Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

БУЛГАКОВ И ПАСТЕРНАК: ВЕНГЕРСКОЕ ПРОЧТЕНИЕ

Друзья «Альтернатив»: 

Даниэль Якоч,

филолог, переводчик

Будапешт.

БУЛГАКОВ И ПАСТЕРНАК: ВЕНГЕРСКОЕ ПРОЧТЕНИЕ

 

Интервью Л.Булавки с Даниэлем Якочем

 

Даниэль, я знаю, что Вы, как филолог и литературовед, давно начали занимаетесь исследованием творчества Михаила Булгакова. Поэтому Вы хорошо знаете, что имя Булгакова еще в период перестройки для большей части интеллигенции стало культовым. И надо сказать, что за этим стоял вполне искренний интерес. На Ваш взгляд, что лежало в основе этого интереса? Только отношение к искусству или что-то еще?

 

Прежде несколько водных слов.

Я интенсивно интересовался творчеством Булгакова и начал изучать его произведения в начале 1960-х годов и продолжал это до середины 1970-х.

Культ Булгакова в перестройку начался очень сильно, если не сказать — масштабно. И для этого были объективные корни. В первую очередь это было вызвано реставрацией духа капиталистических отношений в России. Кроме того, в России сохранился тот слой интеллигенции, который носил в себе духовные особенности того, что было у Булгакова. И, наконец, возвращение Булгакова рассматривалось как некое историческое возмездие, которое было тем сильнее, чем выше было художественное качество его произведений.

Еще в период 1960-х и особенно 1970-х годов, когда я работал преподавателем Ленинградского университета, я видел, как студенты уже тогда улыбались над идеалами революции, которые для них все больше становились официальной формальностью.

Я думаю, что культовое отношение к Булгакову было вызвано в силу трех основных причин.

Первая причина – это желание и необходимость поздней советской интеллигенции высказать свое идеологическое «фи» в адрес власти. Высказать идеологическим языком она не умела, да и боялась. Диссиденты, например, не боялись, а обычный советский интеллигент боялся. Поэтому он находил другие формы выражения и, прежде всего, через свое отношение к литературе.

Вторая причина. Поздняя советская интеллигенция хотела найти то, что с одной стороны, было бы антисоветским по сути, но, с другой – таким же ярким и сильным в художественном отношении, как и советская литература – по форме. В этот период значительной части интеллигенции, особенно русистам, и в России и здесь, нужны были писатели, которых они могли бы поставить вперед, как больших русских писателей, пусть даже они и плохие коммунисты. То есть они хотели создать такое направление внутри русской литературы ХХ-го века и более того – внутри всего ХХ-го века, которое можно было бы представить как большую русскую литературу; подчеркиваю – русскую, но не советскую, не марксистскую. И Булгаков в этом отношении для них был козырной картой. Потому что художественно он сильный, а содержательно – антисоветский. И поэтому, поддерживая имя, связанное с высоко художественной литературой, интеллигенция тем самым пыталась придать тем самым законность уже самой антисоветской тенденции.

Третья причина. Я думаю, что в поздние советские времена появилась потребность в литературе Серебряного века, которая реально не вошла в советскую культуру. Более того, появилась потребность русскую культуру, но не традиционную русскую культуру (Тургенева, Чернышевского, Добролюбова), а такую, модернизированную литературу присоединить к советской эпохе, т.е. легализовать ее в рамках официальной советской литературы.

И в этом смысле Булгаков был одной из фигур магистральных. Важным обстоятельством здесь было еще и то, что он не являлся представителем эмигрантской литературы. Он был из тех, кто оставался в Советской России, к тому же был еще и потерпевшим, а жертвенность в русской традиции любят.

Я забыл еще одну причину. Дело в том, что героизация революционной культуры продолжала сохранять свои позиции в СССР не только после войны, но и в 1970-е годы, и даже отчасти в 1980-е, но это отношение уже не разделялась поздней советской интеллигенцией. Становясь к этому времени уже окончательно обывательской, т.е. по сути – мещанской, она в действительности хотела этически легализовать эту позицию. Но она понимала, что даже в брежневский период нельзя было открыто сказать: «Я – мещанин и этим горжусь!» Сказать такое даже в кругу своих единомышленников обычный советский интеллигент не мог, потому что уже даже само слово «мещанин» по своему смыслу и звучанию являлось чем оскорбительным, унизительным и в этом была какая то несостоятельность.

Булгаков и как писатель, и как человек в своем творчестве выразил где-то все стороны этого мещанства, как плохие, так и хорошие. Булгаков снял тяжесть понимания мещанина как ограниченного существа, показав, что мещанин может быть интеллигентным, культурным; он может пользоваться приборами; носить костюмы из английского сукна; говорить на языках. То есть Булгаков показал, что мещанин может быть вполне культурным человеком, таким же, как поздний советский интеллигент, даже больше, чем поздний советский интеллигент. Но при этом у Булгакова нет героизации. Булгаков освободил советского интеллигента от всего того, что ему уже казалось лишним – от служения великому, от героизации, от романтики. Это уже утомляло советского интеллигента.

Если же говорить о популярности Михаила Булгакова в Венгрии, то могу сказать, что она возникла неожиданным образом. Я в течение приблизительно трех лет (начальный период 1970-х гг.) обсуждал вместе со студентами работы Булгакова. Все это происходило в тесном кругу наших университетских занятий, в то время как «общество» не интересовалось им совсем. И вдруг, и здесь, и там активно заговорили о Булгакове как о настоящем писателе, в отличие от «официальных революционных писателей».

Мне казалось, да и сейчас кажется, что эти выступления были согласованы и исходили из православных кругов Венгрии.

 

То что, религиозная канва пронизывает роман «Мастер и Маргарита» — это читателям романа хорошо известно. Но то, что религиозная подоплека Вами рассматривается в качестве основы литературной популярности Михаила Булгакова, например, в социалистической Венгрии – это что-то новое. Как Вы это объясняете?

 

Венгерское православие – оригинальное явление. Это бывшие греки, которые в течении XIX века совершенно ассимилировались и совсем не знали греческий язык и новую греческую культуру, но сохранили вероисповедание. Когда уже третье поколение не знало новогреческий язык и почти все были детьми смешанных браков, им просто было странно называть себя греческими ортодоксами.

После долгих размышлений они пришли к выводу, что они являются венгерским православием. На это венгерская общественность и венгерские власти смотрели с недоумением и удивлением. Нельзя забывать, что в быту на венгерском языке православная церковь называется не православной, а греко-восточной церковью. Хотя официально так не называется и в официальных бумагах так не пишут, в сознании людей укоренилось именно это неофициальное название.

Люди недоумевали, как это так, православная церковь и вдруг венгерская? Но после долгих прений и они были вынуждены прийти к выводу, что эту новую церковь нельзя называть иначе как венгерской православной.

Но в православной церкви должен быть и патриарх. Естественно, что в свете соотношения сил в 1950-х годах патриархом венгерского православия стал Московский патриарх. В Москве на это сначала смотрели формально, но потом дело стало меняться. Получать командировку в Будапешт духовным лицам было приятно, город уютный и привлекательный, а светские власти Венгрии были приветливы. На самом деле церковь в Венгрии не преследовали даже в 1950-е годы, преследовали только тех служителей церковных организаций, которые использовали свое положение против государственной системы, а это не одно и тоже.

Если церковные служители примирились с тем, что они потеряли светскую власть и огромные материальные богатства и выполняли только те традиционные функции, которые верующие ожидали от них, то есть крестили, венчали, хоронили усопших, утешали их родных и т.д., никто их не преследовал и никто не мешал им, и прихожане содержали их нормально, то есть платили им хорошо.

Однако это время было особое, время великих исторических изменений. До социалистических преобразований католическая и православная церковь, как организации, в лице их высших представителей, были составной частью господствующих классов классового общества, были самым богатым помещиком, первым помещиком страны. Их догматика оправдывала эксплуатацию народных масс.

Чтобы понимать это, не надо было читать ни Бакунина, ни Маркса, достаточно было прочитать роман Л. Толстого «Воскресение» и понять рассуждения Нехлюдова о роли государства, о характере православной и католической церквей, об истинной вере и т.п. «Воскресение» читала вся образованная Европа. Конечно, и Булгаков читал Л. Толстого и преломление идей Толстого мы можем найти в произведениях Булгакова. Однако пока еще не это важно для нас, а тот факт, что возникла новая историческая ситуация. Бывшие официальные государственные религии потеряли и богатство, и власть, и потому их верхушка заняла враждебные позиции к социалистической власти. В то же время церковь как организация осталась легальной и стала главным поприщем антисоциалистических сил.

Возник новый вид религиозности, где сугубо религиозные проблемы не играли важной роли, более того, отошли на задний план. Это был показной вид религиозности, когда антисоциалистические элементы старались показать любое проявление религиозности как антисоциалистический поступок, как оппозиционное отношение к социализму.

Таким образом, этим показным верующим удавалось создать впечатление, что все верующие – противники социализма и поэтому очень широкие слои населения поддерживают их. На самом деле было не так. Все это сочеталось с бешеной пропагандой против атеизма и религиозной толерантности. Сторонники капитализма утверждали, что только под влиянием католической церкви и в духе ее морали можно решать общественные проблемы.

Фактически таким методом они хотели продлить свою власть над сознанием народных масс и вернуть их в духовное рабство. Сторонники капитализма в этом отношении имели успех. Это объясняется двояким характером католицизма, да и православия: с одной стороны, обрядовый характер народного и прежде всего, крестьянского сознания с остатками атрибутов магии (например, использование кадила и ладана в литургии), а с другой – догматика и искусственно созданная мифология для обоснования этой догматики (троица и т.п.); и полное канонизирование, суммирование этой догматики в «Верую», т.е. в Никео-Константинопольском символе веры (в 381 году). В этом символе веры была канонизирована верховная власть церкви в мифе о «страшном суде», о втором пришествии Иисуса Христа для суда над людьми.

В этом символе веры основные положения веры одновременно являются мифом и краеугольным догматом христианской церкви. История христианской церкви в том виде, как это понимают и в наше время, начинается с этого момента, т.е. с принятия Никео-Константинопольского символа веры. Все, что было до того, является только предысторией и во многих отношениях представляет собой прямую противоположность Никео-Константинопольского христианства.

А теперь пора нам вернуться к венгерскому православию. Оно оформилось, как я уже указал вскользь, к началу 1950-х годов и не потеряло, конечно, никаких богатств и не имело в прошлом никакой светской власти, а его верховной главой стал московский патриарх. Среди верующих венгерского православия показного христианства не было и не могло быть. Контакты с Московской патриархией были для венгерского православия полезны, венгерские студенты по богословию могли учиться и получать высшее образование в русской духовной академии. Кроме того, постоянные сношения с крупнейшей православной церковью мира во всех отношениях расширяли их кругозор. Однако венгерские православные верующие попали в такое силовое поле, в котором существовали и показное христианство, и показные христиане. Католическое показное христианство меньше интересовало их, это была чужая вера, но православное, показное русское христианство, уже могло привлекать их интерес.

Несмотря на то, что восприятие М. Булгаковым христианства и текстов евангелия не укладывалось в рамки Никео-Константинопольского христианства, уже сам тот факт, что он все же считал себя христианином, дало повод врагам социализма (вернее – социалистического развития), т.е. показным христианам, осуждать социалистический путь развития и клеветать на атеистов и на последователей религиозной толерантности.

Вполне понятно, что в революционных художественных кругах кипели страсти, когда после зверских жестокостей контрреволюционеров шла речь об изображении гражданской войны. Естественно, что они часто усматривали со стороны авторов оправдание или идеализацию этих жестокостей там, где такого оправдания не было.

Кроме того, не все революционеры были одинаковые, были и такие, которые не приписывали М. Булгакову, вернее, его произведениям, на основе его биографии, такие взгляды, которые он не разделял.

Эмоционально горячая борьба взглядов вокруг литературных произведений – не редкое явление в истории литературы. Враждебное или отрицательное отношение к некоторым произведениям Булгакова не было вызвано решениями официальной советской власти.

Надо, наконец, понимать, что революционные силы потому одержали окончательную победу над войсками контрреволюции, что активная часть народа поддержала революцию. И даже это не точно сказано. Революционные силы были частью самого народа, а контрреволюционные силы были частью аппарата насилия государства буржуазии и помещиков. Они были служащие антинародного государства.

Естественно, что представители народа возмущались, когда они видели изображение своих врагов на сцене не так, как они представляли их себе после первых лет жестокой, кровавой гражданской войны.

Однако служащие и чиновники еще не есть сама буржуазия или класс помещиков, хотя их успех и благосостояние тесно связаны с успехами этого государства. Данный общественный слой, вернее, их большинство, потеряли свою зажиточную жизнь вследствие победы революции. Они и их потомки составляли основную массу показного христианства и одновременно они же были основным предметом изображения Булгакова.

Булгаков считал себя, вернее, свое мировоззрение христианским, хотя его понимание христианства, — как об этом я уже писал, — совсем не укладывается в рамки Никео-Константинопольского христианства.

Отношение к этому факту показных христиан было противоречивое. С одной стороны, отступление от канонизированных мест Нового завета у Булгакова они не замечали или делали вид, что не замечают, а с другой – за подобные отступления и за свободное критическое отношение к этим же текстам они злобно нападали на сторонников социализма и на атеистов. Этот факт вытекает из той функции, которую выполняло показное христианство – оно служило ширмой для антисоветской политической пропаганды.

Это был результат объективного исторического развития и здесь ни Булгакова, ни его критиков нельзя винить за это.

Однако их реакция на эту ситуацию могла быть более дифференцированной – и одновременно не могла. Людьми управляют и страсти, не только разум. То обстоятельство, что Булгаков использовал в своих мыслях религиозные понятия, не имея окончательной ориентации в развитии христианства и при этом, считая себя христианином, для показных христиан было достаточным основанием, чтобы принимать его за противника революции и социализма, и в этом они виноваты не меньше, чем те, которые страстно отвергали Булгакова.

Даже Л. Н. Толстой, который впервые сформулировал, что оригинальное христианство сохранили только еретики, не отбросил термин «христианство».

Правильнее было бы говорить об учении Иисуса, без определения «Христос», это слово обозначает по гречески — «спаситель». Учение, связанное с именем Иисуса, было учением освободительной борьбы народа против рабства, имело тесные корни в традициях пророков, прежде всего, Исайи. Это движение было полутайное, объединяло в себе несколько тайных групп, и организационно, и теоретически оформленных.

Фактически хотели создавать общество на основе коллективной собственности, взаимного сотрудничества и раз и навсегда ликвидировать власть и государственное насилие.

Вероятно, вход Иисуса в столицу вместе с его последователями был реальной попыткой восстания и попыткой захвата власти. Попытка восстания была предотвращена пленением Иисуса, который был, как сын Давидов, и идеологическим, и военным руководителем, и законным наследником Израильского престола. Восстание было сломлено, задавлено еще в зародыше.

Однако не так случилось в идеологическом отношении. Проповеди Иисуса и его последователей до начала планировавшегося восстания пустили глубокие корни в сознании народа, а после временного поражения они продолжали распространяться в тайне среди бедных людей по всей Римской империи. Народы империи не хотели мириться с долговым рабством. Нельзя было победить учение Иисуса только преследованием, казнями и солдатами.

Остался только компромиссный путь: трансформировать его, превращать в менее радикальное учение, в такое учение, которое не ликвидирует классовое угнетение, а только смягчает его.

Отцы церкви в течение трех столетий работали над этим и появился в конце процесса Никео-Константинопольский символ веры, христианство, как организованная церковь.

Мученик-пророк был превращен в миф по модели античных полубогов, т.е. стал сыном самого бога и земной женщины и после смерти стал настоящим богом.

Иисус стал господом Христом, а христианство основой нового классового общества – феодализма.

Мифологизация произошла так, что некоторые черты пророка-мученика, проповедника были сохранены и на его отчасти еще реальный образ наложили мифологический слой. Сохранили и еврейское имя Иисус (неточно: имя трансформировано по-гречески) – но с прибавлением имени «Христос» и еврейскую терминологию ветхого завета.

Так как, вероятно, не все помнят Никео-Константинопольский символ веры, я здесь процитирую самые характерные мифологические части.

«Веруем в единого Бога Отца … и в единого Иисуса Христа. Сына божия, единородного, от отца рожденного… сошедшего с небес ради нас и спасения нашего ради, и воплотившегося от Духа Святого и Марии Девы и вочеловечевшегося и распятого…и воскресшего и вошедшего на небеса и снова грядущего со славою судить живых и мертвых… и в Духа Святого»…

Итак, возник двоякий образ Иисуса Христа. Иисус как пророк, как проповедник, как руководитель общественно-религиозного движения бедных слоев населения, мог реально существовать и должен был существовать, ведь движение реально существовало, а тогда и руководитель существовал. Имя не имеет большого значения.

Однако Христос, рожденный только от отца, то есть только от существа мужского пола, как Афина Паллада из головы Зевса, воплотившийся от Святого духа и Девы Марии, распятый, воскресший, вошедший телесно на небеса и снова грядущий судить живых и мертвых, есть миф, есть результат сознательного мифотворчества.

Некоторые тексты Нового Завета для создания мифа были дополнены и переработаны. Отделить текстологически первоначальные тексты от переработанных, при желании не трудно, но теперь не буду заниматься текстологическим анализом, раньше в своих статьях я делал это.

Хочу указать еще раз на следующий факт. М. Булгаков тоже считал, что некоторые тексты в Новом завете были изменены, и довольно свободно истолковывал эти тексты, но слишком старательные «защитники» Булгакова не замечают этого или делают вид, что не замечают. Но если атеисты или просто приверженцы социализма говорят то же самое, то они воспринимают это как нападение на религию и на свободу вероисповедания.

Они упрямо не желают понимать, что и атеисты имеют право на свободу мысли и совести.

Моя задача теперь, описать восприятие, рецепцию читателями творчества Булгакова.

Я позволю себе небольшое отступление от темы, чтобы поделиться наблюдением над одной особенностью произведений Булгакова.

Тексты Булгакова показывают, что он владеет огромным знанием библейских книг. Я в своей молодости каждый день читал библию, в буквальном смысле слова. Поэтому, мне легко было замечать следующее: он читал библейские тексты не как богослов, не как историк, не как философ, он смотрел на эти тексты, как на сырой материал для выражения своих художественных идей. Он свободно обращался с ними, изменял их, трансформировал, дополнял. Он использовал их приблизительно так, как античные авторы греческую мифологию. Другой вопрос, как это удавалось ему осуществлять на практике в конкретных работах.

 

Даниэль, Вы жили и работали в Советском союзе в период «оттепели», когда общественная атмосфера была искренне пронизана коммунистическими устремлениями, огромным интересом к культуре. В связи с этим я хочу Вас спросить, как в это время воспринималось творчество Михаила Булгакова, и как оно было принято лично Вами?

 

Давайте, посмотрим конкретные произведения. Мое знакомство с произведениями Булгакова начинается с пьесы «Бег». Я видел пьесу в Ленинграде, кажется, в театре имени Пушкина, вероятно в 1961-ом или 1962-ом году. Я очень смутно помню подробности, к сожалению. Мои университетские товарищи, которые вместе со мной смотрели спектакль, тоже ничего не помнят уже. Это и понятно, много лет прошло с тех пор. Я не мог прочесть текст пьесы перед представлением, но я помню только необычное поведение публики и финал пьесы.

Я не могу не относиться к участникам тех прений с большим недоверием, в том числе и к составителям и комментаторам последнего пятитомника произведений. Я имею на это основания, так как везде чувствую, как приписывают писателю свое мнение или оправдывают судьбой произведений писателя свое мнение. Однако я считаю достоверным, что Булгаков по своему оригинальному плану закончил пьесу именно так, как это написано в этом издании. Я считаю так, потому, что логика пьесы, художественная истина требуют такого финала.

По сообщениям комментаторов, под давлением общественного мнения, писатель написал и другой финал, согласно которому три действующие лица в конце возвратились из эмиграции на родину. Потом те, кто требовал этого, отступили, и Булгаков восстановил первоначальный вариант. Все это было в 1930-е годы. Однако я смотрел пьесу в 60-е годы, участники споров стали спокойными пенсионерами, да и сам автор умер давно. Все же режиссер изменил финал. Все, что он сделал – в конце пьесы один из мужских героев возвращается на родину.

Я уже упомянул поведение публики. В театре буквально все места были заняты, а публика без движения, с огромным эмоциональным напряжением следила за ходом действия. Никто не произнес, не уронил ни одного слова, никто ни шевелился. И когда в финале пьесы единственный интеллигент – действующее лицо выходит на сцену и на фоне огромного пустого пространства, хромая и с палкой в руке, как сломленный жизнью старик, один возвращается на родину, после полной тишины, вдруг, как гром, раздаются бурные аплодисменты!

Данный финал был полным произволом или продолжением того, что Булгаков не успел дописать, тогда режиссер выступил в качестве его соавтора. Ведь действующему лицу – Голубкову, приват-доценту, во время действия пьесы в 1920 – 1921 годы, могло быть тридцать лет! Булгаков умер в 1940-м году, он не мог написать новый финал для старика 70-ти лет в начале 1960-х годов.

Почему так поступил режиссер? Потому, что публика желала этого

Дело в том, что пьеса «Бег» соответствует своему названию. Она верная, неприкрашенная хроника о позорном финале контрреволюционной армии в Крыму. Там главные герои – «военные», а все остальные действующие лица лишь эпизодические фигуры. Кроме того, как можно показывать «героем» генерала, приказывающего вешать рабочих? Его соратников из контрразведки, шантажирующих невинных граждан? Богатого капиталиста, отказывающегося от своей жены под давлением все тех же контрразведчиков и хитрых и тщеславных ханжей-монахов?

Среди них наивный и молодой приват-доцент является симпатичной личностью. Единственная ошибка его, что плохо знал жизнь, не ориентировался в людях и убежал из Петрограда под «крыло» контрреволюционной армии. За эту ошибку он поплатился пожизненной эмиграцией по оригинальному варианту Булгакова.

Не только в этой пьесе преобладают военные, так как здесь изображается военное поражение армии буржуазии и помещиков. Большинство эмигрантов – не военные, а такие интеллигенты, которые либо в силу своего происхождения, либо должности были связаны с буржуазным государством, и их зажиточная жизнь была обеспечена этим фактом. Из них многие убежали из России и навсегда потеряли свою родину и не приобрели новую. Вероятно, среди зрителей зала большинство имело таких родственников, которые долго жили в эмиграции и на себе испытывали всю горечь изгнания.

Большинство вероятной причиной своей судьбы считало рок, превратности истории, а себя считали жертвами истории. Финал пьесы, на самом деле, был потрясающим, я сам был под его влиянием.

Возвращаясь к самой пьесе, я считаю, что оригинальный авторский конец соответствует художественной правде.

Пьеса разделяется на две части. Первые два действия изображают позорный конец, всю лживость, жестокость, бесчеловечность и моральную гнилость командного состава контрреволюционных сил. Среди них нет или почти нет таких, кто не являлся бы врагом другого, кого в смысле морали Толстого можно назвать моральным человеком. А в смысле образности, живописности это, может быть, является лучшим изображением конца контрреволюционной России.

Особенно удачен образ Хлудова, он живое воплощение контрреволюции, он продолжает убивать тогда, когда уже знает, что никакого смысла нет. В нем сочетается зверская жестокость и строгая человеческая логика. Его внутренний разлад объясняется не угрызениями совести, а пониманием того, что он сам был средством в руках других людей. Его самоубийство является логическим выводом из всей его контрреволюционной деятельности и признанием провала. Он мог бы остаться в эмиграции и доживать там свой век, влача жалкое существование.

Последние два действия пьесы я считаю эпилогом. Эпилогом не законченным. Дело в том, что слишком короткое время прошло для эпилога.

Главные герои или те, кого Булгаков такими считает, пытаются устраиваться в эмиграции. Голубкова я считаю эпизодическим героем, если мы принимаем во внимание историческое содержание пьесы. Любовный роман с Серафимой, с точки зрения внутренней логики пьесы, представляет собой эпизод и не имеет большого значения. Опытные писатели часто применяют подобную историю как успешный прием привлечения внимания читателей или зрителей.

В последних действиях герои безуспешно пытаются устраиваться в новой жизни, и мы до конца так и не узнаем, как будет складываться их судьба в будущем. Все выводы, к которым мы должны прийти вместе с героями в конце пьесы, сводятся к следующему: генерал без армии – не генерал, приват-доцент без университета – не приват-доцент, а богатый капиталист, если ему удалось вывезти хотя бы часть своего капитала за границу и основать там новую фирму, все же остается капиталистом.

Подводя итоги вышесказанному, я могу утверждать следующее: главной, основной частью пьесы являются первые два действия. Они реально и вместе с тем сатирически показывают последние дни и часы провала контрреволюционных сил в Крыму. Они показывают ясно и правильно жестокость, внутреннюю гнилость, аморальность и враждебность к народу всех этих сил. Эту пьесу можно было учить как художественный документ истории важнейших событий гражданской войны.

Последние два действия, как я уже писал, можно считать, вернее, надо считать незаконченным эпилогом первой части. В этих двух главах действующие лица пытаются устроиться в новых для себя условиях, но удалось ли им устроиться, мы так и не знаем. Жизнь не дописала это еще тогда.

Пишущий эти строки благодаря диалектическим случайностям своей жизни знает, как сложилась судьба некоторых белых эмигрантов в Венгрии, Болгарии и Франции и по желанию редакции согласен написать для читателей журнала «Альтернативы».

Я основываю все свои выводы строго на анализе текстов Булгакова и советую это всем читателям, оставляя в стороне внушения всех комментаторов Булгакова. После всего этого мне не ясно только одно, как могли революционные писатели разного направления и правые писатели, не сочувствующие революции, одинаково считать, что Булгаков сочувствовал контрреволюции? Пусть остается это их тайной.

Теперь остается мне ответить на первый вопрос об отношении Булгакова к социализму. На этот вопрос, в том смысле, как мы понимаем сейчас, ответить на основании произведений, написанных раньше «Бега» и на основе «Бега», нельзя.

Вряд ли были у него такие представления об общественной собственности и о плановой экономике. Но, вероятно, сам он не относился враждебно к революционному народу и его чаяниям.

На вопрос о специфически венгерском восприятии романа трудно ответить. Сам Булгаков не был или почти не был известен в Венгрии, у него не было личных контактов с известными венгерскими писателями и за последние 20 – 30 лет, когда его имя стало известным, значительно сократилось число читателей художественной литературы вообще.

 

Даниэль, как бы Вы сформулировали основные идеи романа «Мастер и Маргарита», его содержательные акценты?

 

Я был первым в Венгрии, кто вместе со студентами на семинарских занятиях анализировал некоторые его работы, причем в русском оригинале. В течение целого семестра мы читали роман «Мастер и Маргарита» в издании 1973 года. Это был фактически спец-семинар по Михаилу Булгакову. Такая совместная работа была страшно интересна и мне и студентам.

В их студенческой жизни они впервые читали целый роман не на венгерском языке, естественно, усвоили язык оригинала и старались понять содержание произведения на основе анализа языка текста и анализа разных уровней структуры романа. При этом критическую литературу о Булгакове мы не использовали. Я исходил из того, что мы должны понимать содержание художественных произведений из самих произведений, из структуры элементов, так как они в самих себе несут условия для понимания их содержания.

Другое дело, если мы хотим понимать причину возникновения произведения, почему возникло именно такое, а не иное содержание, тогда мы должны изучать общественные условия, все стороны, уровни общественной жизни, истории и т.п., которые могут быть в причинной связи с возникновением произведения. Но пока нас интересовало еще «произведение в себе».

А теперь подходим к вопросу о романе «Мастер и Маргарита».

В данном случае мы видим необычную историю. Судьба рукописи романа показывает, как создавался культ писателя. Перед нами не законченное произведение, а незаконченный черновик.

Особенность истории этого романа заключается в том, что поклонники писателя объявили этот роман лучшим произведением автора тогда, когда творческий процесс еще не закончился. Дело не в том, что не было времени переписать черновик на беловик, а в том, что нечего было переписывать. А после смерти автора, мы не знаем, как бы он дополнял, написал бы еще ненаписанные части, абзацы, как переставил бы то, что он хотел переставить на другое место, и т.д.

Роман и по содержанию, и по структуре находился в процессе становления. А решать вместо автора то, что он не успел решить в своей творческой фантазии, невозможно. Ведь это художественное произведение, а не математическое уравнение. Да, здесь нужна логика, но она совсем недостаточна. Конечно, приводить в порядок хаотичные фрагменты, дополнять не написанные места может и редактор, но тогда это будет уже не Булгаков (или автор вообще), а Булгаков + редактор.

По этой причине я отношусь к изданию текста «Мастера и Маргариты» в пятитомнике с полным недоверием. У меня есть и другие причины, но так как этой вполне достаточно, о других не буду писать.

Здесь возникает вопрос: стоит ли читать еще незаконченное произведение? Мой ответ – да. Оно очень поучительно для изучения творческого процесса. И если поклонники Булгакова протестовали, и не без основания, против купюр в тексте, то не меньшим основанием можно и надо протестовать против необоснованного или произвольного дополнения и добавления текста. Конечно, и добавления, и купюры (ах, ужас!), т.е. вычеркивания, сокращения могут и улучшить уровень произведения, а не только портить, но в этом случае произведение уже не является прежним, ибо ее, авторский замысел изменен. В данном случае тот, кто изменил текст, стал соавтором произведения.

В отношении романа «Мастер и Маргарита» возникает вопрос: почему Булгаков так долго не мог закончить роман, почему ему не удалось создать целостное произведение? Да только потому, что сама основная идея, замысел романа не оформился еще, был только в процессе возникновения.

В начале этой статьи я не случайно писал о двух этапах возникновения Христианства. Первый этап был учение Иисуса и руководимое им движение. Это учение и общественное движение имело глубокие корни в традициях еврейской религии и проповедях некоторых пророков, вплоть до Второзакония Моисея (глава15).

Социальным содержанием в учении Иисуса было окончательное уничтожение рабства, создание общества, основанного на труде и коллективной собственности. Это учение отрицало государственное насилие над людьми. Мы можем реконструировать это учение на основе Евангелий и некоторых других книг Нового завета, но надо именно реконструировать.

Часть этого учения, но только часть, мы находим и в «Мастере и Маргарите», где Иисус говорит о своих взглядах:

«В числе прочего я говорил, рассказывал арестант, что всякая власть есть насилие над людьми и настанет такое время, когда не будет ни власти кесарей, ни какой либо другой власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть».

Мы можем найти много аналогичных мест в общественно-религиозных работах Л.Н. Толстого, данные положения являются и частью марксизма, только в более сложной формулировке, в концепции об отмирании государства. Однако оригинальное учение Иисуса вскоре было изменено, извращено и превращено в свою противоположность отцами церкви.

Отцы церкви создали религию, которая уже не боролась против любого вида рабства, и согласно их представлениям, учение Иисуса превратилось в христианство, а образ Иисуса – в Господа – Иисуса Христа, который был «единородным сыном бога-отца» и так далее.

Процесс закончился возникновением новой религии – Христианства и был канонизирован Никео-Константинопольским символом веры. Но переход делали так, что Иисус был объявлен тождественным Христу, земным воплощением Христа. В сознании среднего христианина образ Иисуса и Христа слились в нерасторжимое единство. Здесь посторенние уже изложенного выше.

Когда в «Мастере и Маргарите» редактор журнала Берлиоз говорит, что Иисус Христос не существовал, что это миф, Булгаков приводит свидетелем самого дьявола, который утверждает, что он сам видел Иисуса.

Сам Булгаков не уяснил себе до конца, являются ли образы, взятые из Библии, реально существующими или они только плоды творческой фантазии, как все остальные литературные герои. Ему не доставало ясного понимания различия между учением Иисуса и мифологией христианства и поэтому создать роман об исторической роли христианства он не смог. (По-моему, здесь заглавная буква не нужна) Социальным содержанием христианства была замена рабовладельческого общества феодализмом. Старое рабство было заменено менее жестоким рабством, христианство стало защитником феодализма.

Но эта тема находится уже за пределами наших проблем.

Все же можем утверждать, что остроумное высказывание Л.Н. Толстого о том, что история человечества есть история смен форм рабства, верно в определенном смысле. (Имеется в виду письменная история).

В конце надо написать несколько слов о наших выводах, к которым мы пришли после обсуждения романа «Мастер и Маргарита» на наших семинарских занятиях.

  • Основной темой романа был вопрос, как надо бороться со злом. Надо ли бороться со злом методом насилия, т.е. злом, или нельзя. То, что со злом надо бороться, не было вопросом.

  • Мастер считал, что только принцип непротивления злу насилием правилен, так как противление умножает зло.

  • На стороне активной борьбы, т.е. борьбы с насилием, был дьявол. Дьявол в данном случае положительное лицо, он уничтожает зло злом и поэтому делает добро.

  • Автору больше нравится непротивление, но вопрос остается открытым.

Данный спор был отражением спора между последователями Л.Н. Толстого и марксистами.

Отношения времени и пространства в структуре романа не везде согласованы и есть ошибки, роман не закончен.

 

Известно ли было имя Пастернака в социалистической Венгрии?

 

Как прочитывается отношение Пастернака к социализму в его творчестве, в частности, в его романе «Доктор Живаго»?

Чем роман «Доктор Живаго» вызвал интерес у интеллигенции в СССР и в Венгрии? Чем этот роман стал интересен Западу, его идеологам и обществу?

 

К моему счастью, я должен ответить только на эти вопросы и не должен искать ответы на все противоречия этого произведения и найти единство там, где его нет. Однако не будем забегать вперед и разберемся в вопросах по очереди.

Во-первых, нельзя сказать, что имя Пастернака не было известно в литературных кругах России или Советского Союза и что у него не было личных контактов с иностранными писателями. Об известности Пастернака позаботилась сама Академия наук, до 1968 года вышли два академических издания, первое в трех томах, второе в четырех. В обоих изданиях отдельная глава была посвящена Б.Л. Пастернаку, во втором издании эта глава была в 38 страниц.

О контактах Пастернака с иностранными писателями мало знаю, но знаю о его контактах с венгерскими писателями. Пастернака и Дюлу Ийеша связывала личная дружба, эту дружбу они сохраняли до конца жизни, постоянно поддерживали связь с помощью общих знакомых, посылали друг другу подарки. Но о своих дружеских отношениях они по возможности молчали. Причиной этому была политика, часто они не могли знать, кто кого компрометирует больше другого.

Ийеш был не меньше известен в Венгрии, чем Пастернак в России. Они, вероятно, познакомились в Москве, на 1-ом съезде советских писателей в 1934 году. На этом съезде Бухарин читал доклад и назвал Пастернака лучшим советским поэтом. Тогда этот факт на два года канонизировал Пастернака и вызвал уже на съезде бурную зависть других поэтов. После ареста и казни Бухарина эта оценка, наоборот, стала большим пятном на биографии Пастернака.

Для Дюлы Ийеша само его присутствие на первом съезде советских писателей вызвало подозрение в условиях режима Хорти. После освобождения Венгрии для Ийеша положение не стало лучше из-за Бухарина. Ийеш продолжал молчать, Пастернак, конечно, тоже.

Кроме того, еще Антал Гидаш был в хороших отношениях с Пастернаком, но это был деловой контакт. Они сотрудничали в издании первого в мире полного собрания стихотворений Шандора Петёфи на иностранном, т.е. на русском, языке. Издание было готово еще при жизни Сталина. Пастернак деятельно участвовал в этом своими переводами.

Как видим, время – сложное, трагическое и напряженное. Нельзя было знать, как то, что сегодня считается заслугой, завтра, без всякой видимой причины, станет преступлением.

Все же жизнь пошла вперед: с одной стороны, первый в мире полный перевод Петёфи нельзя не считать огромным достижением, с другой – неудивительно, что вместе со многими другими людьми и писатели часто теряли равновесие и историческую перспективу. Ведь в таких условия творить трудно, особенно художникам, так как они люди эмоций и переживаний, а не только люди разума. Всё это не отменяет того факта, что ошибка остается ошибкой, логическая погрешность – погрешностью, несмотря на то, что писатель ошибался под влияниеи эмоций, вызванных несправедливостью.

Я напомнил все это для того, чтобы читатели не удивлялись, когда я указываю на внутренние противоречия Пастернака и прежде всего, романа «Доктор Живаго».

Как в постсоциалистической Венгрии толкуется отношение Пастернака к идеям социализма?

Вначале о тенденциозности современных исследователей Пастернака. Они делают вид, будто не Пастернак писал о Ленине следующие строки:

 

«Он управлял течением мыслей

И только потому – страной»

Я бы здесь и дальше снял кавычки

Но это было написано в еще в 1928-м году, более интересно то, что в 1957 году, после написания романа «Доктор Живаго», Пастернак приписал к стихотворению о Ленине следующие строки:

 

«Тогда его увидев въяве,

Я думал, думал без конца

Об авторстве его и праве

Дерзать от первого лица»

 

(вообще-то отличные, глубокие строки: верующий человек, нисколько не марксист, увидел того, кто явился вторым Христом, но действовал уже не от божьего имени. Кстати, здесь и корни культа личности – сначала Ленина, потом и Сталина)

 

Это может показаться странным, особенно после того, что и сторонники, и противники социализма считали Пастернака противником социализма, но отношение писателя к этому было иным.

Он предполагал, что его роман не будут воспринимать как антисоветское произведение, уже хотя бы потому, что он хотел опубликовать его в журнале «Новый мир». «Новый мир» не опубликовал его, поэтому Пастернак отдал произведение итальянскому издательству Фельтринелли. Оно издало книгу и после этого открылся ад и прежде всего для автора.

Наблюдательные антисоветские журналисты и наёмники-политики капитализма нашли в книге массу мест и высказываний, очень подходящих для дискредитации социализма и советского строя. Капиталистическая пресса заработала по своим традициям и конечно всячески восхваляла автора за разоблачение социализма. При этом они, естественно, забыли цитировать то место из романа, в котором Пастернак описывал, как доктор Живаго воспринял известие об Октябрьской Революции. Именно поэтому я процитирую эти слова (мы должны помнить, что доктор Живаго есть alter ego, двойник самого автора среди героев романа, и к этому я вернусь ниже), итак: «Экстренный выпуск, покрытый печатью только с одной стороны, содержал правительственное сообщение из Петербурга об образовании Совета Народных Комиссаров, установлении в России Советской власти и введение в ней диктатуры пролетариата…Величие и вековечность минуты потрясли его (Живаго) и не давали опомниться». (Подчеркнуто мной, издание Фельтринелли, стр. 196).

Позже, под влиянием, или вследствие страшных, сложных, трагических событий, два друга Живаго уже после войны, на предпоследней странице книги внесли корректив в эту вдохновенную оценку революции, утверждая что «Так было уже несколько раз, в истории, задуманное идеально, возвышенно, грубело овеществляясь. Так Греция стала Римом, так русское просвещение стало русской революцией». (Издание Фельтринелли, стр. 530).

Всё же, несмотря на наличие корректив, утверждение о величии и вековечности революционных дней остается в силе.

Автор главы о Пастернаке, З. Паперный во второй академической истории русской советской литературы сравнивал последний цикл поэта с финалами Бетховенских симфоний, где все полно движений и радостного ритма. В романе «Доктор Живаго» не совсем так, и там полно движения, но радостного ритма нет и гармоничные «мелодии» переплетаются с диссонансными звуками.

Итак, капиталистическая пресса использовала цитаты из романа для дискредитации социализма и Советского Союза и пела дифирамбы Пастернаку. И тем сильнее хвалили Пастернака, чем сильнее росло недовольство и гнев ведущих советских кругов против поэта и росло число статей, гневно осуждающих его. Роман в руках наемных писателей стал средством борьбы против Советского Союза и социализма.

С другой стороны, сам автор стал мишенью для острой критики со стороны представителей советской власти, они считали его фактически внутренним врагом. Пастернак себя таковым не считал.

Чтобы во всем этом разобраться, нужна объективность рассмотрения, нужно изучать роман в самом себе.

 

Как роман «Доктор Живаго» был воспринят вашими студентами?

 

Впервые я услышал об этом романе в Ленинграде в 1960 году, тогда я учился на третьем курсе Ленинградского государственного университета, на русском отделении. Был у нас семинар по стихосложению, на котором мы проходили всевозможные формы русского стиха. Конечно, там зашла речь и о Пастернаке, и в связи с этим одна группа моих однокурсников перевела тему на роман «Доктор Живаго». Эта группа была очень воинственно настроена. Преподаватель мог бы легко уклониться от обсуждения данной темы, так как в течение двух семестров мы занимались исключительно стихотворениями, причем только с точки зрения формы, однако в данном случае он оказался необычайно уступчивым и спокойно заговорил о романе. Раньше он никогда не позволял отклонять себя от запланированной темы и не поддавался капризам или агрессивным требованиям студенческой аудитории. Вероятно, он посчитал, что в данном случае умнее сделать исключение. Кроме того, он оказался подготовленным, ведь тогда было практически невозможно достать роман, изданный за границей и который в Союзе считался антисоветским.

Вероятно, кафедра получила один экземпляр, изданный Фельтринелли, для внутреннего пользования.

Он добился того, что аудитория начинала размышлять вместо возмущения. Запретный плод всегда слаще и теперь плод стал менее запретным и менее сладким.

В 1962 году я закончил университет, после чего я сразу стал ассистентом университета в Венгрии. Мне поручили, между прочим, руководить семинаром по литературе на третьем курсе. Когда моя группа перешла на четвертый курс, я предложил им прочесть роман «Доктор Живаго» в оригинале и проанализировать его как литературное произведение. Так как перевода тогда не было, мы могли читать только в оригинале. Пока они учились на третьем курсе, я достал роман из Франции, с помощью моих французских коллег, которые купили роман и подарили мне. Так как подарок был полезен и другим тоже, я бесстыдно взял его. Студенты приняли мое предложение, и мы взялись за работу. Мы честно, прилежно произучали язык романа, иначе нельзя было понимать смысл текста, до художественных особенностей романа мы так и не дошли. Все мы, и я со студентами, попали под общее влияние психоза, и на каждом занятии мы возвращались к единственному вопросу: является ли антисоветским это произведение или нет. Надо смотреть и на самих себя исторически. При этом о художественных особенностях мы совсем забыли и не только о них.

Мы прочли роман успешно до предпоследнего семинара. В конце мы пришли к выводу, что роман нельзя назвать антисоветским, так как Пастернак устами своих, оставшихся в живых героев в конце романа заявил: «Хотя просветление и освобождение, которых ждали после войны, не наступили вместе с победою, как думали, но все равно, предвестие свободы носилось в воздухе, все послевоенные годы, составляя их историческое содержание» (Изд. Фельтринелли, стр. 530).

«Ende gut, alles gut» — как говорят немцы. Да, в романе конец хороший, но виноват ли читатель, что автор сотни страниц наговорил, а точнее, написал столько плохого и даже клеветы, если не на советский строй, то на рабочий класс и русское крестьянство. Читатель не виноват, если не заметил, как носилось в воздухе «предвестие свободы». Даже может быть, что после всех ужасов этот радостный финал так и не дошел до сознания читателя. Если это так, то это является недостатком не только критиков и читателей, но и автора.

Всё остальное осталось в моей творческой лаборатории, об этом напишу в послесловии.

 

Послесловие к части о Пастернаке

 

Сильное возмущение советской общественности из-за романа «Доктор Живаго» требует объяснения, если мы сравниваем то, что в романе написано, с докладом Хрущева на XX съезде КПСС.

От Пастернака мы ничего существенно нового, по сравнению с содержанием доклада, не узнали. Правда, партийные доклады всегда более скучные, чем романы. Кстати, доклад Хрущева, так же как и роман Пастернака, не был опубликован, не был издан в СССР. Доклад Хрущева тоже попал за границу, и только таким образом для широкой публики стало известно его содержание, хотя партийный доклад и художественное произведение – это совершенно два различных жанра.

С содержанием доклада в нормальных условиях можно было логически согласиться или не согласиться, для эмоциональной оценки там мало места. Художественное произведение всегда носит в себе эмоциональную оценку и вызывает эмоциональную оценку. Кроме того, в сложных художественных произведениях часто трудно решать, какие высказывания отдельных действующих лиц выражают мнение автора, а какие нет. Это особенно часто встречается в русской литературе после Достоевского. Как известно, в своих романах Достоевский дал слово представителям разных идейных, философских, политических направлений, и они, в лице героев романа, объективно излагали свое мнение, то есть в романах Достоевского присутствовали много голосов.

Бахтин определил эту особенность романов Достоевского и назвал её многоголосностью. При этом Достоевский старался не приписывать этим героям свое мнение и не искажать их мнение. Для того чтобы следовать этой особенности Достоевского, русским писателям не надо было обязательно читать исследования Бахтина, они могли заимствовать этот метод непосредственно от Достоевского. Однако многоголосность – сложное и хитрое дело.

Представим себе, что писатель решил изображать гегельянца, однако философия Гегеля очень трудная, мало людей могли понимать её. В связи с этим я вспоминю один анекдот о Гегеле, который я читал в одной из работ Л. Фейербаха. К сожалению, тогда не выписывал, где я читал и теперь восстанавливаю только по памяти. По этому анекдоту, в конце жизни Гегель жаловался, что только один из учеников понимал его, но и тот недопонимал.

У Маркса дело немножко лучше обстоит с учениками, но и у него не больше учеников, которые понимали его, (скорее так?) и было несколько, которые хотя бы недопонимали.

Пастернак тоже применял метод многоголосности, однако я предостерегаю всех читателей Пастернака, чтобы они не приобретали свои знания о Марксе на основании романа «Доктор Живаго».

Многоголосность не может быть единственной основой эпических произведений, она должна сочетаться с другими приемами.

Рассказ событий сюжета от третьего лица всегда присутствует в эпических произведениях. Автор, как рассказчик, всегда присутствует в эпическом произведении. Он может играть роль совсем объективного наблюдателя, он может совсем воздерживаться от всех оценок лиц и событий, но его личность и мнение всегда присутствует в подборе событий, в изложении сюжета.

Исключительной особенностью этого романа является то, что Пастернак создал свой двойник, свой Alter ego, то есть доктора Живаго и в качестве автора, как рассказчик, всячески восхваляет его. Вокруг него группирует другие лица и события, образ доктора Живаго является рупором самого Пастернака. Поэтому мысли, высказывания доктора Живаго мы можем считать мнением самого Пастернака.

Из них я выбираю только два. Оба высказывания связаны с именем Пушкина. Пастернак хочет подтвердить свое мнение авторитетом Пушкина. Вот эта цитата: «Теперь у нас стало звучать укорительно: мещанин, обыватель. Этот упрек предупрежден из «Родословной»: «Я мещанин, я мещанин».

Здесь Пастернак неточно цитирует Пушкина, вырывает цитату из контекста и, что еще хуже, из времени. Он не принимает во внимание, что значение слов и стилистическое значение тоже во времени меняется. По-моему, Пастернак здесь нарочно играл смыслами.

Для начал посмотрим самую важную часть, итоговый конец стихотворения «Моя родословная».

 

«Я грамотей и стихотворец,

Я Пушкин просто, не Мусин,

Я не богач, не царедворец,

Я сам большой: я мещанин».

 

Стихотворение было написано в 1830-ом году. Ближе всего во времени к написанию стихотворению стоит из известных словарей «Толковый словарь» Владимира Даля, но и он вышел в 1882-ом году.

Для нас важны в данном случае три слова: грамотей —  у Даля, «кто умеет читать или читать и писать. В самом широком смысле – «образованный человек» .

По словарю Ушакова (1935-ый год), слово уже устарело. Стихотворец - по Далю — поэт, кто пишет стихи, по словарю Ушакова (1935 год) – уже устарело. Однако слово «стихотворение», которое имеет тот же корень, не устарело.

Для нас самое важное слово – мещанин. У Даля: «горожанин низшего разряда, состоящий в подушном окладе… к числу мещан принадлежат также ремесленники».

У Ушакова: 1. Человек, принадлежащий к городскому ремесленно-торговому слою населения. 2. Человек с мелкими, ограниченными, собственническими интересами.

У Ожегова: 1. В царской России лицо податного населения, состоявшее из мелких… торговцев, ремесленников. 2. Человек с мелкими, сугубо личными интересами, узким кругозором…

Ясно, что у Пушкина слово мещанин не может иметь второе значение, которое появилось, вероятно, после революции. Вроде бы у Горького раньше?

Пушкин в переносном смысле называет себя мещанином потому, что в его время мещанство было самым многочисленным, работающим, демократическим сословием.

После, когда в России появились более образованные городские рабочие и трудящаяся интеллигенция, стали называть ограниченную часть народа мещанами, но тогда мещанство как сословие уже не существовало.

Второе высказывание в пользу мещанства относится к идеалу.

«Мой идеал теперь – хозяйка,

Мои желания – покой,

Да щей горшок, да сам большой».

Отрывок взят из «Путешествия Онегина». Но все это говорит усталый, разочарованный в жизни Онегин, под влиянием временного настроения. Кроме того, не это самое важное, а то, что вполне возможно, что идеальная Татьяна была одновременно и отличной хозяйкой и даже этот факт был составной частью её идеальности, только оторванные от реальности поэты не замечали, что она хорошая хозяйка и забыли воспевать это. Ведь национальная кухня – везде часть национальной культуры.

Я не вижу проявления эгоизма, сугубо личных интересов и узкого кругозора в том, что мужчина желает себе такую подругу жизни, которая умеет ему и семье приготовить вкусную пищу, обеспечивать покой после трудового дня.

Мещанство во втором значении начинается тогда, когда мы довольствуемся вкусными щами и покоем, не обращая при этом внимание на нужды других людей, не заботясь о благосостоянии всего общества, когда подруга жизни только хозяйка и не является одновременно интеллектуальным партнёром.

Россия за последние два десятилетия отказалась от создания справедливого общества, основанного на труде, на общественной собственности и на равенстве всех людей. Но десятилетия социалистического опыта не прошли бесследно. Появился новый тип, новая модель взаимоотношений между женщиной и мужчиной, где мужчину и женщину связывает не только общий труд, не только привлекательность другого пола, а общие взгляды и общие интеллектуальные интересы. В массовом масштабе преодолено мещанство. Там, где это так, пусть стоит на общем столе большой горшок щей. Боюсь, что за последнее время этого горшка не хватает.

Если читатель без предвзятого отношения перелистывает страницы романа, то замечает, что у Пастернака много отрицательных страниц о представителях рабочего класса и крестьянства, но не только о них. Он изображал и зверскую жестокость белогвардейцев, и моральную гнилость, алчность буржуазии.

Многоголосность у него проявляется в том, что в романе почти везде разные, но мрачные и роковые тона. В произведении царит хаос голосов и в хаосе разные голоса не уравновешивают друг друга, из противоречий не возникает гармония.

Для того, чтобы из хаоса и через хаос возникла гармония, и в литературе нужна организующая теория, философия или хотя бы общий принцип. Таким общим принципом Пастернак хотел применить христианство, но? он тоже попал в плен Никео-Константинопольского символа веры, мифологии и веры Никео-Константинопольского христианства.

Эту мифологию мы находим на некоторых страницах записей доктора Живаго и в части семнадцатой, то-есть в стихотворениях Юрия Живаго, прежде всего, в двух – «На страстной» и «Рождественская звезда».

Пастернаку так и не удалось освободить из-под покрова поздней мифологии первоначальное учение Иисуса и его последователей. Последователи этого учения хотели ликвидировать любое рабство на земле и создавать общество на основе коллективной собственности, труда и равенства.

Хотя в условиях первого века это учение реализовать было нельзя, тем не менее оно служило ориентиром для того, что бы найти в хаосе многоголосности его романа, какие мелодии выражали вековечные мечты человечества и какие заглушили их. Но Пастернак не дошел до этого учения, и его роман остался симфонией, в котором одни голоса заглушают другие, делая роман произведением дисгармонии и хаоса.

В конце еще несколько слов о читательском восприятии 1960-х годов. Студенты спецсеминара, с которыми я работал над романом, конечно, читали его с увлечением, но те студенты, которым я анализировал только стихотворения Пастернака, что я делал в рамках учебного курса, в конце учебного года единогласно сказали – цитирую их дословно: «Чтобы Пастернака больше не было». Стихотворения не понравились им — и всё. Со вкусом трудно спорить.

Спустя какое-то время коллеги попросили меня дать им почитать роман «Доктор Живаго». Первый из них читал его так долго, что я уже начал думать, не потерял ли он книгу, но он все-таки вернул ее, хотя при этом ничего и не сказал о ней. Второму, кто взял читать ее, тоже понадобился целый семестр, в конце он сказал мне следующее: «Почему ты не сказал мне, что это страшно скучная книга? Я дочитал только до половины, потом читал только твои подчеркивания».

Я тогда понял, что нужно знать и читательское восприятие.