Вход на сайт

CAPTCHA
Этот вопрос задается для проверки того, не является ли обратная сторона программой-роботом (для предотвращения попыток автоматической регистрации).

Языки

Содержание

Последние комментарии

Счётчики

Рейтинг@Mail.ru

Вы здесь

ГЛОБАЛЬНЫЙ «ФОРСМАЖОР» COVID-19: НОВЫЕ РЕАЛИИ СОЦИОЭКОНОМИЧЕСКОГО УСТРОЙСТВА И УПРАВЛЕНИЯ  

 

Рубрика «Дискуссии»

 

Сорокожердьев В.В., к.э.н, доцент, президент фонда

«Научно-образовательные инициативы Кубани»

 

ГЛОБАЛЬНЫЙ «ФОРСМАЖОР» COVID-19: НОВЫЕ РЕАЛИИ СОЦИОЭКОНОМИЧЕСКОГО УСТРОЙСТВА И УПРАВЛЕНИЯ

 

Л.Булавка-Бузгалина рекомендует

 

Данный текст представляет собой попытку отразить ряд идей и тенденций – в разных областях и сферах деятельности, проявившихся особенно ярко в последнее время в связи с феноменом вируса COVID-19. Выражая собственные мысли автора, он опирается на анализ открытых источников информации (в основном, печатных источников и ресурсов интернета) отражающих позиции широкого круга авторитетных интеллектуалов, включая, прежде всего, выдающихся экспертов в социо-экономической области (С.Ю. Глазьев, Г.Б. Клейнер, М.Л. Хазин, С.Б. Переслегин, Д.Ю. Перетолчин, О.Н. Четверикова, А.И. Фурсов, М.Г. Делягин, В.Ю. Катасонов, И. Валлерстайн, Д. Уэст, Р. Солоу), ученых-китаистов (Н.Н. Вавилов, А.А. Маслов, А.П. Девятов, А.В. Островский), теоретиков менеджмента (П. Друкер, И. Адизез, Г. Хэмел, К. Прахалад), а также медиков, в т.ч. специалистов-вирусологов (Г.Г. Онищенко, А.Г. Чучалин, И.А. Ермакова, И.А. Гундаров, А.Л. Мясников, П. Пасков). При рассмотрении имеющего место глобального «форсмажора», речь не идет о том, что пришедший вирус COVID-19 означает кардинальную элиминацию или долговременную передвижку на второй план других наиболее значимых факторов и институтов, определяющих условия и саму возможность существования различных форм экономической и социальной жизни. Тем более, это не несет с собой замену государства как главного регуляторно-властного органа на что-то совершенно иное. Но вот сами формы общественной жизни, в том числе существование различных ветвей власти (и не только собственно государственной) — различного уровня и специфики; реальная субординация и координация властно-распорядительных полномочий в деятельности государственных институтов, населения и общественных групп, субъектов экономики, бизнеса и некоммерческой деятельности; наконец, уровень доверия, эмпатии и антипатии, специфика механизмов взаимодействия в отношениях

бюрократии, социальных групп, отдельных граждан не могут не измениться совершенно кардинальным образом.

Явление COVID-19, как представляется, имеет в своих наиболее значимых проявлениях, 3 основных момента:

  1. ПРОИСХОЖДЕНИЕ И НАПРАВЛЕННОСТЬ

  2. ГЛОБАЛЬНЫЙ АСПЕКТ

  3. МЕНЕДЖЕРИАЛЬНЫЙ АСПЕКТ

 

  1. ПРОИСХОЖДЕНИЕ И НАПРАВЛЕННОСТЬ (симбиоз природно-политических факторов)

 

Официальная хронология событий ведет начало с событий, имевших место в 11-миллионном китайском г. Ухане в декабре 2019 г. Причем, город был объявлен закрытым, несмотря на то, что число выявленных заболевших на тот момент составляло несколько сотен человек, а уровень летальности был ничтожным. Показательно также то, что власти города, как и самой провинции Хубэй не уведомили о своих действиях руководство страны (этот факт отмечают официальные лица Китая и ряд российских экспертов, в т.ч. Н.Н. Вавилов, С.Б. Переслегин) и фактически выступили против этого руководства, поставив под сомнение его бдительность и дееспособность.

Для полноты картины, следует отметить, что г. Ухань, будучи 6-м по численности населения городом страны, является важнейшим транспортно-логистическим хабом для всего Китая, сосредоточивает в себе огромные железнодорожные, автомобильные и авиакоммуникации, обеспечивая сообщение как с ближашими центральными провинциями и крупнейшими городами (Пекин, Шанхай, Чэнду) так и с отдаленными территориями; естественно, он активно включен и в международное транспортно-деловое сообщение. К тому же, данный город мобилизует мощнейшие миграционные потоки и в нем обычно находится более 5 млн. (в основном трудовых) мигрантов, которые срочно покинули его (в том числе просто пешком) при появлении информации о блокаде. Однако эпидемии в стране не случилось (менее 100 тысяч заразившихся и менее 4 тысяч погибших, в том числе несколько десятков умерших врачей – это все говорит об отсутствии эпидемии как таковой).

Что же действительно было в Китае и что это может означать?

По факту мы имеем ситуацию, характеризующуюся супермасштабной мобилизацией ресурсов для обеспечения мер медицинской помощи, ограничения мобильности населения и ведения экономической активности – как внутри страны, так и в международных взаимодействиях, а также – по материальной поддержке бизнеса и населения. Уже имеющиеся прямые и косвенные потери в связи с этим «тянут» на сотни миллиардов долларов. Также имело место достаточно быстрое, но в целом маломасштабное распространение вируса, которое было оперативно и квалифицированно купировано властями, практически сошло на нет в очень короткие сроки – практически в течение 2-х месяцев. В различных территориях страны меры по поддержанию карантина отличались весьма кардинально, а в некоторых южных провинциях (Гуандун), которые традиционно являются первоисточниками (ежегодных!) массовых вспышек инфекционных заболеваний, данные меры были минимальными.

Исторически в Китае сложилось, что провинции (их сейчас 34 — вместе с другими автономными административными образованиями первого уровня), обладают весьма широкими полномочиями и на протяжении последних столетий практически не меняли свои границы, что говорит о наличии у них некоторых элементов государственности, социохозяйственной автономии и значительных культурно-этнических отличий. Однако ранее, в стране, которая вынуждена управлять громадными массами населения в весьма сложных условиях его существования, никогда не было закрытия городов и территорий, даже при возникновении и развитии масштабных эпидемий. Отметим, что в мире наиболее опасные эпидемии, серьезно затрагивавшие и Китай (где он, как правило, был одним из основных эпицентров) имели следующие параметры (Г.Г. Онищенко, А.Г. Чучалин): коронавирусы 2002 и 2012 гг. – в первом случае, при атипичной пневмонии 2002 г. смертность составила 9,6% при 8 тысячах заболевших, при ближневосточном респираторном синдроме 2012 г. смертность – 34,4% при 2,5 тысячах заболевших; птичий грипп 2003 г. принес смертность – 52,8% при менее, чем тысяче заболевших; новый птичий грипп 2013 г. – смертность 39,3% при полутора тысячах заболевших ; свиной грипп 2009 г. – смертность – 17,4% при более, чем 1,6 млн заболевших. Однако, сыгранная мелодрама обернулась для современного Китая вполне настоящей трагедией – включая как геополитические, так и социально-экономические последствия. По оценке Н.Н. Вавилова, не менее 50% малого бизнеса уже в ближайшее время или прекратит свое существование или сократит свою активность; существенный ущерб нанесен также всем без исключения секторам и сферам хозяйственной жизни, международным позициям страны, которая в результате произошедшего может восприниматься «токсичной», так же, как и ее товары и услуги. Еще более важно, что искусственно вызванная дестабилизация может привести к нарастанию конфронтации в обществе вследствие падения жизненного уровня граждан (а он уже весьма высок как среди наиболее коммерчески успешной части населения: средний класс – по близким к европейским меркам, насчитывает более 100 млн., а рядовые граждане имеют уже достаточно высокий уровень социальных стандартов – в июле прошлого года был повышен уровень необлагаемого ежемесячного подушевого дохода – с 550 дол. до 850 дол., что составляет сумму порядка 50 тыс. руб.). Социальный эффект «инфицированной» дестабилизации активно проявляется в провоцировании в отношениях между различными слоями населения и этносами, элитными и другими группами нарастания напряженности и недоверия.

Главный вывод из серьезной социально-политической и экономической встряски для современного Китая, на мой взгляд, состоит в том, что несмотря на серьезные потери, руководству страны удалось доказать, что достигнутая эффективность власти, устойчивость социума и бизнеса позволяют решать даже такие сверхсложные и судьбоносные проблемы, без нарастания критической деградации, в кратчайшие сроки. Понятно, что это имеет мощнейший позитивный «демонстрационный эффект» для Китая и всего мира и, несомненно, послужит важным фактором укрепления внутренней ситуации и геополитических позиций страны если не в ближайшей, так в отдаленной перспективе (напомним, что уже на протяжении нескольких последних десятилетий – в рамках сформированной принципиально новой модели управления (менеджмента), в основном успешно реализуемые стратегии развития Китая, рассчитаны на срок до 70 лет, а среднесрочное планирование, например, в бизнес-менеджменте, начинается с 10 лет, а не с 3-5 лет, как это принято в других странах).

 

  1. ГЛОБАЛЬНЫЙ АСПЕКТ

 

Феномен гибридно-информационной войны в настоящее время вполне закономерно определяется как относительно новый, но имеющий высочайшую актуальность и фактически уже находящийся в центре не только научного, но и общественно-политического дискурса в глобальном масштабе. Зачастую его происхождение связывают с периодом 40-х годов ХХ столетия и введением в научно-аналитический оборот понятий «психо-исторической инженерии», «психо-исторической войны» и т.п. (С.Ю. Глазьев, А.И. Фурсов, С.Б. Переслегин). В официальном политическом и научном дискурсе данная проблематика, зачастую, относится к разряду «конспирологии», которая, соответственно, предполагает наличие «мистического» и «демонического» начал в деятельности тайных структур и обществ, некритичное соединение случайных фактов в тенденциозные концепции, рассмотрение очевидных событий и действий исключительно в рамках «мирового заговора» и т.д, и т.п. Все перечисленное, по существу, относится критиками конспирологии к разряду суеверий, не имеющих отношения к реальной политике, экономической и социальной активности, которые, по своему определению, являются в достаточной мере рациональными, позитивно или негативно направленными, прозрачными, подконтрольными современному цивилизованному обществу. На мой взгляд, конспирология в современных условиях действительно распространена и, по большому счету, лишь вносит хаос в общественное сознание. В то же время, если те или иные процессы носят явно организованный, целенаправленный характер, подкрепляясь мощными частными и государственными инвестициями в их продвижение, то речь здесь может идти не о мистических процедурах, а о политике (и, как особом специализированном ее элементе — агрессивно-военной составляющей) которая закономерно инкорпорирует наиболее мощные ресурсы, накопленные современным обществом — к последним, несомненно, относятся информационные и биотехнологии.

В контексте рассматриваемой проблематики, основными объектами для атаки со стороны агрессивно ориентированных структур, так или иначе связанных с уходящим мировым гегемоном – США, которые, по мнению ряда авторитетных аналитиков, уже с 90-х годов выступают не столько как традиционное государство, сколько как координирующий центр или в виде «конгломерата корпораций» (И. Валерстайн, А.И. Фурсов, М.Л. Хазин, С.Ю. Глазьев) становятся все относительно самостоятельные структуры, институты и отдельные субъекты общества (государства, компании, национально-культурные традиции, гуманистические этика и мораль, системное образование и здравоохранение; аграрный уклад жизни, позволяющий сохранять природно-культурные ценности и нормы общежития, обеспечивать здоровое и полноценное питание населения; полноценная семья и т.д., и т.п.). Стратегическими векторами упомянутой выше агрессии становятся, прежде всего, следующие:

- власть определенной страны, которая должна или смениться (в Китае это фактически означает уничтожение правящей властной элиты и массовые репрессии по отношению к ее сторонникам) или стать сателлитом США и консолидированного либерального Запада;

- экономика, судьба которой – полная организационно-управленческая и финансовая зависимость, структурно-технологическая деградация, тотальная потеря конкурентоспособности, невозможность обеспечить снабжение населения продуктами и услугами даже примитивного качественного и ассортиментного уровня;

- общество, в результате информационно-гибридной войны теряющее ориентиры и волю в защите своих интересов, достижении высоких и значимых целей, подвергающееся всеобщей цифровизации, с восприятием ее наиболее негативных сторон, прежде всего, состоящих в реализации функции тотального контроля и манипулирования; в реальности это может представлять собой для подавляющей части общества «электронно-банковский концлагерь» (В.Ю. Катасонов), «социальное гетто» (О.Н. Четверикова), «цифровой фашизм» (С.Б. Переслегин); также закономерно должна насаждаться сословно-бюрократическая стратификация социума, в котором только малочисленная избранная часть населения имеет возможности осмысленного существования (однако императивы деятельности здесь также антигуманны — во всех мало-мальски значимых внутренних и внешних проявлениях).

А был ли «мальчик», представляющий смертельную угрозу всему человечеству в обличии COVID-19?

Или он приобрел подобное значение лишь в виде инструмента (относительно произвольно избранного) для ведения глобальной гибридно-информационной войны?

Как ни странно, ко второму выводу однозначно склоняется не только изрядная часть выдающихся экономистов и социологов, государственных деятелей в различных странах мира, но также и ряд авторитетнейших специалистов в области медицины и вирусологии. В частности, академик Г.Г. Онищенко, Одним из наиболее известных и заслуженных специалистов мирового уровня (проявивший ранее истинное гражданское мужество в ситуации с распространением в 2016 г. вируса Зика на южных границах России), выступающим против нагнетания данной ситуации, стал академик Г.Г. Онищенко, в недавнем прошлом главный санитарный врача России (бывших здесь не бывает) и нынешний заместитель профильного комитета в Госдуме РФ. На заседании Президиума РАН заявил о том, что ситуация с COVID-19 носит все основные признаки информационно-гибридной войны, когда имеет место наличие явного нагнетания в большинстве стран мира истерии, применение абсолютно неоправданных ограничений по отношению к гражданам и бизнесу, а также ущемление интересов общества в целом. Подобные инициативы, особенно активно продвигаемые руководством США и подавляющего большинства европейских государств, данный эксперт называет неквалифицированными. Как отмечает эксперт, существует настоятельная необходимость замены на экранах телевидения различных чиновников и представителей СМИ, в значительной мере тенденциозно представляющих ситуацию и нагнетающих психоз на квалифицированных и добросовестных экспертов в данной области – как это сделано, например, в Швеции, Белоруссии, Норвегии. Также им отмечается, что количество заразившихся данным вирусом и умерших от него (смертность от COVID-19 составляет существенно менее 1%) в мире на настоящее время, пока явно ниже, чем ежегодные мировые потери от сезонного гриппа. В реальности, например, в США специалистами принято считать, что число реальных гриппозных заболеваний в разы больше официальных цифр; причем только в этой стране, по официальным данным, гриппом осенью 2019 г. заболели 34 миллиона человек, и умерли более 20 тысяч человек). Соответственно, сезонная вспышка COVID-19 определяется Г.Г. Онищенко как «добрячок» — по всем основным проявлениям своего поражающего воздействия. Как отмечает академик А.Г. Чучалин некоторые из обнаруженных коронавирусов практически всегда находятся в организме человека – в относительно неактивной форме, другие же коронозаболевания (респираторного характера) являются куда более массовыми, чем COVID-19, в связи чем число таких болезней у одного ребенка может составлять 10 и более за сезон (!).

Однако гораздо более серьезными факторами – или значительно искажающими реальную картину ситуации вокруг COVID-19 или способствующими кардинальному ее ухудшению – как непосредственно, так и косвенным образом, являются, на мой взгляд, следующие:

Во-первых, налицо активная манипуляция, подмена, замалчивание в отношении реальной информации о положении дел с COVID-19, как и в экономике и социальной сфере в целом, активно практикуемые в странах победившего либерального мэйнстрима, а также их союзниками и зависимыми государствами. Все это не позволяет обеспечить адекватное видение значимых и остро требующих своего решения проблем; тем более, здесь отсутствует сама возможность сформировать эффективную системную модель менеджмента, прежде всего, в макромасштабе. Например, цифровая экономика, в ее современном изводе рассматриваемая, как основной локомотив, обеспечивающий экономический рост и общественное благополучие (как показали исследования М.Л. Хазина, нобелевского лауреата Р. Солоу и группы сотрудников компании Маккинзи еще в начале 2000-х гг.) имеет нулевой или даже отрицательный эффект относительно реального роста экономики и улучшения качества жизни.

Применительно непосредственно к ситуации с COVID-19 в одной из наиболее пострадавших стран – Италии (подобное положение также характерно и для соседних Франции и Испании – но не для ее «уменьшенной копии» — маленькой Португалии), именно политика властей лежит в основе либерально-ориентированной «оптимизации» медицины, когда не оказалось необходимых резервных мощностей в больничном фонде и в кадровом обеспечении (причем, как в гражданском, так и в военном! ее секторах); поэтому отнюдь не случайно основная часть умерших пожилого возраста, согласно оперативным данным, практически в 100% имевшая 2 и более серьезных заболеваний, была оформлена как умершая именно от злобного COVID-19 (по факту они умерли, в основном, от других болезней при более-менее вероятном наличии оного). Сюда также добавились, при попустительстве (а фактически – активном содействии) властей, манипуляции с общей медицинской статистикой, страховками, диагностикой заболевших, регистрации умерших и др. (эту ситуацию, очевидную для многих уже сейчас, отмечали ранее М.Л. Хазин, М.Г. Делягин, Г.Г. Онищенко, И.А. Гундаров, П. Пасков и др.).

Во-вторых, пожалуй, главным индикатором степени распространенности и летальности COVID-19 является тот факт, что ни в одной из стран, где сейчас объявляется о высокой заболеваемости, с ним связанной, не наблюдается никакого существенного изменения уровня заболеваемости и смертности — как общего, так и непосредственно от вирусно-респираторных заболеваний по сравнению с соответствующими периодами прошлых лет (Г.Г. Онищенко, И.А. Гундаров, П. Пасков и др.). Закономерным «побочным эффектом» принятой модели противодействия COVID-19 является то, что пациенты, нуждающиеся в срочной квалифицированной помощи по другим категориям заболеваний, до которых просто «не доходит очередь» (в том числе, при заболеваниях, отличающихся наибольшей летальностью, таких, как рак и сердечно-сосудистые патологии) будут терять свое здоровье или умирать; к тому же паника убивает больше людей, чем сама инфекция, что видно по всплеску инфарктов и инсультов, вследствие того, что демонстрируемые ужасы по ТВ, в первую очередь, воздействуют как раз на ту же самую ранимую группу людей, что и коронавирус (Мясников) . Данные потери населения, а также летальность среди пострадавших от падения экономики и социальной сферы, снижения их жизненного уровня и фактического социального статуса, провоцирования безработицы, депрессии и психозов, гиподинамии, невозможности находиться в комфортной природной среде, административных ограничений и наказаний и т.д., и т.п. оценивается многими специалистами в разы или даже на порядок выше (катастрофичнее), чем позитивный эффект от чрезвычайно-карантинных мер, связанных с COVID-19 (на это, в частности, указывают, такие эксперты, как С.Б. Переслегин, М.Г. Делягин, В.Ю. Катасонов, Н.Н. Вавилов, Г.Г. Онищенко, И.А. Ермакова, И.А. Гундаров, П. Пасков, Президент Белоруссии А.Г. Лукашенко и др.).

В-третьих, как показывает ход разворачивающихся событий вокруг COVID-19, а также непредвзятый анализ широкого спектра заслуживающих внимания оценок, предлагаемых многими ответственно, глубоко и самостоятельно мыслящими людьми (совсем не обязательно облеченными научными регалиями или административными полномочиями), имеют место как ряд остро негативных, так и позитивных и обнадеживающих социальных тенденций, кардинально активизировавшихся в последний период.

Наиболее существенным в набирающей обороты гибридной войне, спровоцированной COVID-19 представляется то, что основным стратегическим направлением данной агрессии выступает жесткое навязывание определенной повестки, определяющей направленность и механизм реализации сформированной заранее программы мер, следование которой является практически обязательным для всех без исключения институтов, структур и непосредственно граждан. Естественно, всегда существует противодействие монополисту, претендующему на подавление или устранение оппонентов и попадающих в зависимость от него субъектов, когда последние выражают несогласие с имеющимися установками и линиями действий либо не нужны, исходя из «конъюнктурно-практических» соображений. Однако здесь действует основополагающий принцип формирования тотальной информационной зависимости: вы можете что угодно говорить по данному вопросу, но является ли он актуальным или нет, определяет сторона-инициатор, она же задает и целевые установки, которые, как единственно возможные, раньше или позднее, должны воспринять все те, кто не сможет отстоять свою реальную независимость (определяемую по тем же критериям); остальные – обречены на уничтожение или изоляцию. В арсенале стратегов гибридной войны сегодня имеются мощнейшие виды воздействия; например, даже «обычные» смартфоны («смертьфоны» - в определении В.О. Пелевина) приводят к стремительной асоциализации людей, деградации человеческого интеллекта, критической потере способности к получению полноценного образования (О.Н. Четверикова, Д.Ю. Перетолчин, А.В. Курпатов и др.).

Ранее уже были рассмотрены основные мишени при реализации гибридно-информационной войны. Наиболее очевидные и доступные для наблюдения ее последствия могут наблюдаться в экономической сфере, в которой, по фактически консолидированной оценке представленных выше российских экспертов, это приведет либо к жесточайшему тотальному экономическому кризису и нанесению гигантского ущерба подавляющему большинству стран мира, либо к экономическому краху и исчезновению с карты мира многих стран-банкротов (как целиком, так и частично: по отраслям, секторам экономики, критической массе предприятий) – при кардинальном переформатировании мировой экономики и социума, подрыву здоровых демографических процессов. Таким образом, уже очевидно, что масштабирование (мультиплицирование) эффекта COVID-19, реализуемое в интересах его бенефециаров уже по итогам нескольких последних месяцев является беспрецедентно высоким.

 

  1. МЕНЕДЖЕРИАЛЬНЫЙ АСПЕКТ

 

Проблематика, относящаяся к данному архиважному (судьбоносному – по факту) аспекту, связана, как представляется, с наличием переломного момента в порядке (механизме) функционирования экономики и общества – как в глобальном, так и локальных масштабах. В этой связи, управление (менеджмент), сущность которого и состоит в трансформации ценностей общества в определенные смыслы, которые, в своем приложении к реальным условиям, формируют законодательную базу, а также правила и нормы целеориентированной (стратегической) организации социохозяйственной деятельности (М.Л. Хазин), образно выражаясь, и представляет собой тот рычаг, ухватившись за который можно вытащить из кризисно-депрессивного болота всю телегу (систему). Менеджмент, как система представлений и действий, развитая выдающимися ее современными представителями (чьи достижения, естественно, в своей основе, базируются на идеях их гениальных предшественников), оказался в реальности мощнейшим интеллектуальным ресурсом, позволяющим решать задачи динамичного социально-экономического развития – что находит свое отражение как при реализации экономической политики отдельных стран, так и в прогрессе конкретных организаций и их союзов. И наоборот, там, где экономическая политика носит невнятный, зависимый, деструктивный и агрессивный характер, имеют место кризисы, социальная деградация, ухудшение качества жизни населения, потеря конкурентоспособности бизнеса. Пришедший COVID-19 проявил данную закономерность в полной мере, когда одни страны, прежде всего, Китай, однозначно успешно справились с данной проблемой; в то же время, большинство других государств испытывают неимоверные трудности, либо уже стоят на грани национальной катастрофы.

В чем же причина такого явно проявляющегося контраста в результатах противодействия COVID-19, особенно остро проявляющегося на примере Китая и стран Запада, которые, несмотря на свою либерально-демократическую «продвинутость» и накопленную экономическую мощь оказались в числе наиболее пострадавших? Ответ достаточно очевиден:

в первом случае наличествует система управления (менеджмента), демонстрирующего высокую (необходимую, с точки зрения текущих и перспективных задач) экономическую и социальную эффективность – назовем этот феномен «променеджментом»;

во втором случае имеет место система менеджмента, не способная реализовать в достаточных масштабах и с необходимой степенью эффективности актуальные задачи и (как правило) заменяющая их теневым целеполаганием и управлением – назовем этот феномен «антименеджментом».

Помимо накопления нерешенных проблем и потери управляемости социума, второй концепт менеджмента не позволяет удовлетворительным образом обеспечить структурирование задач непосредственно самой менеджериальной деятельности, где главная проблема, как указывал П. Друкер, состоит не в определении того, как более эффективно организовать ту или иную деятельность, а в том, что и в какой очередности следует делать (или не делать) в принципе. Несколько ниже мы остановимся на анализе некоторых базовых условий противодействия антименеджменту и поддержки променеджмента.

Современный Китай, несмотря на сохраняющуюся значительную зависимость от США в одном воспроизводственном контуре (термин М.Л. Хазина), где финансовый центр – за прежним мировым гегемоном, а обеспечение стандартизированной товарной массой — за Китаем, тем не менее, сумел отстоять главное в своем суверенитете – право на формирование самостоятельной и своеобычной системы управления обществом, последовательно преобразуемой в «интегральный строй», в котором оказалось возможным реализовать потенциал конвергенции двух систем (коллективистско-плановой, т.е. социалистической – которая отнюдь не является «красочной декорацией» или «фейком», а реальным «руководством к действию» и рыночной – существующей, при массе применяемых гибких инструментов, в основном, в качестве дополнения к занимающей «командные высоты» планово-распорядительной системе), что позволило стране непрерывно, в течение более 30 лет быть мировым лидером в темпах экономического роста (С.Ю. Глазьев). В данной связи следует упомянуть весьма важное обстоятельство, состоящее в том, что формирование такой, построенной на приоритете интегральных механизмов, менеджериальной системы, как и становление новых (включая адаптацию прежних) форм жизни общества в целом (несмотря на все многочисленные трудности и конфликты) опиралось на собственную стратегию геополитики (путь «бесконечной хитрости»), согласно которому, в отличие от стратегии доминирования и подавления противника (восходящей к идеям участвовавшего в Бородинском сражении на стороне России Карла фон Клаузевица) использовалось, в частности, «сопротивление согласием», когда строго дозированные и целеориентированные уступки внешнему давлению приводили, в конечном итоге, к усилению Китая – как внутри, так и вне его пределов. Достаточно упомянуть, что сейчас Китай имеет не только крупнейшую промышленную, транспортную, строительную (производство цемента в современном Китае – более 2 млрд. т., в то время как в России – менее 70 млн. т.) и высокоразвитую финансовую систему – реального конкурента Западу, способную уже в ближайшем будущем формировать зону юаня, как минимум, в Юго-Восточной Азии; он также имеет целые отрасли и предприятия – лидеры высокотехнологического бизнеса в мире; наиболее значимыми современными глобальными проектами, меняющими экономическую ситуацию в ряде регионов мира, являются сухопутный и морские «Шелковые пути», другие проекты Китая и его многочисленных партнеров (будущих и настоящих союзников). Помимо этого, китайская элементная база во многом определяет технологическую оснащенность американских вооруженных сил, а поставляемые антибиотики из «Поднебесной» в США жизненно необходимы для подавляющей части его населения (в большинстве своем, весьма медико-зависимого) что, помимо прочего, серьезно сказалось на нынешней ситуации с COVID-19.

На этом фоне состояние системы менеджмента в странах Запада и, особенно, тех, кто следует в русле их экономической политики – это, к сожалению, в значительной мере относится к современной России, вызывает множество вопросов, на которые, зачастую, сложно дать адекватные ответы; даже авторитетные адепты неолиберальной концепции управления экономикой, такие как А.Л. Кудрин, вынуждены были заявлять в недавнем прошлом, что «модель не работает». Характерно, что, пожалуй, ключевой показатель экономической активности – доля инвестиций в ВВП нашей страны, который в Стратегии развития РФ, принятой в 2008 г. на период до 2020 г. планировалось поднять с 20 % до 28% (даже по официальным данным!) остался, практически, на прежнем уровне, — т.е. данная фундаментальная задача оказалась полностью не выполненной. Напомним, что в Китае она, несмотря на достигнутый уже высокий уровень экономики, в последние годы в два с лишним раза больше — превышает 40%.

Таковая стратегическая несостоятельность, естественно, не является случайной. Главная причина здесь, как видится – это имманентная неспособность к формированию и реализации системного подхода в отношении любых значимых социохозяйственных инициатив в деятельности неолиберально-ориентированных управленческих структур в стране за последние десятилетия, когда стратегические решения, которые были приняты и реализовывались, являлись, по сути, «попытками с негодными средствами» (Г.Б. Клейнер). Однако подобная ситуация в целом характерна не только для государств, находящихся в процессе активного выстраивания рыночной модели хозяйствования (производимого с упорством, достойным лучшего применения), но и для наиболее развитых капиталистических стран, до недавнего времени, в лице консолидированного Запада представлявших «витрину достижений» для всего мира. Действительно, на протяжении всего исторического периода после своего возникновения в середине ХVI века и практически до конца ХХ столетия, капитализм в целом демонстрировал уникальную способность наилучшим образом инициировать, поддерживать и консолидировать разнородные инновации, используя рыночную конкуренцию, как «процедуру открытия» в сравнении с иными способами производства, что и привело к победе над социалистическим плановым хозяйством, представлявшим собой «дорогу к рабству» (Ф.А. фон Хайек). Однако это оказалось победой в сражении, но отнюдь не в войне. Капиталистический проект действительно уже не существует в своем изначальном и развившемся виде, сменившись на социохозяйственный строй, где господствуют глобальные корпорации и финансово-паразитический сектор, первоначально выступающий в качестве важнейшего агента в обеспечении «созидательного разрушения» (Й. Шумперер). Даже общими, совместными с государственными структурами усилиями , они в совокупности неспособны обеспечить должным образом ни экономическую эффективность, ни социальную справедливость, ни необходимую управляемость, ни даже предсказуемость и безопасность. В то же время интегральный строй, являясь реальной альтернативой представленному выше проекту, демонстрирует максимально привлекательные перспективы своего развития. Об этом, прежде всего, свидетельствует беспрецедентный подъем Китая и Индии, которые, динамично развиваясь, уже имеют масштабы экономики, сравнимые с США, доля которых в мировой экономике уменьшилась практически в 3 раза, с более чем половины — до 18% (М.Л. Хазин). Значение данного феномена не столько в чисто экономических параметрах экономического развития в указанных странах; здесь реально происходят качественные изменения в экономике и обществе, когда реальной целью хозяйственного развития становится благосостояние всего населения, а определяющую роль в формировании модели хозяйствования и управления играют социалистические начала, предполагающие наличие мощного государственного сектора экономики и реализацию планово-стратегических начал в управлении-менеджменте (С.Ю. Глазьев). Особенно удивительно то, что достигнутая весьма высокая степень интегрально-социалистической консолидации в обществе в обоих странах, сталкиваясь, помимо внешних, с разнообразными внутренними трудностями (в Китае – это, в особенности, существенная историческая разделенность территорий, которые отличаются друг от друга, как Чехия, Польша или Болгария – по оценке Н.Н. Вавилова; в Индии также присутствуют острейшие межкастовые и национальные противоречия, бедность основной массы населения), тем не менее, проявляется также и в развитии базовых сфер для обеспечения качества жизни граждан – масштабного производства доступных товаров и услуг и становления, в самые короткие сроки, самых передовых и доступных систем образования и здравоохранения (чему несомненное свидетельство – ситуация с COVID-19). В противовес приведенным выше примерам, в сегодняшней России мы, по существу, сталкиваемся ситуацией, когда магистральным направлением социально-экономических преобразований, проводимых с начала 90-х гг. (фактически активная фаза данного процесса началась существенно раньше – с середины 80-х гг.) реально стало демонтирование социализма, включая не только ликвидацию советского наследства (в прямом и в переносном смысле – как частное «освоение» принадлежащего всему обществу богатства), но и тотальное насаждение либерально-прозападных ценностей, «ломание через колено» или просто забвение сложившихся веками исторических и культурных традиций, или показное поддержание религиозных ценностей на фоне безудержного прославления стремления к наживе и «права сильного». Закономерным результатом такого положения дел стало то, что происходит не гармоничное и равноправное встраивание в «цивилизованное мировое сообщество» (на основе догоняющего или опережающего развития); а, образно говоря, «суетливое и подконтрольное присоединение к последнему вагона поезда, несущегося в исторический тупик» — со всеми выходящими последствиями. Причем, пагубность данного положения, как и необходимости применения альтернативных подходов к разрешению ситуации, становится вполне очевидной для многих вдумчивых аналитиков, занимавших ранее последовательные антисоветские позиции. В частности, известный историк Д.Е. Голговский еще 3 года назад (во время презентации своей книги-исследования о В.И. Ленине, заявлял о том, что, будучи выдающимся государственным деятелем, владеющим эффективным (социалистическим) управленческим инструментарием, он сумел бы в течение десятков дней определиться с анализом ситуации в стране и, что не менее важно — с основными управленческо-организационными действиями по эффективному выходу из кризиса. В реальности реформационный период в экономике страны, который продолжается и по настоящее время и так и не привел к созданию действенной стратегии развития, закономерно провоцирует депрессивно-неустойчивое состояние как в хозяйственной, так и в социальной сферах. Причина такого положения определяется, во многом, использованием прозападной модели денежно-кредитной политики (являющейся в современной экономике, сердцевиной менеджериального механизма во всей управляемой системе). В результате, кардинальным образом деформируется роль банков, чьи приоритеты, в реальности, ставятся несопоставимо выше интересов общества в целом и, непосредственно, большей части населения и бизнеса – в частности (этот конфликт уже сейчас ярко проявляется в ситуации с COVID-19). Эти финансовые институты не выполняют свою основную – инвестиционную задачу (доля инвестиций в кредитных портфелях российских банков составляет порядка 5%), а Центробанк, выполняющий теперь функции мегарегулятора, т.е. регулирующий, помимо банковской, также и фондовую деятельность, фактически ликвидировал возможности использования рубля, как инвестиционной валюты для нужд экономики России (С.Ю. Глазьев, М.Л. Хазин, А.В. Бузгалин, М.Г. Делягин, В.Ю. Катасонов и др.). Именно ЦБ РФ, являющийся ключевым звеном в управлении денежно-финансовой системой, по оценке С.Ю. Глазьева, вместо обеспечения экономики денежно-инвестиционными ресурсами, изъял из нее – в пользу, прежде всего, финансовых спекулянтов, за последние 5 лет более 12 трлн. руб., а прямые убытки от его деятельности – в виде недополученного ВВП составили за тот же период более 25 трлн. руб. Примечательно, что управленческие решения данной структуры, идущие фактически вразрез с интересами экономики страны, целиком согласуются с инструкциями МВФ и ФРС США, а конкретные операции на финансовых рынках обеспечиваются в автоматическом режиме специальными роботами, настроенными в соответствии с ситуацией, определяемой этими двумя вышеназванными структурами.

Отмеченное выше следование в фарватере неолиберального концепта политики – в различных ее проявлениях, к сожалению, наблюдается у нас сейчас и в ситуации с реагированием на COVID-19; к тому же, явно наблюдается существенный перекос в отношении жесткого ограничения населения и бизнеса в их деятельности, с одной стороны, и явной недостаточности мер поддержки со стороны государства и аффилированных с ним бизнесструктур (прежде всего банковских) – с другой стороны; либо данные меры сильно запаздывают. В частности, это отражается и на составе специально созданного комитета по урегулированию ситуации с COVID-19, в котором отсутствуют крупнейшие отечественные авторитеты в области вирусологии. Такое положение отнюдь не случайно. Подобная ситуация наблюдалась, например, и при формировании аналитической группы по разработке стратегии пространственного развития страны, принятой в начале 2019 г.; туда не попал ни один из экспертов с общероссийской или международной известностью! Последнее обстоятельство, на мой взгляд и является наиболее важным с точки зрения преломления ресурсов и потенциала общества в конкретные продуктивные действия и инициативы – как в целом, так и на уровне отдельной человеческой личности, так как отражает наиболее существенный аспект, объясняющий перманентную неэффективность принятой у нас модели менеджмента, при которой даже наличие значительного числа специалистов-профессионалов в составе координирующих органов ничего бы не изменило в принципе (т.е. не привело бы к формированию действительно эффективной стратегии действий и, соответственно, к оптимальному достижению необходимых целей). Понятно, что это изначально не определяется тем, что в органах, принимающих решения сидят «не те люди» (хотя практика отрицательного отбора здесь, очевидно, весьма широко распространена). Как отмечал И. Адизез, в реальности применяются 4 функции-направления менеджмента: административная, производственная, предпринимательская (антрепренерская – в его терминологии) и интеграционная – последняя является главной, отвечающей за реализацию всей системы менеджмента, позволяющей устранить односторонность других функций и критические противоречия между ними. При развитости данной функции, становится возможной постановка и реализация главного вопроса социально-ориентированного (общественно-адекватного) менеджмента: для кого я (менеджер, организация) существую; понятно, что эта функция реализуется как вовне, так и внутри любой организации. Также только при этом условии достигается и главная цель менеджмента: формирование культуры (последняя подразумевает наличие, прежде всего, способности учесть любую позицию в двух основных аспектах: во-первых, независимо от места в иерархии того, кто ее отстаивает; во-вторых, независимо от интересов различных сторон, вовлеченных в процесс принятия и реализации менеджериальных инициатив). Понятно, что в идеале данный концепт неосуществим (впрочем, как и любой другой), очевидно также, что наиболее актуальным является превалирование данного интегрального подхода на стадии принятия решений; в дальнейшем все большее значение приобретают другие функции и, прежде всего, административная (во многих атрибутах выступающая противовесом интеграционизму). Однако при «задвигании» интеграционной функции на второй план неизбежно превращение менеджмента, его субъектов и управляемых ими структур в «раковую опухоль», в виде акторров, не столько склонных к созиданию, сколько ориентированных на фактически немотивированную экспансию, захват и уничтожение любых субъектов общественных отношений (горе побежденным). Сам подобный тип мышления сторонников антиинтегрального (по факту – сугубо административного подхода) закономерно является «тоннельно-механистическим», т.е., по сути, представляет собой сугубо примитивное восприятие действительности (И. Адизез). Далее, рассматривая основные характеристики организации, им формулируется вывод о том, что, когда она сталкивается с нарастанием нерешенных проблем и отсутствием значимых успехов в ответе на новые вызовы, пытаясь при этом опираться преимущественно либо исключительно на административные методы менеджмента (типа «ручного управления»), то это ее состояние свидетельствует не только о параличе координирующей детельности, но, по-существу, является уже не кризисом, а предсмертной агонией, когда до полного краха совсем недалеко.

К сожалению, у нас сейчас превалирует административный тип менеджмента, с жесткой иерархией соподчинения участников и полномочий при принятии и реализации менеджиарных действий. Возникающие в связи с этим последствия отнюдь не безобидны, так как властно-распорядительная система закономерно примитивизируется (активно вовлекая в данный процесс и самих инициаторов и «передовиков» этого процесса) и вырождается в механизм по хищнической эксплуатации имеющихся ресурсов, освоению остатков советского наследства; фактически не способна к формированию новых возможностей (М.Л. Хазин, С.Ю. Глазьев, М.Г. Делягин). Однако это разительно расходится с набирающей силу тенденцией восприятия и применения моделей менеджмента — с гибкой системой координации при принятии и реализации решений (сюда относятся, в частности, многочисленные его разновидности, включая «менеджмент по целям», «менеджмент возможностей», «менеджмент-научение», модели «миграции ценности», «стратегии «голубого океана» и проч, и проч.); по сути, это все разновидности интегрального проактивного менеджмента, не оставляющие места для присутствия и распространения антименеджмента.

Данные менеджериальные концепты опираются на творческий потенциал всех участников экономической (равно как и общественной) активности, который в настоящее время тотально подавляется применяемым антименеджментом и агрессивными информационно-цифровыми технологиями. В этом плане вирусно-информационная атака, выраженная в феномене COVID-19 и представляет собой в явном виде ярчайший пример ведения гибридной войны с применением биотехнологий – в виде относительно безобидного вируса и еще более безобидных информационных технологий – в форме цифровой экономики. Последний элемент является ведущим и определяющим все основные атрибуты и характеристики этого комплекса войны – как в силу своих организационно-контрольных возможностей, так и вследствие, прежде всего, своей альтернативности по отношению к деятельности человеческого мозга (в форме примитивизации и манипулирования человеческим сознанием, формирования наркотической компьютерной зависимости и т. п.). Интеллектуальный аппарат человека (как это становится ясно из анализа новейших достижений физиологической науки) обладает неизмеримо большими возможностями, чем принято сейчас полагать – как в чисто когнитивном смысле, так и в отношении формирования этических и коммуникационных конструктов в рамках различных социальных взаимодействий. Так современные исследователи головного мозга считают его наиболее сложной подсистемой человеческого организма (даже в сравнении с кровеносной системой, протяженность которой, учитывая четвертое, фрактальное измерение, составляет порядка 100000 км или в 2,5 раза больше окружности Земного шара); ее сравнивают даже не с Землей или Солнечной системой, а, как минимум, с нашей Галактикой (Д. Уэст).

В связи с вышесказанным можно сделать два основных вывода:

Первое: разрешение экстраординарных ситуаций – типа COVID-19 и, тем более, обеспечение реального социального прогресса возможно только при полноценной реализации выявленных в современный период возможностей интегрального (т.е. социалистического, в своей сущности и основе строя – на его новом качественном этапе), а также формируемого на его основе интеграционного менеджмента, позволяющего обеспечить позитивные результаты от деятельности индивидов и организаций для всех их контрагентов: граждан, государства, экономики и бизнеса. Также жизненно необходимо восприятие продуктивных возможностей и инструментов, характерных для рыночно-капиталистической экономики (как это сделал капитализм по отношению к советскому строю в ХХ столетии). Все это должно опираться, помимо использования современных технологических, организационных и иных возможностей, на исторически сложившиеся традиции и устои. В частности, в современном российском обществе, во многом «благодаря» ситуации с COVID-19, ярко проявилась приверженность населения к социалистическим и традиционным ценностям, что и является, пожалуй, главным позитивным фактором при решении актуальных общественных проблем в ближайшем и отдаленном будущем.

Второе: Интегральный подход в анализе и разрешении разнородных социально-личностных проблем (в том числе – в целеполагании и управленческо-менеджиарной деятельности), предполагает использование ментально-творческого потенциала человеческих личностей, прежде всего, не на цели удовлетворения гипертрофированного эгоцентризма и стремления к наживе, а на обеспечение потребностей людей на гуманистической и творческой основе, опираясь на реальные возможности человеческого интеллекта, при его адекватном формировании в процессе воспитания и образования. В реальности, в сложившейся социально-экономической практике мы используем доли процента от истинного когнитивно-гуманистического потенциала человека (проще говоря, применяем возможности мозга «на уровне мозжечка») именно этот дисбаланс лежит в основе пагубной модели социальной организации, которая сейчас является господствующей. Применительно к ситуации вокруг COVID-19, примитивизм современной системы управления не позволяет даже сформулировать задачу учета ряда фундаментальных ближайших и отдаленных последствий принимаемых решений для благополучия и устойчивости социоэкономических систем; в частности, это относится к кардинальному повышению смертности при масштабном падении общественного производства — его снижение на 10% приводит, как правило к увеличению общей смертности на 2% (С.Б. Переслегин); однако данная проблема даже не ставится (!) в повестку дня деятельности официальной власти. При подобных удручающих обстоятельствах процветают, как правило, те индивиды, которые склонны к манипулятивному и агрессивному типу деятельности, активно встраиваясь в «пищевые цепочки» — как индивидуально, так и на специфической коллективистской (стайной) основе; в большинстве своем категория т.н. «успешных людей» состоит из подобного рода типажей. Это и есть антименеджеры, которые, по отношению к здоровым клеткам общества (некорпорированным в их сообщество) гражданам закономерно выступают в виде «раковой опухоли». Нивелированию этих и иных изъянов, свойственных человеческой личности и провоцированию развития социалистических начал, как следует из вышеизложенного, призван интегральный подход в общественной организации и управлении, который существует уже – в достаточно проявившихся и продуктивных формах в странах – лидерах мирового социохозяйственного развития, прежде всего, в Китае. Воспринять и творчески развить данный опыт вполне возможно в относительно короткие исторические сроки, особенно в странах, уже имеющих собственный опыт и достижения в построении подобной социальной организации. Россия среди них, думается – в числе первых.

 

И за этим будущее.

Голосование: 
Vote up!
Vote down!

Points: 0

You voted ‘up’