надежную гарантию от «порчи». И здесь воспитание смыкается со второй стороной педагогической системы – образованием. Об этом – ниже.

Наша нынешняя общественно-педагогическая задача по изъятию у государства приватизированной им массы тел Homo sapiens – сложнее, чем та, которую решал макаренковский коллектив. Тем глубже и перспективнее мы должны осмыслить теорию Макаренко (методологию педагогического проектирования) и переосмыслить его рефлексию – методологию расширения масштаба педагогической деятельности, вывода ее из рамок определенного учреждения, из узких обстоятельств места и времени – в «рамки» человечества.

Неточность рефлексии у Макаренко четко выявлена в истории одного из воспитанников – Аркадия Ужикова. Макаренко считал его безнадежно потерянным для общества, неисправимым вором. Тем не менее, – с большим трудом и моральным риском, коллективно разработав и применив новый метод перевоспитания (бойкот), – Ужикова удалось «исправить». Это означает: полноценный коллектив в силах добиться повиновения (т. е. не только заставить не наносить ущерба, но и приспособить к человеческому делу) от любого взятого им в работу тела Homo sapiens; методы этого «перевоспитания» будут, в зависимости от индивидуального диагноза, достаточно простыми или весьма сложными, трудоемкость также различна, – но результат должен быть положительным. Единственная адекватная причина скептического взгляда на перспективу перевоспитания Ужикова могла заключаться не в нем самом, а во внешнем го-сударственном влиянии. После перехода к действительной человеческой истории этот фактор будет исключен, но до тех пор он должен максимально серьезно учитываться любым рождающимся коллективом.

В связи с судом над Ужиковым автор спрашивает себя и читателя: «Как… растолковать, что нельзя приучать коллектив переживать неясную напряженность действия, опыт общественного бессилия, что в сегодняшнем суде объектом воспитательной работы является… именно коллектив?». А ведь коллектив – не объект воспитания, а субъект самовоспитания. Именно для того, чтобы стать общественной силой, т. е. полноценным субъектом, коллектив должен испытать опыт общественного бессилия и преодолеть его. Если же коллектив «приучается» к этому опыту, свыкается с ним как с нормой, – значит, это был не коллектив, а всего лишь стадо животных. Ведь только животное срастается со своим горьким «опытом», отнюдь не стремясь его преодолеть. Эта серьезная неточность рефлексии может быть художественным приемом – вопросом, эмоционально провоцирующим читателя на осмысление проблемы, решение которой самому автору ясно. Однако и тогда предложенное здесь уточнение необходимо для дальнейшего применения макаренковской педагогики.

В одном из рефлексивных «отступлений» автор подходит к точному определению места индивида в педагогической системе. Он говорит о том, что полноценная жизнь коллектива не должна зависеть от «неясности личных путей» (индивидуальных перспектив), которые неясны всегда. Почему они столь неопределенны? Потому что мы не там ищем источник их определенности. Нам кажется, что сам индивид должен определять свой «путь», а на деле это прерогатива именно коллектива – либо государства: субъекта либо анти-субъекта; индивид же, в обоих вариантах, – лишь орудие, всецело подчиненное своему хозяину. Если даже индивид всеми силами стремится обеспечить свое благополучие (заботится о куске хлеба, о квалификации, этот кусок гарантирующей), – финал этого «счастья» известен заранее и не отличается от финала самых «несчастных» индивидов: всякое тело живет только до смерти. Впрочем, надежно обеспечить индивидуальное благополучие почти невозможно, поэтому такое стремление действительно представляет собой, по словам Макаренко, концентрированное мещанство: пустые хлопоты, подмену целей – средствами.

Какую квалификацию необходимо выработать современному молодому человеку? Квалификацию «борца и человека». Но борьба и человечность – забота не индивидуальная, а коллективная; и если для борьбы и жизни, достойной человека, коллективу требуются в качестве живых орудий квалифицированные «столяры, сапожники, мельники», – то он же, коллектив, и должен заботиться об их изготовлении – но ни в коем случае не сами будущие столяры и т. д.

Квалификация – область уже не воспитания, а образования: вторая «половина» педагогической системы. Воспитание есть формирование потребности (перспективы, человечности…). Образование – выработка способности эту потребность удовлетворять, создавая для нее необходимые средства. Без образовательного обеспечения воспитание остается, возможно, красивым, но неизбежно пустым звуком. И, размышляя о технологии, Макаренко проектирует именно эту служебную подсистему педагогики.

Все технологические соображения автора сводятся к методологии включения воспитанников в трудовой процесс; только этот шаг ведет к воспитательному результату. В нормальной педагогической ситуации такое включение – начальный шаг и образовательной, и воспитательной работы, связанной с данным телом, – приходится на его ранний возраст; поэтому, во-первых, этот шаг не вызывает активного сопротивления, а во-вторых, предъявляет к данному телу достаточно высокие требования, стимулирующие его развитие и подпитывающие эмоциональный интерес к осваиваемой деятельности. В ситуации же перевоспитания, т. е. в отношении великовозрастных тел, сложность включения в труд вызвана примитивностью и, следовательно, неинтересностью начальных уровней осваиваемого содержания труда (они, хотя еще не освоены, но уже недостойны нашего благородного внимания) и сопротивлением объекта; однако иного пути – не существует. В любой ситуации – нормальной или социально патологической – начинать необходимо с труда и продолжать им же, усложняя, углубляя и расширяя его цели, масштабы и перспективы.

Но, уделяя основное внимание труду, а значит – образованию (именно в образовательном вакууме, в низком уровне творческой инициативы массы колонистов проявился застой горьковского коллектива в 1926 году), необходимо каждый шаг этого труда и этого образования подчинять целям воспитания.

Именно воспитание – формирование потребности – есть процесс развития коллектива, т. е. движение к максимально гармоничной включенности коллектива в деятельность (жизнь) человечества как целого через повышение эффективности сотрудничества со всеми остальными коллективами, через прорастание в их жизнь, сроднение с ними. Этот же процесс, очевидно, есть развитие самого человечества. Воспитание – это общественная, целевая сторона педагогики. Образование – сторона индивидуальная. И, значит, подчиненная.

Отсюда ясно, почему государство подчиняет воспитание – образованию. Государству не нужно общество (т. е. потребность, развивающаяся в процессе воспитания, при помощи образовываемой для этого способности). Государство властвуетразделяя. Индивидуализируя. Действительная личность – это коллектив, дорастающий до масштаба человечества. Для государства же идеал личности – это, конечно, не индивидуальное тело как таковое, а тело как носитель портфеля документов. Ибо государство, в своем функционировании, есть документооборот. И оно же есть государственная личность – гражданин, отождествляющий себя с государством, а не с обществом. Это, конечно, анти-личность, но не просто прозябающая в мерзости, как куряжские аборигены до встречи с горьковцами. Это – анти-личность с самосознанием. С идеологией. Ее идеология – патриотизм. Тот самый, который Лев Толстой, солидаризируясь с С. Джонсоном, назвал последним прибежищем подлеца (у Толстого – «негодяя», но этот термин в прошлые века связывался с негодностью к воинской службе: суть та же, но присутствуют дополнительные ассоциации).

Государственное псевдо-образование – это выработка у органических тел способности к профессиональному труду, ныне фактически сводящемуся к составлению отчетов о проделанной работе; при этом обслуживаемая такой анти-способностью анти-потребность – потребность действовать в логике документооборота – уже существует и изменения не требует. Отменяется развитие. А значит, и неудовлетворенность собой – условие человеческой жизи.

В следующей статье будет намечена эмпирическая и теоретико-практическая конкретизация противоречия личности и коллектива.