Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

С Днём рождения, Георгий Сергеевич Бискэ

Друзья «Альтернатив»: 

 

Г.С.Бискэ,

доктор геолого-минералогических наук,

профессор кафедры исторической и динамической геологии

С.- Петербургского государственного университета

 

О ПРОФЕССИИ ГЕОЛОГА

из статьи «Геологи Советского союза: связь времен. Отечественная геология: реперные точки истории»

// Альтернативы.  №4, 2012.

https://alternativy.ru/ru/content/geologi-sovetskogo-soyuza-svyaz-vremen

 

«Здесь у геологии особое поле деятельности. Она всегда тянула к себе людей, склонных к перемене мест и к свежему воздуху, готовых совмещать приятное – скажем, прогулку через болото в туче из пяти-шести видов кровососущих насекомых – с чем-то полезным, хотя бы для самой науки.

С этого и начинается самое главное, то, что товарищ цитировал мне из Киплинга: «…something hidden. Go and find it… Something lost behind the Ranges». То есть иди и найди между хребтами то, чего никто еще не видел, и с этим разберись…

 

Из личной практики.

Для меня романтика этой профессии имела старые корни. Дело в том, что мой отец – Сергей Феликсович был из семьи ученых-физиков, а его отец, т.е. мой дед – Феликс Юлианович, в свое время учился в Цюрихе. Будучи скорее поляком, он там выдавал себя за австрийца. Затем в Варшаве он занимался физикой Солнца. Потом началась Первая мировая война. Во время войны его семья (бабушка была русская)_обосновалась на Украине. В это время в России не было оптического стекла для линз, дед налаживал его производство на заводе в Константиновке. Мой отец, будучи мальчиком, много читал о полярных путешествиях, а тогда были особенно популярны такие имена, как Роальд Амундсен, Фритьоф Нансен. И в 1934 г. он решил поступить на геолого-географический факультет Ленинградского государственного университета. Надо сказать, что в то время многие хотели куда-то ехать, чтобы не просто путешествовать, а совершать какие-то открытия. Этот дух поиска и открытий был тогда общественной модой.

Хотя уже на другом историческом витке, но это было продолжением исторически более ранней традиции, которая была развита такими известными путешественниками и геологами 19 века, как Николай Михайлович Пржевальский, как безвестно пропавшие в Арктике Владимир Александрович Русанов, барон Эдуард Васильевич Толль, первопроходец северо-востока Иван Дементьевич Черский, но заложена была еще раньше. Пожалуй, ко времени моего рождения этот настрой уже воплотился в профессию и в ней растворился.

Теперь то, что касается романтизма 1950-1960-х гг. В 1956 г я поступил в университет на геологический факультет. Конкурс был очень высокий, а это значит, что с тройками поступить было невозможно, необходимы были все пятерки и лишь 1-2 четверки. Профессия геолога в это время оставалась очень даже общественно привлекательной, факультет привлекал к себе много талантливых и ярких людей, хотя надо сказать, однако в популярности (и одновременно в производимом общественном шуме) нас уже обходили физики.

Специальных разговоров о романтике не было, она подразумевалась как что-то само собою разумеющееся. Все понимали, что будет тяжеловато, поэтому у каждого была уже внутренняя готовность к трудной жизни

В 1956 году меня от факультета направили на комсомольскую университетскую конференцию. Два дня шли горячие дебаты. И только там я узнал, что в университете были репрессии и были посажены коммунисты. Кроме того, на конференции студенты начали выступать с инициативами. Одна была связана с тем, что на нашем факультете была плохо поставлена система физического воспитания, а ведь нам в будущем предстояла работать в трудных условиях, чаще всего в тайге

Через год у нас должна была быть практика в Ленинградской области, где мы – студенты факультета устроили бойкот столовой, в которой нас плоховато кормили. Но потом по этому поводу был целый разгром. К нам приехал весь университетский «большой комитет» ВЛКСМ, представители райкома партии, потом нас таскали как зачинщиков: двоих исключили из комсомола, мне дали выговор. Только через 40 лет я узнал, что такая же история, связанная со студенческим бойкотом, случилась годом раньше еще и в МГУ. Однако среди окружавших нас старших товарищей было немало умных людей, например, социолог В.А.Ядов, тогда секретарь Василеостровского райкома комсомола, декан факультета — Николай Михайлович Синицын, очень интересный человек, наш ректор, известный ученый–математик А.Д. Александров, да и университетский секретарь парткома А. Тюльпанов (если не ошибаюсь, отец бывшего спикера нашего питерского законодательного собрания, раньше он был руководителем военной администрации в Берлине). На факультете курс по истории КПСС нам читала Мириам Абрамовна Ковальчук5. Лучшего преподавателя общественных наук я с тех пор не встречал. В тот несчастный июль мы ходили к ней домой, много беседовали о важных для нас вещах.

Главным мотивом обращенных к нам речей, насколько я помню, был тот, что в нашем обществе требуется единство, которое мы подобными бойкотами расшатываем. И не будет ли от наших бойкотов вреда отечеству? Надо держаться Родины!

В результате упомянутые, в общем-то не жесткие репрессии были затем спущены на тормозах. Однако наша общественная активность стала быстро затухать. Раз старшие все знают – пусть они и думают. Нам тогда было по 18 лет.

К счастью, наш бойкот не поддержали китайцы: обсудили на своем собрании и решили, что не надо, о чем нам с извинениями и сообщили. Им пришлось бы хуже, отзывали их домой с персональными выводами очень решительно. Китайских студентов на нашем курсе было 25 человек, по большей части очень организованные и способные ребята. В те времена китайцы брали с нас пример во всем, включая и организационные формы геологической службы. Кроме пьянства. Сейчас они так же эффективно перенимают все полезное, но уже у других.

Будучи еще студентами, мы поехали первый раз в Тянь-Шань с моим учителем, который взял с собой еще 8 студентов, причем двое из них были назначены начальниками отрядов, а это значит, что студент-дипломник 22 лет должен был самостоятельно заниматься организацией работ в полевых условиях. С тех пор выезжаю в эти горы почти ежегодно, уже больше 50 раз. Но теперь уже больше в джипе. А тогда обычно отряд (3 человека и 4 лошади) вел работу в горах на протяжении всего лета. Вот нормальные условия такой работы в горах: разбивали полевой лагерь, устанавливали палатки, иногда печи; спали по 4 человека в одной палатке; если кто-то заболевал, то лечился самостоятельно. Ходить в гору приходилось с превышением 500 — 1000 метров; следовало по двое, но чаще мы нарушали инструкцию и ходили по одиночке. (Вообще чем наши геологи отличались от западных, так это презрением к технике безопасности, что в общем плохо, но как-то связано с докапиталистическим – или советским? – неумением выгодно продавать свой труд). Перерывов в работе и отпусков не было. Когда четыре месяца только сидишь и лежишь на земле, то потом на стуле чувствуешь себя как-то забавно.

Сегодня, по-моему, некоторые так отдыхают за свой счет, но уже никого не заставишь так работать. Слова «экстремал» тогда в обиходе не было, но ситуации экстремальные были. Зато когда ты сам должен понять ситуацию, найти эффективный способ решения поставленной задачи – научишься быстро всему, что нужно знать и уметь.

Иногда спрашивают – а какие там дикие звери? Самый опасный зверь для нас был отвязанный ишак, он может просто в отсутствие хозяев зайти в палатку и справить свои потребности на спальный мешок. Телята могли жевать носки, вывешенные для сушки, а когда запасы ограничены, это создавало проблему. Но больше трудностей со своими штатными животными. Обычно это кобылы, к ним в самое неподходящее время мог прийти жеребец, а если есть свой жеребец, то неизбежно столкновение и тогда выспаться перед маршрутом уже не удавалось.

Были у нас и человеческие проблемы: например, в бедствие превращалась игра в преферанс, ибо играли по ночам, а утром надо работать. Ну и конечно – пьянство. Хуже всего, когда товарищ начинает «зашибать». На этой почве нередко были и разборки с шоферами. Правда, в полевом отряде из 3-4 человек такого почти не случалось, но возвращение на базу – часто был «релакс».

Не столь уж редко возникали разговоры дискуссионного характера по поводу хрущевских времен и происходящих перемен. Общим было сочувствие репрессированным и погибшим, отстранение от Сталина и довольно прохладное отношение к Никите Сергеевичу. Однако не помню явно выраженных сомнений в общем направлении исторического пути, а авторитет Ленина оставался высшим. Наверно, кто-то предпочитал и отмалчиваться – однако таких было явно меньше, чем следует из сегодняшних мемуаров.

Даже вьюком возили с собой гитары. Где-то до 1960 гг. у костров пели песни не только Отечественной, но и Гражданской войны (разумеется, красных), в ходу было многое из звучавшего по радио. Позже явное предпочтение отдавалось Окуджаве, Высоцкому и другим авторам, не популярным наверху. Далее простые

мелодии и недвусмысленные слова постепенно уступили место подтекстам, отражавшим внутреннюю неопределенность и некий постмодерн. В конце концов петь хором стало просто нечего. Про шопинг если и поют, то сольно.

Были у студентов геологического факультета и свои традиции: например, первое воскресенье апреля – День геолога. Отмечаем и поныне. Какие еще? Праздновали «переход экватора» на третьем курсе, в середине срока учебы. Совершенно не помню религиозных праздников, если не считать блинов где-то в марте. Религиозность появилась у некоторых моих однокурсников в 90-е, что вообще-то понятно, хотя такая смена кожи всегда поразительна.

У нас в то время присутствовал внутренний запрос на осмысление реальности через литературу и кино. Читали в основном Ремарка и Хемингуэя. Читали и Маяковского – в конце 50-х он был еще созвучен эпохе, некоторые даже подражали ему, с сигаретой во рту… Впрочем, к Маяковскому мои товарищи относились по-разному, для некоторых его школьно-официальное изложение создало непреодолимый барьер. Сейчас Маяковский отошел в тень, смотрит на нас со стены станции метро в злачном районе С.-Петербурга и как-будто слышна его строка: «неважная честь, чтоб из этаких роз…».

Мне сейчас вспоминается, что в послевоенный период (или это была молодость?) соотнесение своих, личных интересов и общих целей просто не обсуждалось, подразумевалось, что каждый должен работать на общую цель. И так до конца 1960-х, но позже, когда страна вместо обещанного движения к коммунизму стала топтаться на месте, цели стали туманными, началось расслоение, кто-то уже обзавелся вместо коммунизма автомобилем и процветал за своим забором. Глухое недовольство удалось переадресовать, и в 1980-е антибюрократические настроения стали открытой формой антисоветизма. Теперь очистка первоначального смысла слов «советская власть» и «коммунизм» займет очень немалое время. Может быть, потребуются вообще новые слова.

Что дальше?

Пока что в самой общей форме.

В единстве мировой науки, как познания общей картины мироздания, есть нечто от мировой революции, как переустройства этого мироздания. С разных сторон, разными путями люди мыслящие приходят к одним результатам. Учение о будущей ноосфере, по существу коммунистическое, разрабатывал кадет В. И. Вернадский.

Может быть, альтер-глобальное сообщество работников науки, вырастающее в том числе из старых советских форм научной организации (институтские коллективы, «академгородки») и преодолевающее их ограниченность – есть одна из форм будущего сетевого общества квалифицированных и ответственных пролетариев? Может быть, оно продолжает одну из линий, идущих от крестьянской земельной общины и/или фабрично-заводской раннепролетарской? И лишь мы, работники всемирной армии труда (труда sensu lato, как сущности человеческой жизни) имеем право владеть Землей и определять ее будущее?

Так что долой сырьевых паразитов и да здравствует мировая геология!»